Запретные игры (Мирослава Бессмертная и Виктор Столенин)

— Ты точно хочешь этого? — спросил Виктор Столенин, стоя напротив. Голос его был тяжёлым, как обвал. Он был высоким, широкоплечим, с лицом будто вытесанным топором. Его клоны выстроились за ним в полукруг — все в мундирах с золотыми звёздами, каждый с одним и тем же выражением чего-то непонятно-ледяного. — Ага, — ответила Мирослава. — Очень. Сначала личность, потом реальность. Чувствуешь? — она провела пальцем по воздуху, как по струне, и тот запел. — В случае чего, — буркнул один из клонов, — ты не будешь помнить даже, как зовут твоего отца. — Чудно. Папа вечно забывает что-нибудь, будет по-честному. Они окружили её. Один из клонов вынул стеклянную ампулу. Внутри пульсировала жидкость цвета смолы, живая, шевелящаяся. — Доза умеренная, но вкупе с игрой вылетишь из тела, как шампанское из горлышка, — пояснил он. Мирослава подставила запястье. Её кожа была белая, почти светящаяся золотыми венами, когда инъекция прошла. Она хмыкнула и откинулась назад, позволяя позвоночнику встретиться с камнем. — Ну что, дядя Витя, сыграем в "Я есть ты есть ничто"? — прошептала она, уже начиная умственно плавать в вязком тумане вещества. — Поехали, — ответил Столенин, как-то по-гагариновски. Он лично начал первым, великолепно контролируя себя и всех своих клонов. Никто кроме него не должен был знать о игровых пристрастиях дочери Кощея. А если это и было бы дозволено, он бы сам никого не подпустил. Слишком высок риск. — Мирослава. Другой клон повторил: — Мирослава. — Мирослава, — хором трое, как колокольный звон. — Мирослава Бессмертная, — десяток голосов, сливаясь в многоголосое эхо, заполняющее подземелье, как вода заливает шахту. "Мирослава" — стала звучать как насмешка, как крик в горах, как стук ломающегося стекла. Она трещало, расслаивалась. Слог за слогом переставала значить что-либо. Имя повторялось. Сначала оно было словом. Потом — звуком. Потом — шумом. Потом — вибрацией. Потом — пустотой. Мирослава лежала, глаза её были открыты, но зрачки расширились, заполнив радужку. Её дыхание стало замедленным, почти ритуальным. Внутри неё закручивались потоки: магия, химия, память, искажение. Имя больше не было именем. Оно стало вирусом. Свет в зале колебался, будто стены начинали пульсировать в унисон с её сердцем. Один из клонов начал истекать потом. У другого зазвенело в ушах. Она чувствовала каждого из них, как собственную кожу. — Ми... рос... ла... ва... — уже не слово. Уже боль. Уже вызов. И тут — сдвиг. Сначала еле слышный внутренний треск — как если бы кто-то медленно ломал тонкий лед внутри головы. Затем — ощущение, что язык, на котором звучало её имя, вдруг стал чужим. Она попыталась вспомнить, что значит «я», и не нашла ни одного зацепа. В голове — одни эхо и шелест. Все знакомое стало липким и искривлённым, как отражение в кривом зеркале. Как будто она смотрит изнутри чужого черепа. Пальцы не слушались. Тело было здесь, но как будто обернулось коконом, через который не проходит ни боль, ни звук. Оно стало чем-то декоративным, неважным, даже ненужным. Мир — не плоскость, не объём, а мозаика, у которой высыпались швы. Углы начали скручиваться, цвета — мигать вне логики, как глазные мигрени, как танцующие вспышки за закрытыми веками. Память расклеилась. Где было «до»? Где «потом»? Слово «Мирослава» больше не касалось её. Оно стало стеклянным колоколом над пустым троном. Оно звенело, гудело, дрожало, пока не рассыпалось на триллион искр — и каждая искра звала её по-другому. Всё, что было раньше, утонуло. Осталась только тонкая граница между чем-то и ничем. И в этом ничем — дышало что-то огромное. — Кто ты, если не Мирослава? Этот голос не звучал — он вибрировал у неё под ногтями, в рёбрах, в зрачках. Не голос — скорее, сдавленный хруст внутри костей. Она пыталась вспомнить себя. В ответ — вспышки. Снег. Пламя. Чей-то лоб, склонённый в темноте. Запах крови на шелке. Корона. Огненные крылья, поднимающие её. Море, стоящее на дыбах. Колени, сгибающиеся перед ней. Её губы зашевелились: — Я... я огонь и лёд. Я дочь небытия. Я не Мирослава. Я... Мир начал дрожать. Его как будто вывернули — в нём не осталось гравитации. Время зашло в штопор, каждое мгновение крошилось на куски, как старое зеркало под сапогом. Всё дрожало, словно смотришь сквозь толщу воды и не знаешь, вверх ли ты плывёшь, или вниз. Пространство рядом с ней засветилось тошнотворно-белым, и на этом фоне она увидела себя. Видела, как сидит на троне. Корона ей так идёт. Вокруг неё склоняется вся Империя, как трава под бурей. Она не просто императрица — она ось, вокруг которой вращается целая магическая цивилизация. Императрица встала и пошла прямо к тому пространству, которым она себя ощущала. В её руках был меч, который она ощутила сразу же всем своим новым существом. Через него произошло полное осознание. Слияние с видением. Клоны закричали. У одного началась судорога. Ещё у троих из ушей пошла кровь. Виктор Столенин, настоящий, шагнул вперёд, схватил Мирославу за плечи и встряхнул, пытаясь поднять. — Назад! Вернись! Но её не было. Дёрнулась, как марионетка с перерезанными нитями — и упала на камень, в неестественной позе. Шея подломилась, лицо обернулось кверху, и в этом лице было нечто невыносимое. Виктор знал, когда человек уходит. Он видел это сотни раз: в бою, в кабинетах, в подвалах. Но когда ушла Мирослава, он не был готов. Не к этому. Она лежала на камне как брошенная кукла. Руки вывернуты неловко, как у сломанного механизма. Глаза — открыты, но в них не было света. Зрачки расширены до абсолюта, проглотили всё: цвет, отражение, личность. Из углов рта — тончайшие трещинки, как будто кожа пересохла за секунду. Его сознание как будто заполнил острый звон, режущий слух, как нож режет стекло. Он мгновенно шагнул вперёд, колени согнулись прежде, чем разум успел выдать команду. Он уже был у неё. Уже касался шеи двумя пальцами. Кожа была ледяная. Пульс — тончайший, висел на волоске. Он задохнулся от гнева. От страха. Он не умел терять контроль, но сейчас всё рвалось. Мирослава не здесь. Ни мысли, ни духа. Как будто её вытянуло сквозь игольное ушко в сторону, которую он даже не мог вообразить. Только оболочка. Тело. Красивое, хрупкое, перекошенное. Он сжал её виски большими пальцами, наклонился вплотную. Его голос стал низким, с нажимом — он не кричал, он вдавливал команды: — Мирослава. Ты. Здесь. Ты не двигаешься дальше. Ни на шаг. С кончиков пальцев сорвался всплеск — пульсирующее пси-поле, рваное, как электричество под водой. Оно должно было зацепить остаточные сигнатуры сознания — но они были рассыпаны, как пепел. Виктор сжал зубы так, что скулы хрустнули. Он откинул назад полы мундира, зубами сорвал перчатки и выплюнул их — они упали рядом с её локтем. Мгновенно оценив угол тела, он одной рукой зафиксировал её голову, другой — аккуратно развернул плечи. Движения были быстрые, резкие, но точные, будто в бою, когда на кону жизнь бойца. — Вернись, кому говорят! Это приказ, Бессмертная!! Он вдавил ладонь в её грудную клетку. Сначала — просто ощутить. Нет. Почти нет. Сердцебиение отсутствовала. Он начал сердечный массаж. Не просто физически — каждое нажатие сопровождалось энергетическим выбросом, точным, направленным, как укол. Ладони светились призрачным красным, и каждый толчок сопровождался кратким световым импульсом. Это было почти колдовство, но не ритуальное, а фронтовое, примитивное, выстраданное. Спасательное. Пульса не было. Зрачки по-прежнему черны, как шахта без дна. Виктор быстро провёл двумя пальцами вдоль её шеи, затем — вдоль позвоночника. На этих точках он замкнул импульс — тот должен был встряхнуть, как удар дифибриллятора. Ничего. Он знал: нельзя выдернуть — можно создать пространство, в которое она сама захочет вернуться. Он достал из кобуры на поясе короткий меч, тонкий, как шпага. Провёл лезвием по собственному запястью. Кровь блеснула. Меч засиял. Он обнажил клинок не для атаки, а для направления. Провёл клинком в воздухе над её телом, чертя символ возврата: замкнутый круг, с огненной точкой в центре. — Здесь, — сказал он. — Я создаю здесь. Центр. Гравитацию. Якорь. И меч вонзился остриём в камень у её головы, как молния. Искры сыпанулись в стороны — импульс, что должен был сбить фокус. Прервать ей видение изнутри, чтобы затрещал мост, по которому она уходит. — Посмотри на меня, чёрт тебя возьми! Он направил меч в начертанную руну, стараясь передать туда образы её родителей, Колдовстворца, прогулок по лесам, горного дыхания, склизкую прохладу после русалочьего озера, рёв драконов, имперские залы, азарт игр на смерть, волшебный пар от сигар, принимающий разные формы. Хоть что-то, что её привлечёт. И вдруг — почти незаметно — лёгкое подрагивание век. Не движение, а микроскопический спазм. Он замер. Даже дыхание приостановилось. Она судорожно всосала воздух, как будто захлебнулась им. Мирослава открыла глаза. Свои человеческие глаза. Он сразу же приложил к ней жёсткую грубую руку, проверяя температуру и пульс. Оживает. — Ну, — прошептала она. — Я увидела. — Что? — Меня. Императрицей. Вся Империя у моих ног. Даже ты. На коленях. Прекрасно выглядел, кстати. Он молчал. Долго. Потом поднялся с тихим вздохом, подавая ей руку. — Больше мы не играем. Ни ты, ни я, — как только она с его помощью встала, его руки спешно отсоединились, спрятавшись за спиной. — Дядь Вить, а ты уверен, что сам не хочешь увидеть себя на коленях? Все клоны умерли.