экстра. там, где все исчезает.

ярко-жёлтый свет, что издавало солнце, постепенно заходил за горизонт. пастельно-алый оттенок заката плавно переливался из своего первородного цвета в пепельно-фиолетовый, в некоторых местах прерываясь на тёмно-фиолетовые облака невыносимый год. потускневший свет оголял белые памятники, окрашивая их в мягкий розовый цвет. ночью жизнь казалась совсем иной. она имела смысл. случайные касания и сокровенные разговоры в полусонном бреду. он жил этими мгновениями, видел в этом смысл жить и терпеть. терпеть все свои едкие мысли, что травили разум день ото дня. он стремился утопить свою тоску в чёрном чае и мечтах при виде того, кому когда-то был готов собирать звёзды, бродя по безлюдной пустоши небосвода.

могильные плиты, отшлифованные из разных минералов, отражали бьющий по ним свет. памятники, подобно библейским ангелам, скорбили вместе с овальными формами венков, наполненные искусственными цветами. всегда чётное количество цветов, что были собраны в букеты, аккуратно лежали близ и на плитах. дорожки с выложенным грунтом простирались на километры. старые деревья кронами скрывали людей. множество из них, что приходили помянуть своих умерших родственников, оставляли им подарки. кто-то уходил, кто-то оставался. тишина, прерываемая лишь шуршанием и плачем. а ведь где-то тут его единственный свет, единственная причина. где-то под землёй.

— знаешь, я так боюсь потерять тебя..но я уже потерял.

сквозь щели, даже самые маленькие, просачивается запах воспоминаний. кажется, ими пропитан каждый уголок. он будет медленно сходить с ума, отдавая всего себя, лишь бы вновь увидеть образ вани, хотя бы во сне. кажется, что он до сих пор дома вместе с ним. лишь они и целый мир только для них. жаль, что лишь кажется. редкие фонари слабо освещают вытоптанную тропинку вдоль дороги, ведущую к главному входу на кладбище. пустые скамейки, переполненные урны, всё говорит о том, что даже самые преданные люди ушли по домам. закрытые ларьки, где обычно цветы и прочее продают, к которым буквально пару часов назад стояли длинные очереди детей-сирот например или наоборот, взрослых людей. ни одной живой души, лишь размеренные шаги по той самой единственной тропке к тому, что ломает больше всего. и правда — кладбище являет собой пристанище тишины, дойти до его могилы то ещё приключение. тысячи разных серых памятников, неровными строем ведут к заветному месту. дойдя, боков опускается прямо на сырую землю, многие цветы уже повяли, а дешёвые искусственные от прошедшего времени просто сгнили. мужчина снимает с себя пиджак, оставаясь в одной рубашке и вешает ту куда-то на ближайший забор. встаёт, подходит к слегка запылившемуся надгробию, проводит рукой, вглядываясь в аккуратно выведенные буквы и мучительные для него цифры. такой искрений, родной и до боли важный парень смотрел на женю с поверхности серой плиты. слишком рано. — к тебе давно никто не приходил? — выдавил парень, взяв в руки заготовленную тряпочку, будто ожидая ответа для дальнейших действий. он его не получит. уже никогда не получит. внезапно заметил букет алых роз, что успел потемнеть в оттенке из-за прошедшего времени, как же иронично, ваня ведь никогда не любил розы так сильно, что они могли вместе избавляться от них. ー розами за километр несёт. фу, блять, — он сбрасывает свой букет в сторону и опять опускаясь на землю у могилы, смотря на эти чертовы алые цветки. в этот момент он по-новой всё осознает, и внутри него что-то рушится. та стабильность, к которой он стремился. женя на несколько секунд замирает, смотря на цветы, будто время останавливается. это чувство он называл «осознанием сделанного». когда внутри все падает, один за другим, как домино. пустой взгляд устремлён в одну точку, выражение лица отстранённо и безразлично. похож на не до конца ожившую куклу без души и эмоций. — надька принесла их тебе? ты же ненавидишь их. вот дура, — он достает из кармана штанов помятую пачку сигарет, хочет закурить. а ведь бросил же, причем держался достойно. однако прокурил все легкие, осознавая жизнь без злобина. — вот бросил же, а тут ты, — усмехаясь выдавил мужчина, проводя вытянутой рукой по надгробию. такое яркое на лунном отблеске. тревога возникает ночью — для него убийственна, искренне. он попытается выбраться, даже забыв — а кто он? а ответ прост – тот, кто бился в истерике год назад. — хуйня это. а ты так и не бросил. постоянно пачку ради тебя носил. да и сейчас тоже, — тушит сигарету о подошву ботинка и прячет обратно в пачку, дабы не сорить тут. — прости, что так долго не приходил. сам знаешь, что было, — выдерживает паузу до тех пор, пока какая-то птица прочь не улетит. вероятнее всего, это вороны, ведь их же птицами смерти называют. женя упираеться локтями в колени и продолжает говорить. – да и… пока уволился, пока вся эта шумиха с делом стихла. так невыносимо было образ держать, понимая, что тебя рядом нет, — голос стихает, женя томно выдыхает и снова встаёт, только теперь забирая с собой те самые вонючие розы, наплевав на все поговорки, что с могилы уносить ничего нельзя. ваня был бы доволен. по крайне мере, женя на это искренне надеется. надеется на то, что его звездочка сейчас смотрит на него, гордится, в самых обычных вещах пытается о себе напомнить, лишь бы боков не забывал. что, конечно, вряд ли.