Часть 2. Вафли на защите.

«Ну что — пришло время платить долги,» — начинает Егор, чуть подаваясь вперёд и глядя прямо в объектив. Его голос звучит с той самой узнаваемой уверенностью, по которой фанаты мгновенно понимают: будет жара. Это видео недели — громкое, жесткое, с большим риском. И точно не без последствий. Неделей раньше они с Максом поспорили. Обычная идея для контента — спор, в котором каждый ставит на кон свою машину. Один из них проиграет, другой — получит право уничтожить его тачку. Без приколов. По-настоящему. Идея родилась в шутку, как и всё у них — из адреналина, желания проверить, кто первый сломается. Но ставки приняли. Руки пожали. Сняли условия на камеру. Проиграл — Егор. В этот раз на кону были не просто деньги. Теперь на кону — любимая тачка, память, вещь, которую жалко. Не просто крутая тачка из салона, а своя, которую нельзя просто так «купить снова» — потому что с ней что-то большее. И тем и это видео интереснее. Голос Егора — спокойный, как и всегда — уверенный, но в нём уже угадывается напряжение. Камера ловит каждый нюанс: сдержанная улыбка, будто он всё ещё не до конца верит в то, на что согласился, и лёгкий блеск в глазах — смесь адреналина и обречённости. «Он поставил свою машину на кон — и проиграл». Так, может, скажет кто-то из зрителей. Но на видео это звучит короче: Проиграл — значит, расплатись. Камера резко сдвигается: в кадре появляются Саня и Макс. Лица довольные, как у детей, которым наконец разрешили играть в «сломай всё». «У Сани и Макса будет пятьсот тысяч рублей,» — громко и чётко говорит Егор, указывая в сторону ребят, чтобы зрители сразу поняли, кто тут за разрушения. «…чтобы уничтожить эту машину.» Сидят они в студии, в привычном антураже: серый мягкий диван, камеры напротив — расставлены точно, как каждый раз. Тёплый свет софитов заливает лица, сглаживая тени. Всё как всегда. Пока что. Это вступление. Но в глазах уже видно: планов — миллион. Машину жалеть не будут. За неё в карманах — по полмиллиона рублей. Камера смещается. Сбоку появляется Аслан — всё так же в чём-то чёрном, и с лёгкой усмешкой, будто ещё не до конца понял, во что влез. «А у нас с Асланом — пятьсот тысяч рублей, чтобы эту тачку... защитить.» Тот немного выпрямляется, будто только что получил официальное назначение. И вот теперь — уже всерьёз. Так начинается видео, которое потом назовут самым масштабным на канале Шкреда. Сначала — диван и слова. Потом — танки, взрывы, битое стекло и борьба не на жизнь, а на металл.

***

Они расходятся. Команды формированы — теперь каждый уходит в свою часть студии: нужно собраться с мыслями, выработать стратегию. «Так… короче, надо понять сначала, что они будут…» — Макс начинает вслух размышлять, обращаясь к Сане, но тот, похоже, даже не слушает. Сидит, отвернувшись, смотрит в пустоту, как будто пытается что-то в ней найти. «…ставить туда,» — заканчивает Макс уже тише, понижая голос, как только замечает, что его напарник витает в облаках. Саня молчит. На лице — ни раздражения, ни участия. Только пустой, отстранённый взгляд куда-то в сторону. Он всё ещё крутит в голове диалог, который был у него с Егором буквально за минуту до съёмки. «Почему я разрушаю твою машину с Максом? Я не соглашался на это. Вы с Максом спорили,» — сказал он тогда Егору. Теперь это ощущение возвращается. Он всё ещё не понимает. Почему Аслан — не с Максом? Почему именно такое распределение? Тишину прерывает короткая реплика: «Лицо попроще сделай.» Бросает Макс, будто между делом. Без злобы, но с той прямотой, от которой трудно отмахнуться. Саня моргает, будто возвращаясь с орбиты, переводит взгляд — и тут же усмехается. Легко, почти автоматически. «Как ты с батей, во-первых, общаешься?» — бросает он, всё тем же насмешливо-дружелюбным тоном. Он говорит это легко — как человек, который буквально в прошлом видео женился на маме Макса «по приколу» и несколько часов официально носил звание «батя Макса.» Но в этой фразе — больше, чем просто подкол. Это попытка сбить напряжение, перевести в шутку, чтобы не думать лишнего. «Ой, блядь...» — Макс морщится, корчит гримасу, отворачиваясь. Улыбка сходит с его лица, будто кто-то на секунду выключил свет. Видно, насколько он устал от этой темы. Как его уже достали эти подколы — хоть и смешные. В это время, в другой комнате, Егор объясняет Аслану, что им стоит первым делом выложить кирпичи — чтобы при нападении именно они приняли на себя основной удар. Он рисует на доске схематичную кирпичную стену, бросая быстрые взгляды на Аслана, который стоит рядом — тот внимательно слушает, кивает, не перебивает, как будто уже прокручивает всё в голове. И тогда Аслан вдруг тянется к доске, маркер в руке — и начинает рисовать рядом с кирпичной стеной странную вещь, похожее на вафли. Движения резкие, но сосредоточенные. Он будто на полном серьёзе пытается изобразить… что-то. Егор следит за ним в тишине, постепенно хмурясь. Что за хрень он рисует? Ничего не понятно. Не понимая, он отвлекается — взгляд цепляется за руку с маркером. Те же татуировки, что он заметил тогда, в гримёрке, осенью. Он и раньше их видел, конечно. Но в тот день почему-то задержался на них дольше обычного. С тех пор взгляд сам по себе всё чаще на них спотыкается. Как сейчас. Только вот... тогда взгляд зацепился за паука на другой руке. И за звёздочки. А сейчас замечает и остальное. Цепь. Шипастый шар, как из видеоигр про средневековья — боевой цеп, но без рукояти. Будто оружие сломалось. Вокруг — большие, нелепо пустые звёздочки. Как будто кто-то приклеил наклейки на брутальность, чтобы та не пугала. И всё это — на нём. На Аслане. На том самом, кто смеётся чаще других, говорит быстро и сбивчиво, будто всё время ведёт внутренний прикол — и болтает так, будто озвучивает комментарии из ТикТока. Почти нелепо мягкий — для такого образа. Татуировки говорят одно. Одежда — другое. А поведение — вообще с третьей планеты. Егор не мог это сформулировать. В другой руке — паук. Значит... просто стиль? Эстетика? Чисто визуал? На нём всё мешковатое, удобное, тёмное, уличное. Но с каким-то странным лоском, будто от модного показа. Аслан будто одет в оверсайз ради комфорта, но при этом выглядит так, будто стилист его собирал — и в этом что-то непонятное, двойственное, цепляющее. Егор отвёл взгляд. Аслан отступил от стены, чтобы посмотреть на свой рисунок. «Вафли?» — хотел пробормотать Егор, но сдержался. «Что это?» «Это поддон,» — ответил Аслан спокойно, не отводя взгляда. Голова прямая, без наклона — даже несмотря на то, что он немного выше. Только глаза смотрят вниз, точно и уверенно. Пауза. «Стоительный,» — добавил тот уже чуть тише. Менее уверенно. Егор хихикнул. Не злобно — скорее с тем непроизвольным удивлением, когда что-то серьёзное вдруг соскальзывает в странность. Только что обсуждали стратегию, рисовали оборону… и вот — вафли. Нет, поддон. И та неловкая пауза. Комичность была почти идеальной. Он тут же спохватывается, сдерживает улыбку и возвращает взгляд к доске. «Поддон? Строительный?» — переспрашивает он уже серьёзнее. Словно старается загладить, стереть смех, как будто его и не было. Понимает: Аслан ведь не шутил. Он пытался помочь. Придумал, нарисовал. А он, как идиот, хихикнул. Он-то знал, что это не насмешка — просто… внезапно получилось. Но Аслан-то не знал. «Сторительный поддон. Типа,» — повторяет Аслан, глядя Егору в глаза. И тут Егор вдруг замечает — слишком явно замечает — детали, на которые раньше не обращал внимания. Густые, тёмные ресницы. Чёткие брови. Большие глаза. Лицо — как из отфотошопленного поста в инстаграме. Только вот оно... живое, близкое. Слишком близкое. И вот здесь что-то сдвинулось. Не резко. Почти незаметно. Как если бы изнутри что-то тихо сместилось — и вдруг перестало совпадать. Он не знает, что именно его смутило. Но просто знает: не может больше смотреть в ответ. Он старается смотреть. Изо всех сил, но... не может продолжать этот зрительный контакт. Не из смущения. Не из страха. Просто... странное чувство. Словно внутри что-то разлилось — тепло и тревожно. Он уже знал это ощущение. Оно было — когда смотрел, как Аслан смеётся. Или когда взял его в команду, сам не поняв зачем. Но сейчас оно... почему-то повторилось. «Ну, он похож на вафли тут... Но он такой... Типа, такая строительная штука, которая грузит, типа... всякие штуки,» — продолжает Аслан, сбиваясь. Он всё ещё держит маркер. Пальцы начинают с ним играть — крутит, вертит, сжимает. «Мне кажется можно просто дофига их нафигачить!» — говорит он всё быстрее, голос чуть выше. Маркер крутится в пальцах — паника. Аслан смотрит. С этими глазами, в которые невозможно смотреть долго. И, что хуже — невозможно отказать. Егор продолжает молчать. Не специально — просто не знает, что сказать. Слово не идёт. Мысль буксует. Аслан бросает короткий взгляд на камеру, нервно усмехается, поднимает брови, закусывает губу — будто внутри уже сказал себе: Ладно, тупо вышло. «Ну...» — наконец тянет Егор, будто взвешивает. В голосе — как будто взвешивание. Но это было не между выбором правильных слов или действий, а где-то глубже: между мыслью и чувством. Между «логично» и «ладно, чёрт с ним». «В целом, можно.» Аслан выдохнул. Не комично, не демонстративно — но плечи немного опускаются, взгляд возвращается. Он воспринял это как одобрение. Нет — как спасение. Потом Егор, уже обернувшись от доски, начал рассказывать в камеру, почему идея с поддонами — действительно годная. Простая, дешёвая, но практичная защита. И в этот момент он узнал про Аслана кое-что новое. Он умеет говорить — легко, быстро, не задумываясь. Но стоит рядом повиснуть тишине, стоит на секунду не ответить — и он начинает тонуть. В неловкости. В мыслях. В ощущении, что сказал глупость. И это показалось Егору… странно человечным. Даже, пожалуй, привлекательным. Не в романтическом смысле. А в том, когда одна человеческая особь вдруг чувствует к другой… неожиданную симпатию. Невнятную, необъяснимую. Но вполне физическую. ⠀