Часть 1

      — Катя, вы вообще понимаете, что предлагаете? — голос Романа, острый и холодный, ранит её как никогда — Эта безликая синтетика? Они же даже при дневном свете выглядят, как... как дешёвая обивка в маршрутке!       В кабинете президента спорят трое. Катя стояла у окна, будто стараясь скрыться в мутной глубине ночного города. Взъерошенная, она сминала юбку в руках, пытаясь успокоиться и вернуть себе ясность ума. Причиной её раздражения стал Малиновский, чёрт бы его побрал. Вот он собственной персоной, распушил свои пёрышки, самодовольный индюк, расхаживает по кабинету и орет во все горло. Катя резко обернулась. Щёки у неё пылали. То ли от ярости, то ли от унижения.       — Эти "обивки", как вы изволили выразиться, стоили бы нам в три раза дешевле, чем ваши проклятые «элитные» поставки! — выпалила она. — Или у вас настолько тонкая кожа, господин Малиновский, что всё, что дешевле пятидесяти евро, вызывает аллергию?       Очки дрожали на переносице, Катя едва сдерживала слезы, но держалась молодцом. Взгляд холоден и пронзителен. Хотелось поскорее вылететь отсюда пулей, лишь бы только больше никогда не слышать ни одного слова из уст этого мерзавца.       — Проблема не в ткани! — Вдруг разразился Малиновский, размахивая руками. — Проблема в том, что у тебя нет вкуса, Пушкарёва! И его никогда не было. Ты можешь читать сто журналов подряд, можешь смотреть, как одеваются в Милане — но ты никогда не поймёшь.       Жданов, все это время сидевший понуро за столом, резко прервал Романа. Стоило тому лишь поднять на друга тяжёлый грозный взгляд, как Малиновский замолчал. Жестами они переговаривались за спиной Кати, пока сама она пыталась унять в теле дрожь. Стоит ли говорить, что пантомима хорошо отражалась в окне, Катя буквально сидела в первом ряду этого спектакля.       «Прекрати, Малиновский» — читалось в глазах Жданова. «Я говорю, что вижу, ты посмотри на неё!» — Роман подставил пальцы к зубам, имитируя «скобки». Андрей многозначительно показал тому кулак в ответ.       — Катенька, не принимайте близко к сердцу, — мягко начал Жданов, — Роман Дмитрич сегодня обязуется вымыть рот с мылом.       Он, на правах начальника положил перепалке конец, как ему показалось, но Катя шепотом продолжила:       — А вы, значит, понимаете, Роман Дмитрич? — произнесла она и отошла от окна, . — Вы, который хватаете каждую юбку, что проскочит мимо, лишь бы не остаться в тишине на ночь?       — Что, простите?.. — внезапно запнулся Рома. Ну даёт, Пушкарева, решила играть по-взрослому?       — Вы даже не различаете, кто перед вами, — срываясь, бросила она, больше не скрывая слез. — Вам всё равно — блондинка, брюнетка, имя, голос. Главное — чтобы была постель. И вам плевать, что за человек внутри. Ваша мода, ваш стиль — всё это только обёртка, чтобы прикрыть пустоту.       Катя зашагала на низких каблучках к своей каморке, на ходу сухо бросая Жданову:       — Нет никакого смысла в этом разговоре, Андрей Палыч, — тихо-тихо, почти невесомо, — я беспокоюсь о благе компании и считаю, что данные поставки пойдут нам на пользу. Однако, последнее слово за вами.              Роман проводил Катю взглядом. Оскорблённый и обиженный он свысока смотрел ей вслед, пока она находу набрасывала на себя зимнюю дублёнку. Хотелось поставить выскочку на место, но мужчина сдержался.       — Пошёл к черту, Малина, — шутливо рявкнул Жданов после того, как Пушкарёва убежала домой, — ты явно перегнул сегодня.       — А у нашей Железной Леди железная хватка, — наконец очнулся Малиновский.                     Сделку они таки одобрили, Жданов поддержал решение Кати, на что от Романа получил прозвище «предатель». Сразу после встречи с поставщиками, куда и отправилась их троица, девушка отпросилась на обед. Не успел Палыч ответить своё привычное «Конечно, Катенька», как той уже и след простыл. Пушкарёва мчалась тротуарам со скоростью света. Не было ни малейшего желания более находиться рядом с человеком, который так легко может позволить себе унизить женщину.       Всю ночь она прокручивала в голове их ссору, его слова, издёвки за спиной. Как можно только быть таким бесчувственным? Конечно, Катя понимала, что с её данными в свой адрес она вряд ли когда получит комплимент, но всякий раз сталкиваться с реальностью было так больно и горько.       Малиновский же с того момента на Катю не обращал никакого внимания. Сегодня Его Светлость даже не поздоровалась с простолюдинкой. Надежды на извинения не было от слова совсем.       Кафе было почти пустым — в этот час офисный люд только только начинал функционировать. Тишину разряжало жужжание женсовета. Шура пришла, как всегда, со взъерошенной причёской и в пальто с чужого плеча. Кажется, прогадала с размером. Таня села рядом, быстро расстёгивая шарф и обмахиваясь салфеткой — запыхалась. Света держала в руках меню и что-то бубнила про алименты. Маша уже строчила в телефоне СМСку, не отрываясь и глупо улыбаясь. И только Амура сидела с прямой спиной, как будто знала — сейчас произойдёт что-то важное.       Катя подошла последней, когда девочки уже собрались. Красные её глаза торжественно трубили о бессонной ночи. Но она держалась. Даже улыбнулась, когда Света протянула ей шоколадный кексик.       — Ну что, девочки, как день? Ой, Катюш, что с тобой?!— спросила Шура взволнованно, уже зная, что сейчас польётся.       Катя не сразу заговорила. Сделала глоток воды как утешение. Скрывать не было смысла, да и держать все в себе не было сил.       — Девочки... Он меня так унизил, — вдруг выдохнула она. — При Андрее Палыче. Сказал, что у меня нет вкуса. Что я... не женщина. И это потому, что я не ношу юбки выше колена, да? Или потому, что я не ложусь под каждую камеру, как эти "девушки с обложек"? Все из-за дурацких тканей!       Женсовет молчал с минуту, что было удивительно. Катя даже осторожно подняла взгляд с тарелки на подруг. Сочувствие в их взгляде заставило девушку почувствовать себя ещё более ничтожно. Верно, что тут скажешь? Дурнушке сказали, что она дурнушка, и она обиделась.       — Катюш, — заскулила Маша, — ну не расстраивайся, Катюш, этот Малиновский строит из себя казанову, а на деле ничего не стоит...       Девочки в тот же момент защебетали, принимаясь обнимать Пушкарёву за плечи.       — Конечно не стоит, — серьёзно сказала Света, — не будь у него денег и смазливого личика, он бы моделей только во снах видел.       Таня уселась напротив Катюши и стала замазывать синяки под глазами девушки чем-то приятно пахнущим. Наконец Катя выдохнула с облегчением, принимая слова поддержки. В самом деле, какая разница, что говорит этот мужлан? Да и с каких это пор Катя позволяет себе реагировать на подобные нападки? Пора бы уже привыкнуть.       — Побудь он хоть раз в нашей, девичьей, шкуре, — чавкает Шура, — по-другому бы запел. Хочешь, я ему в кофе плюну?       Девчонки рассмеялись, а Амура, будто ждавшая своего часа, заиграла глазками и застучала ноготками по столу.       — А плевать не надо, — промурлыкала она, и девочки все как одна перевели на неё удивленный взор. Её загадочная и хитрая улыбка говорила только об одном — эта лисица что-то задумала и явно довольна собой.       Катя поперхнулась, когда Амура стала рассказывать о чудо зелье, превращающее мужчину в женщину. И на что она только надеялась? Она правда любит своих подруг и всегда была готова их поддержать, но иногда они вели себя как умалишённые. И после очередного слова про «волшебный эликсир» она уже их не слушала. Как только остальные повелись? Уж лучше правда плюнуть в кофе.       Медленно помешивая чай в крохотной чашечке она волей-неволей задумалась и, даже, замечталась. Как было бы здорово посмотреть на наглую морду Малиновского, когда в зеркале он увидит не секс-символ Москвы, а простушку-девчонку. В голове сразу пронеслись картинки его истерик и воплей, поднимая настроение и возвращая силу духа.       И пока Катя витала в своих фантазиях, украдкой улыбаясь и вздыхая, она и не знала, что Шура уже положила странный бутылёк себе в карман, чётко намеренная вылить его без остатка в кофе начальника сразу после обеда.       — Подлить Роману зелье? — доносились до Кати обрывки диалога. — Это вообще законно?       — Законно ли то, что он изо дня в день обращается с Катей, как с мебелью в складском помещении? — отрезала Амура.       Конец рабочего дня Катюшу встретил кучей документов по новым поставкам. Весь вечер она носилась как ужаленная по всему офису, собирая данные со всех отделов, лишь бы успеть разобраться со всем сегодня. Пушкарёва шагала быстро, прижимая к груди папку с отчётами. Волосы, как всегда, торчали в разные стороны, на носу — очки, что то и дело сползали. Она мысленно прогоняла текст, который собиралась сказать Жданову. И каждый шаг звучал в её ушах, как метроном. Не дай бог в кабинете президент не один. Его собачонка Малиновский точно вертится подле своего хозяина с вероятностью 99%.       На повороте у лифта всё произошло за одну секунду. Роман Малиновский шёл навстречу. Он держал в руках телефон, что-то строчил — наверное, сообщение очередной любовнице, подумалось Кате. Его шаги были ленивы, с тем самым слегка раздражающим высокомерием, что был ему к лицу, как дорогие духи. Одним словом, весь его вид выводил Катю из себя. С каких только пор она стала так бурно на него реагировать?       Катя застыла. Он тоже. Он смотрел на неё с прищуром, и губы дрогнули, как будто он вот-вот скажет что-то колкое, остроумное, обидное. Катя не отвела глаз. В ней поднялась волна — из обиды, из злости, из стыда, из боли. В их головах, как по команде, пролетело одно и то же слово: "Ненавижу." Но вслух ни один не проронил не слова. Однако, оба поняли все без слов. И в этот момент внутри что-то дрогнуло. «Обида» — подумала Катя. «Отвращение» — подумал Роман.       Не гром, не свет, не фейерверк. Но тонкий, почти физический толчок в груди. Как будто пространство между ними дало трещину. На долю секунды они оба почувствовали чужое дыхание — как будто мир на миг провернул линзу. Но ничего не произошло. Ни обморока, ни света, ни магии. Роман молча отвёл взгляд. Принялся снова печатать. Катя резко повернулась и пошла дальше.       Они разошлись. Прошли друг мимо друга. Как две параллельные прямые. Но воздух между ними остался напряжённым, как струна.       И никто из них пока не знал:это была лишь первая трещина. Тело пока на месте. Но сознание — уже качнулось.