Часть 12

Первое, что ощутил Су Бон проснувшись — это запах. Запах дыма, пролитого алкоголя и чего-то кисло-сладкого, что давно уже должно было выветриться, но въелось в шторы, в кровать, и по ощущениям в его собственную кожу. Веки были тяжёлыми. Он с трудом разлепил их, и в комнату тут же хлынул серый, безжалостный утренний свет, заставивший его зажмуриться и выругаться сквозь зубы. Голова не просто болела. Она трещала по швам. Каждая попытка пошевелиться отдавалась новой болью. Он медленно, очень медленно повернул шею — мышцы застонали от протеста — и уставился на прикроватную тумбочку. Электронные часы моргали алыми цифрами: 8:47. — Чёрт, — выдохнул он, и собственный голос показался чужим. Су Бон никогда не просыпался так рано. Никогда. Если только не планировалось чего то важного — съёмки, интервью, концерт. Но сейчас… Сейчас важного не было. Не было ничего, кроме пустоты и этого глухого, ноющего чувства, которое поселилось в груди несколько недель назад и никак не желало уходить. Он тяжело вздохнул — выдох получился дрожащим, словно он тащил на себе мешок с кирпичами. Опираясь на дрожащие руки, Су Бон с трудом приподнялся, свесил ноги с кровати. Пальцы босых ног коснулись холодного пола, и эта ледяная вспышка немного прояснила сознание. Встать оказалось сложнее. Он поднялся, мир вокруг качнулся и поплыл. Су Бон замер на секунду, позволяя телу привыкнуть к вертикальному положению, затем потянулся и, шаркая ногами, побрёл в сторону ванной. Первый же шаг оказался пыткой. Боль прострелила поясницу, плечи, и шею — всё тело ныло так, будто его всю ночь переезжал грузовик. Он чуть сморщился, но не остановился. Ванная встретила его полумраком и запахом застоявшейся воды. Су Бон подошёл к раковине, механически нажал на кран, но прежде чем умыться, поднял голову. Зеркало. Ошибка номер один. Бледное, осунувшееся лицо. Фиолетовые волосы, которые ещё пару месяцев назад были его гордостью, его визитной карточкой, сейчас выглядели как грязная тряпка — цвет почти полностью выцвел, уступив место безжалостной тёмной копне у корней. Мешки под глазами обвисли так, что в них можно было прятать мелкую монету. Щетина упрямо лезла вперёд, делая его похожим на бездомного, а не на человека, чьи фотографии ещё недавно украшали все новостные каналы. — Ты себя губишь, — прошептал он собственному отражению. В ответ оно лишь тупо уставилось на него грустными глазами. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой. С таким распорядком — клубы, наркота, алкоголь, бессонные ночи — он долго не протянет. Печень сдаст первой, потом сердце, потом разум. А может, наоборот. Разум уже сдавал. Иначе зачем он каждую ночь возвращается к этому? Су Бон рванул кран на полную, набрал ледяной воды в ладони и плеснул себе в лицо. Раз, второй, третий. Холод обжёг кожу, заставил глаза защипать, но это было хорошо. Это было хоть что-то живое. Он ещё раз ополоснул лицо, затем выключил воду и, не вытираясь, вышел в коридор мокрый, злой, и разбитый. Кухня встретила его апокалипсисом. Он замер на пороге, оглядываясь по сторонам, и внутри что-то сжалось от тошнотворного отвращения. Грязная посуда была везде. Она возвышалась в раковине гниющими башнями, стояла на столе, на барной стойке, даже на подоконнике. В тарелках засохла еда, на дне кружек появлялись подозрительные пятна плесени. Пепел, пустые бутылки, смятые упаковки от доставки — всё это превратило его квартиру в одну большую мусорку. Су Бон медленно прошёлся по кухне, заглядывая в шкафчики, выдвигая ящики. Ни одного чистого стакана. Он остановился у раковины, уставился на барную стойку, где между горой мусора одиноко лежал его телефон, и вдруг невесело усмехнулся. Вздохнув, Су Бон включил кран, наклонился и просто припал губами к потоку воды. Холодная, с привкусом металла и хлорки, она потекла по подбородку, по шее, за воротник футболки. Он пил жадно, пока лёгкие не потребовали воздуха. Отстранившись, Су Бон вытер рот тыльной стороной ладони. Стало чуть легче — тот неприятный, липкий вкус во рту немного ушёл. Но ненадолго. Он знал. Это был всего лишь временный эффект, иллюзия чистоты, которая рассеется через пять минут. Он уже собирался выпить ещё, когда тишину разорвал резкий, вибрирующий звук. Уведомление. Телефон на барной стойке зажужжал и засветился. Су Бон мрачно покосился на него, словно надеясь, что тот отключится сам собой, но сообщение продолжало висеть на экране, призывая к ответу. — Как же вы заебали, — устало бросил он в пустоту и всё же подошёл. Взял телефон в руки. Разблокировал. Открыл Instagram. И тут же пожалел об этом. Сообщения сыпались одно за другим. Фанаты писали странные тексты с сердечками и молитвами о том, чтобы он «вышел на связь». Многие интересовались, жив ли он вообще. Знакомые звали на новые тусовки. Рекламщики заваливали предложениями «выгодного сотрудничества», от которых хотелось блевать — не потому, что они были плохими, а потому, что самому себе он был уже противен. Су Бон пролистывал это всё пустым взглядом, не отвечая, не реагируя. Слишком много. Слишком громко. И тут прилетело новое сообщение. Он лениво скользнул взглядом по экрану. Тэри. Су Бон замер. Пальцы сами собой сжались вокруг корпуса телефона сильнее, чем следовало. Тэри. Его менеджер. Тот, кто уже чёрт знает сколько месяцев вытаскивает его из дерьма. Тот, кто прикрывает его задницу перед журналистами, перед продюсерами, перед всеми, кому есть до него дело. Тот, кто выбил ему этот чёртов «отпуск» — чтобы он восстановился, пришёл в себя, вернулся в медиа другим человеком. Сияющим, чистым, здоровым. А Су Бон вместо благодарности пропадал на вечеринках. Тонул в наркоте. Захлёбывался алкоголем. Игнорировал звонки. Игнорировал сообщения. Игнорировал его. А Тэри всё пытался. Каждый день. Каждое утро. «Как ты?», «Ты в порядке?», «Дай знать, что ты жив». Он прикрывал его, врал для него, выгораживал его имя перед теми, кто уже давно советовал разорвать контракт с этим никчёмным наркоманом. И Су Бону было стыдно. Эта мысль пронзила его острой, болезненной иглой. Ему правда было стыдно. Но легче от этого не становилось. А даже наоборот — становилось только тяжелее. Потому что стыд толкал его не к исправлению, а к новой дозе. Ещё одно уведомление. Он чуть не пропустил его среди других сообщений. Но когда увидел имя отправителя, в горле пересохло окончательно. Ген Су. Обычно Су Бон первым писал ему. Договаривался о новой дозе, о вип-комнате в его клубе. Ген Су был спасителем, другом — он давал то, что заставляло Су Бона чувствовать себя хотя бы на несколько часов живым, даже если понимал, что тому не стоит увлекаться этим дерьмом. Но сейчас Ген Су написал сам. Это было настолько неожиданно, что Су Бон даже растерялся. Он уставился на экран, прежде чем нажать на диалог. [Ген Су] Ну привет, вижу уже проснулся)) Как самочувствие? Смайлик. Этот дурацкий, издевательский смайлик. Су Бон скривился и начал печатать, пальцы дрожали и постоянно промахивались мимо букв. [Су Бон] Чувствую, что сейчас сдохну. Чё за убойную хрень ты мне вчера дал? Ответ пришёл почти мгновенно. [Ген Су] Хахаха, может, дело в том, что ты мешал всё, что только можно? Су Бон выругался сквозь зубы. Ген Су был прав — как всегда, чёртов ублюдок. Но признавать это вслух не хотелось. [Су Бон]   Возможно. Но похуй. Найдёшь на сегодня ещё что-нибудь? Несколько секунд тишины. Затем три точки, означающие набор текста. Су Бон смотрел на них так, будто от этого зависела его жизнь. Потому что, чёрт возьми, от этого и зависела его жизнь — или то, что от неё осталось. [Ген Су]   А вы разве с Нам Гю уже не помирились? Кстати, как он там? Стоп. Сердце пропустило удар. Затем забилось где-то в горле, часто, панически. Что? Нам Гю? Су Бон перечитал сообщение ещё раз. Третий. Четвёртый. Слова не менялись. [Су Бон]   Ты о чём? [Ген Су] Он что, не остался? Су Бон уронил телефон. Буквально — разжал пальцы, и тот с глухим стуком упал на столешницу. Он ничего не помнил. НИ-ХУ-Я. Ничего из того, что было вчера — после третьей дорожки, после четвёртой бутылки чего-то крепкого, после того, как сознание начало плавиться и течь сквозь пальцы. Провал. Полная, абсолютная тьма. И в этой тьме — ни единого намёка на Нам Гю. Ни длинных волос, ни знакомого голоса, ни этих тёмных глаз, которые преследуют его даже во снах. Телефон снова завибрировал — ещё одно сообщение. И ещё. Но Су Бон больше не смотрел на него. Ему было плевать на уведомления, на Ген Су, на Тэри, на весь этот грёбаный мир, который, казалось, решил добить его сегодня утром. Он медленно поднял голову и перевёл взгляд вперёд. В гостиную. Диван. Вот он — старый, поцарапанный, с вытертой обивкой. На этом диване он пил, курил и терял сознание бесчисленное количество раз за последние недели. И возможно на этом же диване... Су Бон заставил себя идти. Ноги стали ватными, непослушными. Каждый шаг давался с трудом — он хватался за косяки, за стены, за край стола, чтобы не рухнуть на пол. В груди разрасталась холодная, липкая паника, похожая на опухоль. Он шёл и шептал про себя: «Нет, нет, нет, это не может быть правдой». Потому что если правда — если Нам Гю действительно здесь, в его квартире, спит на его диване... То это значит, что вчера случилось что-то. А он этого не помнит. И от этого было страшнее всего. Су Бон вошёл в гостиную и остановился в метре от дивана. Воздух выбило из лёгких одним ударом. Нам Гю. Его длинные — чёрные, блестящие, даже сейчас, спутанные и небрежно разбросанные — волосы лежали на диванной подушке. Он спал, отвернувшись лицом к спинке дивана, и тихо, ровно дышал во сне. Его лицо было спокойным. Но даже сквозь это спокойствие читалась измождённость — румянец куда-то исчез, под глазами залегли тени, губы были сухими и потрескавшимися. Су Бон покачнулся и схватился за стену, чтобы не упасть. Он не мог отвести взгляд. Нам Гю. Здесь. В его квартире. Какого чёрта?! Он же ненавидит Су Бона. Сказал своим взглядом, глядя прямо в глаза ему, с отвращением, которое Су Бон запомнил на всю жизнь. И вот теперь этот человек спит на его диване, накрытый каким-то старым пледом, который Су Бон даже не помнил, что у него есть. В голове снова вспыхнули воспоминания — ужасные, режущие, живые. …Как Нам Гю отшатнулся от него тогда, прижав ладонь ко рту, и как после этого его вырвало. ...Как Су Бон стоял и смотрел на это, не в силах пошевелиться, и в груди что-то умерло навсегда.   ...Как он, шатаясь, плёлся до своей машины игнорируя всё.   ...Как сел за руль, уставился в лобовое стекло пустыми глазами и впервые в жизни заплакал — беззвучно, некрасиво, размазывая слёзы по щекам дрожащими пальцами.   ...Как он ехал домой и чуть не влетел в столб на одном из поворотов — рука скользнула по рулю, инстинкты отказали, и только чудо уберегло его от аварии.   ...Как ему было так плохо, так тошно, так пусто, что единственным выходом казалось — забыться. ...Как он сразу же после этого написал Ген Су, сменил направление с «домой» на «клуб» и влил в себя столько дерьма, что организм до сих пор пытается выжить.   Всё из-за Нам Гю. Су Бон знал это. Потому что стоило ему остаться трезвым — хотя бы на несколько часов — и перед глазами снова возникал Нам Гю. Его улыбка. Его волосы. Его голос. Его руки. Его взгляд. Всё это было повсюду — в памяти, в сердце, в той последней здоровой частице души, которую Су Бон ещё не успел убить наркотиками. И тот поцелуй. Тот ебучий поцелуй, за которым Су Бон зачем-то потянулся тогда. Он был просто отчаянным дураком, который думал: «А что, если?» «А что, если он позволит?» «А что, если он ответит?» «А что, если я ему небезразличен?» Он ответил. Но не так, как хотелось. А потом эта сцена с рвотой стала финалом. Последним доказательством того, что между ними всё кончено. Что Су Бон для Нам Гю — не человек, а отвращение. Животное. Мусор. И он решил: «К чёрту». К чёрту чувства, к чёрту надежду, к чёрту эту попытку быть кем-то. Он станет тем, кого в нём видят. Наркоманом и алкоголиком. Только вот сегодня утром реальность решила плюнуть ему в лицо. Нам Гю был здесь. Спал на его диване. И Су Бон не знал, что делать. Он стоял в гостиной, тяжело дыша, и смотрел на спящего мужчину, которого проклинал и желал одновременно. Руки дрожали. Губы онемели. Он чувствовал, как к горлу подкатывает спазм — тот самый, предвестник тошноты. Вкус желчи обжёг нёбо. Су Бон сделал шаг назад. Затем второй, третий, четвёртый — сначала медленно, потом быстрее, почти бегом. Врезался плечом в косяк, но не обратил внимания на боль. Схватился за стену. Пересёк коридор. Влетел в спальню и с размаху захлопнул за собой дверь. Прислонился к ней лбом и закрыл глаза. В груди колотилось сердце — так громко, что, казалось, его стук слышат все соседи. Дыхание сбилось, перемешиваясь с тихими, прерывистыми всхлипами, которые он пытался подавить, но не мог. Сбежать. Мне нужно сбежать. Прямо сейчас. Пока он не проснулся. Пока он не посмотрел на меня. Су Бон медленно сполз по двери вниз, сел на пол, обхватив колени руками, и уткнулся в них лицом. Он не знал, что делать. Не знал, как быть. Не знал, как смотреть в глаза человеку, который разрушил его до основания — не потому, что причинил боль, а потому, что заставил надеяться. Су Бон медленно уселся на холодный пол спальни, прижимаясь лбом к двери, и пытался просто дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Лёгкие наполнялись воздухом, но легче не становилось. Надо бежать. Да. Бежать. Прямо сейчас. Пока Нам Гю спит. Пока не открыл глаза. Пока не посмотрел на него этим взглядом — полным отвращения. Су Бон не выдержит этого снова. Он знал. Один раз уже чуть не убило. Второй просто добьёт. Но куда? И тут в голову пришла мысль. Ген Су. Это было так просто. Так привычно. Приехать, спрятаться в вип-комнате, чтобы через час весь сегодняшний кошмар растворился в наркоте. Су Бон сглотнул и, собрав остатки сил, поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — ноги дрожали, руки тряслись, но он заставил себя двигаться. Медленно, стараясь не шуметь, он приоткрыл дверь спальни. Коридор встретил его полумраком и тишиной — только из гостиной доносилось ровное, спокойное дыхание спящего Нам Гю. Су Бон крался по коридору. Каждый скрип половиц казался выстрелом. Он боялся даже дышать громче, чем нужно. Быстро скользнул на кухню — туда, где на барной стойке всё ещё лежал телефон, схватил его, и — обратно, в спальню. Вернувшись в комнату, Су Бон сразу открыл чат с Ген Су. На экране высветились сообщения. Тот что-то писал после того, как Су Бон бросил телефон на стол. Но сейчас было не до сообщений. Пальцы, всё ещё дрожащие, сами собой набрали номер. Он поднёс телефон к уху и одновременно, не отрываясь от разговора, начал шарить взглядом по комнате в поисках одежды. Гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. На шестом — взяли. — Танос? — голос Ген Су звучал непривычно. В нём даже сквозило беспокойство. — Ты в порядке? Су Бон закатил глаза, хотя собеседник этого не видел. Он уже стаскивал с себя вчерашнюю мятую футболку, одновременно пытаясь прижать плечом телефон к уху. — Не важно, — отрезал он. Голос сел, сорвался на хрип, но Су Бон не обратил на это внимания. — Ты сейчас в клубе? Я могу приехать? На другом конце повисла тишина. Такая тяжёлая, такая наполненная смыслом, что Су Бону захотелось заорать в трубку. Он натягивал чистую черную футболку. Джинсы нашлись на спинке стула, и он начал в них влезать, матерясь, потому что руки всё ещё плохо слушались. — Ген Су, — бросил он в трубку, когда молчание затянулось. — Ты меня слышишь? В голосе собеседника послышался смешок. Нервный, даже какой-то болезненный. А потом Ген Су заговорил, и каждое его слово было похоже на пощёчину. — Слышу, Танос. Слышу. Ты знаешь, сколько сейчас времени? — в голосе слышалась усталость. — Клуб закрыт. Я не там. Я дома. И знаешь что? Туда тебе не надо. Су Бон замер с одной ногой в джинсах. Нахмурился. В груди начало закипать раздражение. — В смысле — не надо? Ты сам мне всегда... — начал он, но Ген Су перебил. — Танос, послушай меня. Серьёзно. — Голос стал жёстче, потеряв ту былую насмешливость. — То, что ты сейчас пытаешься сделать... это не выход. Ты не можешь бежать от этого вечно. Ты и так уже сколько? — пауза. — Две недели? Три? Ты просыпаешься только для того, чтобы снова закинуться. А теперь у тебя есть шанс. Он здесь. Он пришёл. Ради тебя, придурок. Су Бон почувствовал, как кровь прилила к лицу. Ладонь, сжимавшая телефон, задрожала — теперь уже от злости. — Ты кто, мой психотерапевт? — прошипел он, застёгивая джинсы дрожащими пальцами. — Мне нужно... — Тебе нужно поговорить с ним, — перебил Ген Су. Спокойно, твёрдо, без капли привычного сарказма. — Просто поговорить, Танос. Как человек с человеком. Объясниться. Или хотя бы выслушать. Ты думаешь, он просто так приехал в клуб посреди ночи? Думаешь, ему было легко? Он... — Ген Су запнулся, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Он выглядел дерьмово. И он искал тебя. Су Бон замер. На секунду. Всего на одну. Но в этой секунде что-то внутри него дрогнуло — что-то, что он старательно закапывал в алкоголе и порошке последние недели. Но потом злость взяла верх. — Пошёл ты, — выплюнул он в трубку. — В какой момент ты решил поиграть в святого? — голос сорвался на крик, хотя в пустой квартире каждый лишний звук был риском. — Не лечи меня. Дай мне то, за чем я прихожу, или просто заткнись. На другом конце — тишина. — Как хочешь, Танос, — голос Ген Су стал отстранённым. — Но когда тебе снова нужна будет помощь  — не звони мне. Я не спасатель. И твоим личным нарко-барыгой я не наряжался. Короткие гудки. Ген Су сбросил звонок. Су Бон уставился на телефон, на потухший экран, и внутри всё кипело. Он хотел перезвонить. Хотел наорать. Хотел разбить телефон об стену. Он развернулся, сделал шаг, сжал пальцы так, что побелели костяшки... И остановился. А если он прав? Нет. Нет, блять. Неправ. Не может быть прав. Он не знает. Ничего не знает. Но к Ген Су теперь дорога закрыта. По крайней мере — на сегодня. А Нам Гю там, в гостиной. Спит. Су Бон провёл дрожащей рукой по волосам, взлохматил их ещё сильнее. В голове гудело. Вариантов было два: либо остаться и смотреть в лицо кошмару, либо... Второй вариант. Конечно, второй. Он лихорадочно пролистал список контактов, пропуская десятки имён и… Мин Су. Тот, кто никогда не лез в душу. Тот, с кем можно было просто молчать под музыку, не боясь, что тебя начнут «спасать». Су Бон открыл чат с Мин Су. Дрожащие пальцы набрали короткое сообщение: «Встретимся через полчаса в XXX» Отправил. Не дожидаясь ответа. Телефон в карман джинсов. Ключи с тумбочки. Кроссовки нашлись под стулом, и он запихнул в них ноги, не развязывая шнурки — лишь бы быстрее. А потом он просто бежал. На цыпочках — через коридор, мимо гостиной, где на диване спал Нам Гю, и сердце на секунду пропустило удар, когда он мельком взглянул на него, после чего быстро себя отдернул. Не оборачиваться. Не смотреть. Не думать. В прихожей тишина. Выключенный свет. Су Бон нашарил ручку входной двели, повернул, потянул на себя. Холл. Лифт. Кнопка первого этажа. Он нажимал её несколько раз, будто это могло ускорить спуск. Когда лифт приехал, Су Бон быстро забежал внутрь и двери за ним закрылись. Он остался один в маленькой кабинке, глядя на своё отражение в зеркальных стенах. Бледный. Растрёпанный. Выйдя на улицу, холодный утренний воздух ударил в лицо. Свежий, резкий, отрезвляющий. На улице было ещё пустынно — редкие прохожие, редкие машины. Су Бон вышел из подъезда, глубоко вдохнул и направился к своей машине, припаркованной у тротуара. Он сядет за руль и уедет. Подальше отсюда. Подальше от Нам Гю. Подальше от всего, что может заставить его чувствовать. И пусть весь мир катится к чёрту. Он был готов умереть. Но только на своих условиях. Машина моргнула фарами, когда Су Бон нажал на брелок. Он открыл дверь, скользнул на водительское сиденье и на секунду замер, сжимая руль так, что побелели костяшки. Двигатель взревел. Су Бон резко выжал газ, и машина сорвалась с места. Мин Су ждал. А Нам Гю... Нам Гю остался там, на диване, в квартире, от которой Су Бон снова убежал. Как всегда. Как и прежде. Только вот однажды бежать будет некуда. Но сегодня — не тот день. Сегодня он ещё может позволить себе сбежать.

***

Мин Су сидел в клубе, и единственное, чего ему хотелось — это оказаться где угодно, только не здесь. Музыка гремела так, что вибрировало в грудной клетке. Басы били по ушам, мешаясь с криками, смехом и звоном стаканов. Вокруг, в вип-ложе, толпились какие-то совершенно незнакомые люди — парни и девушки, чьи лица сливались в одно пьяное, размазанное пятно. Кто-то целовался в углу, кто-то уже откровенно клевал носом, уронив голову на стол, а кто-то громко спорил о том, что вообще не имело значения. Девушка слева от Мин Су громко смеялась над чем-то, что сказал её парень, и этот смех резал слух своей наигранностью. Мин Су ненавидел такие места. Всегда ненавидел. Слишком шумно. Слишком тесно. Слишком фальшиво. Все эти улыбки, которые не значат ровным счётом ничего, все эти разговоры, которые забываются через пять минут, все эти люди, которые делают вид, что им весело, хотя на самом деле они просто пытаются заполнить пустоту внутри. Как и Су Бон. Как и он сам, если честно. Но Мин Су оказался здесь только из-за одного человека. Из-за Су Бона. Когда сегодня утром пришло сообщение — просто адрес и всё, без единого лишнего слова — Мин Су сразу понял: дела будут плохи. Он знал это по тому, как дрожали пальцы, когда он открывал уведомление. Знал по тому пустому, выжженному чувству в груди, которое появлялось каждый раз, когда Су Бон снова пропадал где-то. Знал, потому что это было уже не в первый раз. Он знал про то, что случилось между Су Боном и Нам Гю. Знал всё. Мин Су не был там, но Ген Су рассказал. В красках. Со всеми деталями, от которых хотелось выть. А потом Су Бон плакал в машине. Впервые за много лет. С тех пор, как умер дедушка. С тех пор, как он сбежал из того дома, который никогда не был ему домом. Мин Су знал, как друг пытается забыть это всё. Сначала алкоголь — просто чтобы уснуть, чтобы не думать. Потом лёгкие таблетки — чтобы голова перестала гудеть от воспоминаний. Потом уже серьёзные дорожки — чтобы вообще ничего не чувствовать. И с каждым днём — всё глубже. Всё безнадёжнее. Сколько раз уже Мин Су и Ген Су вытаскивали Су Бона из разных клубов. Из драк, где он лез на кого-то с кулаками, потому что кто-то случайно задел его плечом. Из передозов, когда он лежал в туалете какого-то грязного заведения, и его тело выгибалось, а глаза закатывались, и Мин Су впервые в жизни думал, что сейчас придётся вызывать скорую, а потом он услышал «нет, не надо, всё нормально», хотя нормально не было ничего. Из грязных квартир, где пахло потом, грязным постельным бельём и чем-то сладковато-химическим, от чего у Мин Су самого начинало мутить. Сколько раз они отвозили его домой, укладывали в кровать, сидели рядом, пока тот не засыпал беспокойным, прерывистым сном? А иногда — когда Су Бон начинал нести откровенный бред, слова, от которых кровь стыла в жилах — приходилось не просто везти, а успокаивать. Держать за плечи, трясти, говорить «эй, ты здесь, ты в порядке, посмотри на меня», пока он не переставал кричать или, что было страшнее, плакать. Один раз они с Ген Су буквально вырвали его с того света. Мин Су до сих пор не любит вспоминать этот вечер. Су Бон тогда сидел на подоконнике открытого окна на десятом этаже. Медленно, спокойно болтал ногами. Ветер трепал его выцветшие фиолетовые волосы, и на лице было такое выражение... Мин Су не может подобрать слово. Пустое? Смирившееся? Слишком спокойное? Слишком правильное для человека, который собрался сделать что-то непоправимое. «Я просто хочу проветрить», — сказал Су Бон, когда они ворвались в комнату. Голос был ровный, будничный, как будто он обсуждал погоду. Ген Су тогда схватил его за руку и дернул внутрь с такой силой, что они оба упали на пол. А потом Су Бон лежал на ковре и смотрел в потолок пустыми глазами и говорил уже не про Нам Гю. Он говорил про родителей. Мин Су знал про родителей Су Бона. И Ген Су знал. Это была та тема, которую они никогда не обсуждали вслух, но которая висела между ними всегда — тяжёлая, тёмная, как старая рана, которая никогда до конца не заживёт. Жестокие люди. Такие, от которых маленький мальчик учился прятаться в шкафу и не дышать громко. Научился определять, когда отец пришёл пьяный, по тяжёлым шагам в коридоре. Научился не плакать, потому что если заплачешь — будет только хуже. Научился смотреть в стену пустым взглядом, пока мать кричит что-то обидное, несправедливое, то, что нельзя говорить своему ребёнку. Они сделали с ним столько всего, что Су Бон до сих пор вздрагивает, когда кто-то резко поднимает руку. Он маскирует это, делает вид, что просто отвлёкся, но Мин Су видит. Мин Су всегда видел. Они не заслуживали называться родителями. А потом умер дедушка. Единственный, кто его любил по-настоящему. Единственный, кто заслонял его от всего этого дерьма. Единственный, кто дарил ему тепло, которого так не хватало. И Су Бон замкнулся. Совсем. Ушёл в себя, в эту темноту, из которой, казалось, нет выхода. Перестал есть. Перестал выходить на улицу. Мог смотреть в одну точку часами, и Мин Су сидел рядом и не знал, что сказать. И только музыка, рэп, сцена — всё это вытащило его тогда. Су Бон начал писать тексты. Злые, полные боли, но такие настоящие. Потом записи. Потом первые выступления в маленьких клубах. Он начал сиять. Стал тем, кем стал. Улыбался по-настоящему — редко, но искренне. Жил. Дышал. Мечтал. А сейчас? Сейчас он не сиял. Сейчас он гнил. Прямо на глазах. В точности, как тогда — когда жил с родителями. Мин Су сидел, вжавшись в самый угол дивана, и смотрел на Су Бона, который находился всего в паре метров от него. Фиолетовые волосы — точнее, то, что от них осталось — слиплись от пота и свисали грязными прядями. Футболка была мятой, джинсы — в каких-то пятнах. Он сидел за столиком, наклонившись над зеркальной поверхностью, и Мин Су видел, как тот привычным, почти механическим движением занюхивает очередную дорожку. Какого вещества — неизвестно. Да и не хотелось знать. Мин Су молчал. Ни слова. Ни намёка. Ни попытки остановить. Потому что, когда они встретились сегодня утром, Су Бон посмотрел на него тяжёлым, мутным, красным взглядом и сказал прямо, чётко, без намёков: — Слушай сюда. Если начнёшь меня попрекать, читать нотации, говорить «ты себя губишь» и всё такое... будет очень плохо. Понял? Он не улыбнулся. Сказал это совершенно серьёзно, и в его голосе не было ни капли обычной игривости. Как именно плохо, Мин Су решил не узнавать. За друга и так было страшно. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Так что он просто кивнул. Проглотил ком в горле. И пошёл следом, как тень, как собачка, которая не может ничего сделать, но хотя бы присутствует рядом. И вот теперь они здесь. В этом аду из музыки, яркой мигалки и чужого, фальшивого веселья. А Су Бон занюхивает очередную дозу, и его пальцы слегка дрожат, и он улыбается сам себе чему-то, и Мин Су ничего не может с этим поделать. Ничего. Ни хера. Он вынырнул из мыслей, когда почувствовал, как чья-то рука вцепилась в его запястье и резко дёрнула вверх. — Let’s go! — голос Су Бона был громким, возбуждённым, почти счастливым. — Хватит тут киснуть, как старик! Су Бон, широко улыбаясь — слишком широко, слишком ярко для человека, который меньше минуты назад занюхивал дорожку — тащил его из вип-ложи в главный зал, на танцпол. Мин Су не верил этой улыбке. Ни на секунду. Она была фальшивой. Растянутой, неестественной. Глаза при этом оставались пустыми — они не улыбались, они просто смотрели. И это было страшнее всего. Но Мин Су позволил увести себя. Потому что что ещё оставалось делать? Сопротивляться? Бесполезно. Кричать? Не услышат. Уйти? Не может. Не сейчас. Танцпол встретил их волной душного воздуха, мельканием светодиодных фонарей, которые слепили глаза, и сотнями тел, которые двигались в едином бешеном ритме. Люди вокруг танцевали, толкались, смеялись, обнимались — жили своей беззаботной, дурацкой жизнью. Су Бон сразу влился в толпу. Задвигался в такт музыке, запрокинул голову, раскинул руки. Мин Су, чтобы не расстраивать друга — хотя какая разница, расстроится он или нет, он всё равно через полчаса ничего не вспомнит — начал подтанцовывать. Криво улыбаясь. Делая вид, что ему весело. Он двигался неловко, сбиваясь с ритма, потому что всё его внимание было приковано к Су Бону. К тому, как тот смеётся — на грани истерики. Как запрокидывает голову — вены на шее напрягаются. Су Бон, впрочем, ничего не замечал. Он вообще сейчас мало что замечал. Зрачки были расширены, движения — резкими, немного дерганными. Он был здесь физически, но где-то мысленно уже далеко. «Надо что-то делать», — думал Мин Су, двигаясь в такт музыке, и эти мысли с каждым ударом баса становились громче. — «Надо как-то помочь. Поговорить с ним. По-настоящему. Пока не поздно. Пока он совсем не ушёл в это дерьмо». Они ведь не могут всю ночь здесь провести, да? Они не могут просто так взять и протанцевать до утра, а потом разойтись, и чтобы всё было нормально? Мин Су уже с самого утра таскался за Су Боном по всяким квартирам и закрытым клубам. Они встречали то одного, то другого — подозрительных типов с тяжёлыми взглядами, от которых пахло дешёвым пойлом, табаком и чем-то более тяжёлым, химическим, что оседало на зубах противным привкусом. Они были в какой-то квартире, где все окна были зашторены, и даже днём царил полумрак. Там кто-то громко спорил из-за денег, а девушка в углу плакала и никто не обращал на неё внимания. Потом в другом месте — полуподвал с низким потолком, где Су Бон с кем-то обменялся парой слов и маленьким пакетиком, который сразу исчез в кармане. Мин Су старался не вникать. Не лезть. Не задавать вопросов, на которые не хочет знать ответы. Но он видел. Всё видел. И это жгло изнутри. Ему было больно. Физически больно. До тошноты, до головокружения, до желания заорать: «Остановись! Посмотри на себя! Ты же умираешь!» Смотреть, как друг, которого он знал ещё светлым, улыбчивым мальчишкой, который мог часами рассказывать о музыке, о рифмах, о том, как здорово однажды выступить на большой сцене — сейчас рассыпается на куски. Медленно. Неотвратимо. И ведь Мин Су понимал: если бы Су Бон не бежал от проблем — как он любил это делать с самого детства — а просто поговорил с Нам Гю… то ничего бы этого не было. Ни клубов. Ни наркотиков. Ни этих бессонных ночей, когда Мин Су сидит и ждёт сообщения «я в порядке», а его нет. Но Су Бон предпочитал убегать. Всегда. От родителей — в музыку. От музыки — в бутылку. От бутылки — в порошок. От порошка — уже некуда. И сейчас он просто бегал по кругу. В этой петле, которая затягивается всё туже, и Мин Су стоял рядом и не мог её разорвать. Внезапно кто-то сзади толкнул Мин Су. Несильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие в этой толпе. Он сделал шаг в сторону, потом ещё один, пытаясь удержаться. Плечо задело чью-то спину, кто-то локтем ткнул в бок, девушка с розовыми волосами сказала «эй, осторожнее», хотя это был не его косяк. Его понесло. Постепенно, шаг за шагом, его относило всё дальше и дальше от того места, где остался Су Бон. Он пытался пробиться обратно, но безуспешно. Когда Мин Су наконец выбрался на пространство у стены, где стояли высокие столы с пустыми стаканами и пепельницами, он оглянулся на танцпол. Су Бон был в самом центре. Танцевал с какими-то парнями и девушками, улыбался, кричал что-то неслышное сквозь музыку. Живой. Возбуждённый. В своей стихии. Мин Су выдохнул. Прямо вслух, тяжело, как после длинной пробежки. Лучше так — пусть хоть что-то, кроме наркоты. Пусть танцует, пусть двигается, пусть чувствует своё тело, пусть вспотеет, пусть устанет. Лучше уж это, чем сидеть в вип-ложе и запивать всё алкоголем, пока Мин Су бессильно смотрит со стороны и считает, сколько ещё бутылок он откроет, прежде чем вырубится. Пока Су Бон на танцполе, можно отойти. На минуту. Подышать. Прийти в себя. Например, в туалет. Мин Су начал пробираться сквозь толпу. Это было как плыть против течения в бурной реке — его толкали, задевали, кто-то случайно наступил на ногу. Он двигался между вспотевшими, пьяными, счастливыми телами, и каждый его шаг давался с трудом. Туалет находился в конце длинного коридора. Здесь музыка была тише, свет — тусклее, а воздух — тяжелее, пропитанный дешёвым парфюмом и чем-то ещё... Мин Су толкнул дверь. Шагнул внутрь. И сразу пожалел. У раковин стояли трое парней. И выглядели они... ну, не очень дружелюбно. В чёрном. У двоих — короткие стрижки, у третьего — лысина. Лица тяжёлые, с глубоко посаженными глазами. Такие, с которыми лучше не пересекаться не только в тёмных переулках, но и вообще нигде. Когда дверь за спиной Мин Су закрылась с глухим стуком, все трое как по команде обернулись и уставились на него. Четыре секунды тишины. Может, пять. Мин Су сглотнул. Ком в горле стал размером с кулак. Руки сами собой затряслись, и он сунул их в карманы, чтобы этого не было видно. — Чё надо? — бросил один из них, самый крупный, с бритой головой и татуировкой на шее. Голос низкий, хриплый. — Н-ничего, — выдавил Мин Су. Голос дрожал, сколько он ни пытался его контролировать. — Просто... руки помыть. Повисла неловкая пауза. Парни переглянулись. Тот, с татуировкой, хмыкнул и отвернулся. Мин Су, стараясь не трястись — но трясло всё, колени, пальцы, даже челюсть немного — прошёл к раковине, которая была подальше от них. В самом конце, у стены. Включил воду. Начал медленно, судорожно намыливать руки. Главное — не смотреть на них. Главное — делать вид, что ничего не происходит. Главное — не привлекать внимания. Но уши он не мог закрыть. Они говорили вполголоса. Но в относительной тишине туалета — с заглушённой клубной музыкой, без криков и смеха — кое-что можно было разобрать. Было что-то про долги, наркоту, репер какой-то, и что-то еще, что Мин Су не расслышал. А в конце… убить. Мин Су замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, часто, хаотично, как птица в клетке. Руки замерли под струёй воды. Мыло мылилось само собой, но он перестал его смывать. О ком они говорят? Нет. Не может быть. Не про Су Бона. Пожалуйста. Только не про Су Бона. — ...забыл, кто ему дорогу открыл... — бубнил второй, тот, с лысиной. — ...теперь пусть расплачивается. Как договаривались. — ...а если нечем? — спросил третий, самый молодой на вид. — Не чем? — Татуированный усмехнулся. — Наши проблемы? Нет. Это его проблемы. Мин Су почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Прямо по-настоящему. Он вцепился в край раковины, чтобы не согнуться пополам. Задолжал. Расплачиваться. Он попытался вспомнить, не говорил ли Су Бон чего-то про долги. Не жаловался ли. Не просил ли денег. Но нет. Ничего. Может, просто не хотел втягивать? Может, думал, что справится сам? Или вообще не придавал значения, пока не стало поздно? — Ладно, — сказал татуированный, отряхивая руки. — Хватит трепаться. Пойдём найдём его. Чего тянуть. Они двинулись к выходу. Мин Су замер, не дыша. Смотрел в одну точку, надеясь, что они вообще забыли о его существовании. Слава богу, им было плевать. Парни вышли. Дверь закрылась.  Мин Су ещё несколько секунд стоял, сжимая край раковины побелевшими пальцами. Потом медленно выключил кран. Поднял голову. Посмотрел в зеркало. На него смотрел трус. Маленький, испуганный человек с дрожащими губами и расширенными от ужаса глазами. Человек, который сжимает край раковины так, что костяшки побелели. Человек, который боится собственной тени. «Ты ужасный друг», — подумал он, глядя в своё отражение. — «Ты знал, что он себя губит, и ничего не сделал. Ты просто шёл следом и кивал. Ты мог отвлечь его, поговорить, может, даже силком увести отсюда, но ты струсил. Потому что он сказал «будет плохо», а ты испугался». Он ведь мог найти другие способы отвлечь Су Бона от этого всего. Не водить его по клубам, не давать унюхиваться наркотиками. Мог просто... просто посидеть с ним дома. Вспомнить старые времена. Показать старые записи. Поговорить о музыке. Обо всём, кроме Нам Гю. Но нет. Он повёлся на угрозу. Пошёл на поводу. Струсил. Как всегда. И теперь... И тут вдруг Мин Су вспомнил, что они еще упоминали. Волосы. Чертовы фиолетовые волосы. Всё сложилось в голове, как пазл, который он не хотел собирать. Рэпер. Фиолетовые волосы. Задолжал. Это Су Бон. Те ребята говорили о Су Боне. Су Бон кому-то должен. И эти люди — не те, с кем можно договориться по-хорошему. Судя по их лицам, по голосам, по тому, как они переглядывались... Мин Су рванул из туалета быстрее, чем когда-либо в жизни. Он вылетел в коридор так, что дверь чуть не слетела с петель. Плечом врезался в стену, не заметил боли. Пробежал мимо танцпола, врезаясь в людей, расталкивая их локтями, даже не извиняясь — ему было плевать. Глаза лихорадочно шарили по залу. Синяя вспышка — красная — зелёная — лица, лица, лица, ни одного знакомого. Где? Где Су Бон? На танцполе его не было. Там, где он стоял несколько минут назад, теперь танцевали другие. Мин Су обежал танцпол по периметру. Заглянул в каждый угол. Нет. В вип-ложе, где они сидели раньше, теперь была компания других людей — кто-то сидел на том самом месте, где недавно был Мин Су, и хохотал во всё горло. Нет. У барной стойки. Толпа, очередь из жаждущих, бармен мелькает бутылками. Мин Су встал на цыпочки, вытянул шею. Нет. Нигде. Паника накрыла его с головой. Руки задрожали сильнее. Дышать стало трудно. Он оббежал весь второй этаж. Заглянул в каждый уголок, за каждую колонну, даже заглянул в женский туалет — но его выгнали, и правильно сделали. Су Бона не было. Нигде. Мин Су спустился обратно на первый этаж, к самому выходу из клуба. Здесь толпа была чуть поменьше, дышалось легче — но ненамного. И тут он их увидел. У выхода. Су Бон — его фиолетовые волосы сложно было не узнать даже в полутьме — шёл к выходу вместе с той самой компанией. С тремя парнями из туалета. Сердце Мин Су ухнуло куда-то в пятки и там застыло ледяным комком. «Нет, нет, нет, нет, нет», — пульсировало в голове в такт с каждым шагом. Он видел, как один из парней — тот, с татуировкой на шее — положил руку на плечо Су Бона. Жест выглядел почти дружеским. Почти. Но Мин Су видел, как пальцы впились в плечо чуть сильнее, чем надо. Видел, как Су Бон слегка напрягся, но не сбросил руку. Видел, как они все вместе выходят на улицу. — Нет, — прошептал Мин Су. Громче: — Нет! Он бросился к выходу. Расталкивая всех на своём пути. Кто-то сказал «эй, осторожнее», кто-то выругался, но он не слышал. Выбежал на улицу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо — свежий, резкий, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Небо было тёмным, без единой звезды. Фонари тускло освещали парковку. Впереди, метрах в пятидесяти, Мин Су увидел, как парни с Су Боном сворачивают за угол соседнего дома. Туда, где темно, где нет камер, где глухие стены и мусорные баки. Мин Су встал как вкопанный. Посередине тротуара. Прохожие обходили его стороной. Что делать? Что, блять, делать?! Он — слабый. Мелкий. С кулаками, которые ни разу в жизни никого не били. Он даже кричать громко толком не умеет — голос садится после двух фраз. Что он может сделать против троих здоровых мужиков, у которых на шее татуировки а в карманах стопудов оружие. Ничего. Абсолютно ничего. Если он пойдёт туда — его просто отшвырнут, как надоедливую муху. Или хуже. И тогда Су Бону точно никто не поможет. Надо кого-то звать. Надо найти помощь. Но кого? Ген Су? Да. Ген Су. Он знает таких людей. Он может... Дрожащими руками Мин Су достал телефон. Пальцы плохо слушались — экран меркал перед глазами, иконки расплывались. Он нажал на контакт «Ген Су» с третьего раза — первый раз промахнулся, второй раз нажал на что-то другое, телефон завибрировал, открывая ненужное приложение. — Давай, давай, давай, — шептал он, поднося телефон к уху. Гудки. Один. Ген Су, возьми трубку, пожалуйста, пожалуйста... Два. Мин Су обернулся на переулок. Там было тихо. Слишком тихо. Ни криков, ни шума драки — но это почему-то пугало ещё сильнее. Три. — Давай... — Алло? — голос Ген Су звучал сонно и устало. Как у человека, которого разбудили посреди ночи. — Ген Су! — выпалил Мин Су. Голос дрожал, срывался, звучал выше обычного. — Ген Су, слушай, тут такое... — Тихо, тихо, — Ген Су зевнул. — Чего орёшь? Пожар? — Су Бон! — слова вылетали комками, он не мог их контролировать. — Его какие-то парни увели... Они в туалете говорили... Я слышал... Трое, здоровые такие, с татухами... Они сейчас за угол свернули, и он с ними, и я не знаю, что делать! На том конце — тишина. Ген Су молчал так долго, что Мин Су уже подумал — связь прервалась. — Ген Су? Ты слышишь? — Слышу, — голос Ген Су стал напряжённее. Исчезла сонливость, появилась сталь. — Ты уверен, что про Су Бона? — Да! — Мин Су чуть не плакал. — Ген Су, ты должен что-то сделать! Я не могу, я один, они трое, я... — Слушай сюда, — перебил Ген Су. Голос стал спокойным, почти безразличным. — Я не полезу в это дерьмо, понял? Мин Су замер. Внутри всё оборвалось. — Ч-чего? — выдавил он. — Я сказал: не полезу, — голос Ген Су звучал холодно, отстранённо. — Я не знаю, кому и сколько он должен. Это его дела. Он взрослый человек. — Но он же... он же твой друг! — Мин Су почти кричал в трубку, но не мог повысить голос — страх перекрывал горло. — Ты не можешь просто взять и... — Могу, — жёстко отрезал Ген Су. — И сейчас именно это и делаю. Ты знаешь, сколько раз я его вытаскивал? Сколько раз я рисковал своей шеей ради него? И что в итоге? Он всё равно каждый раз возвращается в это дерьмо. Мин Су закусил губу. Он знал. Знал, что Ген Су прав. Но это не делало слова менее болезненными. — Я не прошу тебя рисковать шеей, — почти шёпотом сказал Мин Су. — Я прошу... я не знаю... помочь. Что-нибудь придумать. Ты же всегда что-то придумываешь. — Не всегда, — вздохнул Ген Су. В его голосе проскользнула усталость. — Слушай, Мин Су... я понимаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но я правда не знаю, что делать в этой ситуации. Я даже не знаю, кто эти люди. А лезть в чужой разбор вслепую — это самоубийство. Мин Су почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Но что тогда делать? — голос сорвался. — Что мне делать, Ген Су?! Он там, с ними, в тёмном переулке, а я... я даже подойти боюсь! Ген Су молчал. Секунду. Две. Три. — Слушай, — сказал он наконец более мягким голосом. — Есть один вариант. Не уверен, что он сработает, но... — Какой? — перебил Мин Су, вытирая лицо дрожащей рукой. В трубке повисла тишина. Мин Су смотрел на переулок, где скрылся Су Бон, и внутри у него всё сжималось от ужаса. — Сейчас, — голос Ген Су снова стал деловым. — И... Мин Су? — Да? — Держись там. И будь осторожен. Если что — пиши. Я, может, и не полезу в разборки, но... если ты попадёшь в беду, я приеду. Обещаю. Мин Су хотел сказать что-то в ответ — спасибо, или «да пошёл ты», или просто «хорошо». Но не успел. Ген Су сбросил. Мин Су убрал телефон от уха и уставился на экран. Через несколько секунд пришло сообщение. Один контакт. Он смотрел на эти десять цифр, и пальцы не слушались. Надо звонить. Сейчас. Быстро. Пока не поздно. Он нажал на номер. Гудки пошли один за другим. Долгие, тягучие. Каждый из них растягивался в вечность. — Давай... давай... возьми трубку... — шептал Мин Су, глядя в сторону переулка. Там по-прежнему было тихо. Гудки шли. Четвёртый. Пятый. Шестой. Мин Су уже думал, что никто не ответит. Что всё кончено, и Су Бону никто не поможет, и он, Мин Су, просто трусливо стоит посреди улицы и... Щелчок. — Алло? Мин Су сделал глубокий вдох. Выдохнул. Слёзы снова навернулись на глаза, но он их сдержал. — Нам Гю… *** Нам Гю сидел на диване и нервно стучал ногой по полу.  Этот звук уже бесил его самого. Он слышал его, хотел остановиться, но не мог. Потому что внутри всё кипело и тряслось, и нога просто жила своей жизнью. С утра, когда он только проснулся, всё было ещё терпимо. Он даже не сразу понял, где находится. Голова была тяжёлой, тело ломило после дурацкого дивана, но в целом — нормально. Потом он огляделся. Грязная комната, разбросанные вещи, пустые бутылки, все это вызывало отвращение. Недолго думая, он встал и быстро направился в спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Он ожидал увидеть там Су Бона — спящим, сонным, растрёпанным. Может, даже улыбнуться удастся. Может, сказать что-то смешное, чтобы разрядить обстановку. Может, наконец спросить: «Как ты?» Но… никого. Комната была пустой. Нам Гю замер в дверях. Смотрел на кровать — одеяло скомкано, подушки разбросаны, простыня свисает на пол. И вещи. Футболка на полу — та самая, в которой Су Бон был вчера. Джинсы на спинке стула. Значит, он переоделся. И ушёл. Нам Гю медленно вошёл в комнату. Потрогал скомканное одеяло — холодное. Давно уже холодное. Су Бона не было здесь минимум несколько часов. Он сто процентов видел, что Нам Гю здесь. На диване. Проходил мимо него, пока выходил из квартиры. Не мог не заметить — Нам Гю занимал этот дурацкий диван почти целиком, его даже не обойти было без скрипа половиц. Он конечно понял, что что-то произошло. Что Нам Гю приехал. Что остался. Значит, было зачем. И всё равно сбежал. Просто взял и свалил. Не захотел поговорить. Не захотел разбираться. Не захотел даже попытаться. Как будто Нам Гю — это какая-то проблема, от которой надо избавляться. Как будто его присутствие — это наказание. И это пиздец как расстраивало. Нам Гю сел на край кровати. Опустил голову. Смотрел в пол. Внутри всё сжималось. Он чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Как хочется заорать или заплакать, или разбить что-нибудь об стену. Потому что сколько можно, блять? Он уже хотел сдаться. Плюнуть на всё. Забить. Встать, уйти, забыть этот адрес, забыть этого человека, забыть всё, что между ними было. Не надеяться. Не ждать. Просто жить дальше. Но он не мог. Потому что какая-то глупая, отчаянная часть внутри него всё ещё цеплялась. Нам Гю быстро себя одёрнул. Встряхнул головой. Встал с кровати. Он помнил, каким был Су Бон раньше. Весёлым. Он выходил на сцену — и весь зал замирал. Он улыбался — и у людей поднималось настроение. Он говорил о музыке — и его глаза горели так, что можно было греться об этот свет. И он знал — от Ген Су, как Су Бон справляется с болью. Алкоголь. Клубы. Наркота. И побег. И сейчас он сбежал от Нам Гю. Потому что это было проще, чем остаться и разбираться. Так что, если подумать, это даже было ожидаемо. Нам Гю должен был предвидеть. Должен был понять ещё вчера, когда тащил его из клуба, что утром Су Бон исчезнет. Но всё равно больно. И бесит. Нам Гю вернулся в гостиную. Посмотрел на диван, где провёл ночь. Потом на часы. Почти два часа дня. Нам Гю не знал, что делать. Ждать? Верно. Это его квартира, рано или поздно он вернётся. Не может же он вечно шляться по клубам? Но нихуя. Прошли часы. Нам Гю решил не сидеть без дела. Потому что сидеть и смотреть на грязные стены было невыносимо. Он начал прибираться. Сначала собрал пустые бутылки — их было штук двадцать, не меньше. Положил их в пакет, вынес на лестничную клетку. Потом взялся за посуду. В раковине громоздились горы тарелок, кружек, кастрюль. Кое-где уже завелась плесень. Он вздохнул, засучил рукава и начал мыть. Тёплая вода и запах моющего средства немного отвлекали его от всего происходящего. Он вытер посуду, расставил её по шкафам. Нашёл чистое полотенце — чудо, вообще что нашлось — и повесил в ванной. Потом заказал еду. Поел один за столом, за которым, наверное, никто нормально не ел уже несколько недель. Еда была безвкусной, но он всё равно проглотил, потому что организм требовал. Потом помылся. Нашёл чужой гель для душа. Чувствовал себя почти как дома, только дом был чужой, и пахло здесь совсем не домом. Всё это время он то и дело поглядывал на телефон. Ни звонка. Ни сообщения. Ни хрена. Нам Гю пытался не думать. Но мысли лезли сами. А что, если он не вернётся? Что, если он решил, что лучше просто исчезнуть? Сменить номер, переехать, забыть всех? Такое бывает. Люди так делают. А что, если он в каком-то клубе снова накидался и сейчас лежит неизвестно где, и никто ему не поможет? А что, если с ним что-то случилось? Нам Гю злился на себя за эти мысли. Потому что они были глупыми. Но от этого не становилось легче. Прошли часы. День, который начинался с надежды, превратился в бесконечное ожидание. Нам Гю переоделся в свою чистую одежду. Сидел на диване и смотрел на дверь. Время тянулось медленно. Потом стемнело. Нам Гю включил свет — тусклую лампу в углу. Она давала мало света, но хоть что-то. Он сидел на этом чёртовом диване, в этой чёртовой квартире, ожидая этого чёртового Су Бона. И к двенадцати ночи понял: сегодня он уже не придёт. Скорее всего. Нам Гю тяжело вздохнул. Встал. Нога затекла от нервного стука, но он даже не обратил внимания. Взял свои вещи — куртку, ключи, телефон. Направился к двери. На пороге обернулся. Он осмотрел квартиру. Старый диван, грязные шторы, гора мусора в углах, которую он сегодня разобрал, но легче от этого не стало. Возможно, это был последний раз, когда он здесь был. Возможно, он больше никогда не вернётся в эту квартиру. К Су Бону. Нам Гю вышел в подъезд. Захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Лифт спускался медленно. Нам Гю смотрел на своё отражение в зеркальных стенах — уставшее, растерянное, с тёмными кругами под глазами. Но что он мог сделать? Не сидеть же в чужой квартире вечно. На улице было холодно. Фонари тускло светили на пустую парковку. Ветер гнал по асфальту сухие листья. Где-то лаяла собака. Нам Гю дошёл до своей машины, открыл дверь, и сел на водительское сиденье. Схватился за руль. Облокотился головой об него. Закрыл глаза. Было безумно больно. Не физически — морально. Такая тупая, ноющая боль, которая сидит где-то в груди и не даёт дышать полной грудью. И страшно. Осознавать, что это, возможно, конец. Что сам Су Бон не хочет его видеть. Что тот день — тот дурацкий поцелуй, та реакция — так сильно разбили его, что он теперь в принципе не может находиться рядом с Нам Гю. Что ему противно. Отвратительно. Что он предпочёл сбежать, чем остаться и попытаться наладить. И как же Нам Гю ненавидел себя за тот день. Он помнил всё. До мельчайших подробностей. Потому что этот вечер врезался в память раскалённым железом. Нам Гю помнил каждую секунду. Как его губы коснулись губ Су Бона. Как он ответил. Как на секунду, на одно короткое мгновение, всё стало правильным. А потом его тело предало. Его вырвало. Не потому, что Су Бон был противен. Нет. Совсем нет. А потому, что организм не справился с волной адреналина, страха, осознания. Потому что это было слишком неожиданно. Потому что он не был готов. Потому что он испугался своих чувств. Но Су Бон этого не знал. Он видел только реакцию. И сломался. Нам Гю помнил, как тот стоял и смотрел. Как лицо становилось пустым, мёртвым. Как потом он развернулся и ушёл. А потом рассказ Ген Су, о том как тот живет. Клубы. Наркота. Алкоголь. Что Су Бон отменил все концерты, что на него страшно смотреть. И Нам Гю понял: это он виноват. Именно из-за него. Он сидел в машине, облокотившись на руль, и чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он сжал их, не дал пролиться. Не сейчас. Не здесь. Вдруг телефон, лежавший на соседнем сиденье, зажужжал. Входящий звонок. Нам Гю отлип от руля. Повернул голову в сторону. Неизвестный номер. Он скорчил недовольную морду. Сейчас вообще ни с кем не хотелось говорить. Ни с друзьями, ни с коллегами, ни тем более с незнакомцами. Хотелось просто сидеть тут и тупить в тёмное стекло, пока не станет легче. Или пока батарейка не сдохнет — что раньше. Но телефон продолжал жужжать. Вибрация разносилась по салону, не давая покоя. И вопреки всему, он взял трубку. Потому что — хуже уже не будет. Прислонил телефон к уху. — Алло, — сказал он обычным голосом. Усталым, без эмоций. На всякий случай вежливым. На том конце сначала было какое-то сопение, потом шум — как будто человек бежал, тяжело дышал, спотыкался, и одновременно пытался подобрать слова. В динамике слышались приглушённые звуки улицы — ветер, редкие машины, чьи-то голоса. — Нам Гю… — голос был сбивчивым, дрожащим, почти паническим. Словно человек на грани истерики, из последних сил держит себя в руках. Нам Гю узнал этот голос. Не сразу, но узнал. — Это Мин Су, — подтвердил голос. — Друг Су Бона. Я... мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Пожалуйста, не бросай трубку. Нам Гю сразу сел ровнее. Сонливость, усталость, апатия — всё сдуло, как ветром. Он вдруг почувствовал, как внутри всё напряглось. — Что случилось? — Су Бон... в беде, — Мин Су всхлипнул. — Какие-то парни увели его. В клубе. Я не знаю, что делать. Я один, я даже не могу подойти, они здоровые такие, я... — он запнулся, голос сорвался. — Они сказали, что у него долги и... что убьют его. Я не знаю, правда или нет, я не уверен... но мне страшно, Нам Гю. Нам Гю почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели. Внутри всё похолодело. — Где вы? — Клуб «XXX», — быстро затараторил Мин Су, голос его дрожал, срывался, но он старался говорить чётко. — У выхода. Они свернули за угол, за соседний дом, там переулок... Я видел, как они зашли туда, и всё, тихо, ничего не слышно... Я не пошёл туда, боюсь, Нам Гю, я правда боюсь... Пожалуйста, приезжай быстрее, я не знаю, что они с ним делают... — Не лезь никуда, — отрезал Нам Гю. — Слышишь, Мин Су? Не подходи к ним. Жди у входа. Я скоро буду. Он сбросил звонок. Даже не попрощался. Потому что на прощания не было времени. Несколько секунд сидел в тишине. Сжимал телефон в руке так, что казалось — сейчас треснет корпус. В голове была пустота. И одновременно — миллион мыслей, которые сталкивались и взрывались. Убьют. Су Бона. Эти два слова никак не соединялись в его голове. Нам Гю ничего не знал о долгах Су Бона. Никогда не лез в его финансы. Думал, что у того всё нормально. Контракты, выступления, реклама — деньги должны были быть. Что пошло не так? Наркотики. Нам Гю выругался вслух. — Сука. Он сжал руль так, что костяшки побелели. Зубы стиснул до скрежета. — Какого хрена ты в это ввязался? — прошептал он в пустоту, глядя на тёмное лобовое стекло. Он сидел так минуту. Может, две. Дышал. Пытался успокоиться. Не получалось. Он не знал этих парней. Не знал, сколько должен Су Бон. Не знал, вооружены они или нет. Не знал, на что готовы пойти. Но знал одно: если он не приедет, никто не приедет. Мин Су — не боец. Он мелкий, испуганный, он сам признался, что боится. Ему нельзя лезть в это дерьмо. Ген Су, судя по всему, отказался. Почему — не важно. Может, у него свои причины. Но факт — его не будет. Остался только он. Нам Гю. И он не мог просто взять и уехать домой, сделать вид, что ничего не произошло. Не мог бросить Су Бона сейчас. Даже если тот сам сбежал от него утром. Даже если между ними всё кончено. Потому что, чёрт возьми, он всё ещё... Неважно. Двигатель взревел, разрывая тишину ночной парковки. Соседние машины мигнули сигнализацией. Он выжал газ и выехал с парковки, даже не оглянувшись на подъезд, где осталась пустая квартира Су Бона. И Нам Гю надеялся, что успеет. Потому что если нет... если эти парни успели сделать что-то непоправимое... Он себе этого никогда не простит.