Глава 1. Ржавые кеды и гномики

Я стою во дворе, и мои рваные кеды скрипят на битом асфальте, будто стонут от старости. Тридцать пять лет — и что? Живу, как собака на цепи, в этом чёртовом районе, где даже воздух пахнет бензином, ржавчиной и разочарованием. Дома вокруг — серые коробки, окна заколочены фанерой, а из щелей торчат сорняки, как волосы на лысой башке. В центре двора — моя армия: садовые гномики. Мои маленькие пластиковые ублюдки. Кто-то из соседских пацанов разбил половину, но те, что уцелели, пялятся на меня пустыми глазами, будто ждут, когда я сдамся. Пинаю одного — красного, с дурацкой улыбкой. Пластик треснул, и я усмехаюсь. "Добрый Санта, прочитай моё письмо", — напеваю я, передразнивая детский лепет. Послушным я был весь год? Да хрен там. В детстве я воровал яблоки у тёти Зины и поджигал мусорные баки, а теперь? Теперь сижу на пенсии от системы — без пенсии, без надежды, с бутылкой дешёвого пива в руке. Система — это автозак, который я вижу каждую ночь в снах. Металлический ящик, куда запихивают таких, как я, — тех, кто орал про свободу, пока не понял, что она стоит пару страйков на YouTube и штраф от ментов. Таскаю фломастеры в кармане куртки — красный, синий, зелёный, — будто могу нарисовать новый мир. Но стены серые, краска стекает, как слёзы, и остаётся только запах влажной штукатурки. Сажусь на скамейку — железную, с облупившейся краской. Достаю бутылку, отпиваю. Пиво тёплое, горькое, как моя жизнь. В рюкзаке — пистолет. Не настоящий, конечно, пластиковая игрушка из детства, но весит, как грех. Мама подарила, когда мне было десять, сказала: "Защищайся, сынок". От кого? От пацанов? От системы? Теперь таскаю его, как талисман, хотя толку — ноль. Что посеем, то и пожнём, верно? Выложил в сеть мысли — про гниющую власть, про то, как нас всех трахает Родина-мать. Лайки от лузеров вроде меня, пара комментов: "Ты герой, братан!" Герой, блин. С героев кожу сдирают, а я тут с гномиками болтаю.