Часть 1

Спустя семь лет вернуться во Врата Балдура - это все равно что впервые за много веков снова увидеть солнце. Это ослепляет. Возможно, это слишком эгоистичное описание. Он покинул свой дом меньше чем на треть своей жизни; с ним у него было связано больше воспоминаний, чем без него. Там не было ничего, что могло бы сравниться с голодной ночью и плотно задернутыми занавесками на окнах, с лишениями, такими глубокими, что небо казалось океаном, в котором можно утонуть, луна была маяком в удушающих объятиях тьмы, и мрака, и бесконечной, неразрывной тьмы. Быть настолько измученным, чтобы следовать за огнями костра, как за путеводными звездами — Уилл был одинок и всеми отвергнут, голодал и наполовину замерз, бесцельно блуждал - но ничего подобного. Даже думать об этом кажется тягчайшим грехом, если бы не- Астарион. Врата Балдура для Уилла - это дымка яркого лихорадочного сна. Невозможного, прекрасного, блистательного. Для Астариона — это, кажется, почти то же самое. В первую же ночь за городскими воротами Астарион признался в своем страхе. Не этим словом, конечно, но его голос дрогнул, а широко раскрытые глаза утонули в темноте общей комнаты в таверне, когда Карлах захрапела в приятном ритме менее чем через две койки от них. Он заглянул в глаза своего возлюбленного, увидел в них страх и почувствовал жар борьбы, которая таилась глубоко в сердце Уилла, взывая к теням, формам и тяжёлому шепоту Вознесения. Перед нападением на Зарра Астарион все больше и больше отдалялся от него. Слова "Вознесение" так и не слетели с его милых розовых губ, но Уилл не был таким милым глупцом, как он часто говорил. Он знал, какие амбиции таил в своей груди Астарион, и это знание впивалось в него когтями, разрастаясь в страх, настолько сильный, что он превратился в вату в горле, наполняя легкие, пока он не захрипел на каждом вдохе. Уилл был поэтом, молельщиком, мастером слов и умел переживать, но он никак не мог найти подходящих слов, которые убедили бы его, и с каждым днем Астарион все больше и больше ускользал от него. Он думал, что в будущем все будет по-другому. Он молился о другом. После этого Астарион был отвлеченным. Он метался между какой—то маниакальной радостью — свободой, такой глубокой, что она озаряла багрянцем его радужки и позволяла воронам садиться в уголки его глаз, - и ошеломленным, безмолвным шоком от контузии, который Уилл видел у беженцев и невинных людей — детей, все еще стоящих лицом к лицу со своими монстрами в тени из их памяти. Астарион встретился лицом к лицу со своим чудовищем и убил его. Он вырвал свое сердце из окровавленной груди в порыве сладостной мести и положил его в болезненный, изуродованный покой, где оно никогда больше не будет отбивать кровавый ритм боли и ужаса. И все же, когда небо затягивается ватой и луна закрывается облаками, его глаза снова расширяются, заглядывая за углы и в темные переулки, налитые кровью, кроваво-красные. Напуганные. Уилл узнает этот взгляд — шокирующее чувство, которое шепчет о семнадцатилетии и он не знает, как даже начать... Но — монета подбрасывается, сверкая, переливаясь. И так: маниакальная радость. Когда ночи не слишком темные, а дорога не слишком длинная, Астарион сверкает. Его радужная оболочка сияет, в уголках его глаз залегают морщинки при каждой кривой усмешке, его запинающиеся фразы блестят. Он дышит как человек, который с трудом прокладывает себе путь к спасению: грудь вздымается, губы растрескиваются, он улыбается так, словно даже городской воздух для него - манна небесная и мед на языке. Иногда одного вида достаточно, чтобы Уилл тоже почувствовал это. Но это увлечение недолговечно, а сладость, которая следует за ним, еще более скудна. Они занимались любовью на кладбище — храни его Боги, на кладбище — переплетенные конечности, сбитые колени, грязь и сухие листья, налипшие во всех неприличных местах. Это было прекрасно, восхитительно и, о, так нежно — целоваться, пока у них не перехватило дыхание, пока пот не окрасил землю в темный цвет, и они оба по очереди шикали друг на друга, заставляя замолчать, прижимая пальцы к губам каждый раз, когда эйфорическое хихиканье грозило вырваться наружу и — не дай боги — привлечь тех, кто следит за могилами. Позже, когда Уиллоу рисовал любовные линии на щеках своего возлюбленного грязью в том месте, где он касался его, Астарион хихикал, беспорядочно заправляя одежду. — Ну, это было нелепой выходкой, — радостно прошептал он, громко, как в оперном театре. Его глаза были такими же безумными, как молочная луна над ними. — Оглядываясь назад, конечно. Боги, что, если бы нас поймали? Сын великого герцога — представь, какой разразился бы скандал! — Я представляю, — сказал Уилл и взял его за руку, чтобы отвести домой. — Звучит не так уж плохо. Возможно, в общей камере есть что-то романтичное, не так ли? Общая судьба, связанные друг с другом выбором и законом. — Боги небесные, ты не можешь быть настоящим. — Астарион закатил глаза, но при этом переплел свои пальцы, демонстрируя легкую привязанность, и, боги небесные, Уилл почувствовал себя пьянее от этого, чем от любого виски. В последующие дни изодранные в клочья остатки его подсознания цеплялись за эту сладость. В следующую ночь, после Железной схватки, впервые за многие годы его отец и отвратительный запах серы покинули его кошмары и остался только Астарион. Склонившись над ним, с бледной кожей, холодными пальцами, морщинками в уголках глаз, он ощущался медом на языке. — Ты нелепый человек. — Сотни раз повторял воображаемый Астарион, и каждый раз это заставляло Уилла растворяться в звездном свете и мягком серебре, невесомом, чудесном. Но... после Дворца, Орин, Капли, упокой боги его душу, Железного трона милый зашел слишком далеко. И хотя маниакальная радость была, она была скудной. И когда она прошла? Уилл, просто Уилл, теперь, не совсем понимал, что делать. Итак, Дворец. Железный трон. Все, что находится между ними. И все, что поменьше, тоже. Они всей группой возвращаются в "Эльфийскую песнь", и неминуемое разрушение всех Врат Балдура тяжелым грузом ложится на их плечи, превращая невозмутимую Лаэ'зель в серьезного солдата, молчаливого человека как Гейл, если в это можно поверить. Покрытый запекшейся кровью и внутренностями, в доспехах, насквозь пропитанных зловонием смерти, Астарион скользит вверх по лестнице, легко отмахиваясь от раздражения хозяина таверны, и вальсирует в их общую комнату. Уиллоу едва успевает дойти до двери, как из нее выскакивает Астарион с обнаженными руками, без доспехов и камзола. Он вздрагивает, когда видит его, его багровые глаза расширяются. — Ах, — говорит он и делает движение, чтобы помахать, наверное. Он обрывает разговор на полпути. - Привет, мой дорогой. — Рад тебя видеть, — с нежностью отвечает Уилл. — Уже уходишь? Астарион встречает его пристальный взгляд, приподнимая брови, пока говорит, стараясь, чтобы его глаза были широко раскрыты. — Я собираюсь принять ванну. Попытаюсь с себя это, э-э, — Он неопределенно указывает на себя. — Смыть. Затем его взгляд скользит по Уиллу, и он прерывисто вздыхает. Кажется, это что—то вроде "нервов"? Ну, мой дорогой, теперь ты ведешь себя довольно глупо. Он находит это выражение лица очень милым, каким бы оно ни было. — Ты должен... или, ты мог бы, ты знаешь... Ну, ты можешь. Ну... — Астарион довольно храбро подбадривает себя. Он морщит нос. Он медленно оглядывает Уилла с головы до ног, а затем делает бессмысленный жест. Уиллоу не понял бы этого, даже если бы попытался. Нежность почти непреодолима — песчаная буря сильна. — Что такое? - Беспечно спрашивает он. — У меня что-то с лицом, Астарион? Это было бы не в первый раз... Астарион со вздохом опускает голову, его волосы падают на плечи, и он возвращается на землю. — Нет, нет, ничего, кроме обычной грязи, пота и внутренностей... — А я-то думал, тебе нравятся внутренности. Даже на мне. — Тише, — настаивает Астарион. — Я пытаюсь сказать... Я имел в виду, что ты должен присоединиться ко мне. Уилл моргает. — О, — И тогда в его животе расцветают бабочки. — О! Я бы... — Просто потому, что... Ну что ж! Тебе это нужно! Ты выглядишь ужасно. Уилл закатывает глаза, но боится, что этот жест будет неправдоподобным из-за ухмылки на его губах. — Что ж, спасибо тебе, Астарион. Ты всегда знаешь, как меня успокоить. — Ой, замолчи. — Я действительно это имею в виду, — тепло говорит он, хотя в его тоне все еще слышится веселье. - Нет никого на свете, кому удавалось бы льстить мне так тепло, как тебе. Хотя, я полагаю, с точки зрения деталей, ты не совсем... — Бла-бла-бла, — перебивает его Астарион, на его лице изображена притворная обида. Палец, прижатый к его губам, заставляет его замолчать, хотя, по правде говоря, он не может удержаться от смеха. - Ответь на вопрос, ладно? Его брови сходятся на переносице, и это выглядит весьма серьезно. Ему удается сдержать новый приступ смеха. — Вопрос? Забавно, но я не помню, чтобы слышал что—то подобное? Возможно, ты мог бы... Палец убирается, Астарион тяжело вздыхает и отворачивается. — Боги небесные. Тогда ладно! Я не знаю, что я... — Астарион. — На середине движения его возлюбленный замирает, чтобы оглянуться. Уилл улыбается. — Я собираюсь закончить разбирать свои вещи, а потом присоединюсь к тебе. Это просто свято - то, как его глаза распахиваются, рот приподнимается, пока все его лицо не озаряется. Он прихорашивается, как павлин, самодовольный, пытается - и терпит неудачу, хотя, Уилл клянусь своей незамутненной душой, что ничего не скажет об этом, — скрыть свое возбуждение под тонким слоем самоуверенного тщеславия. Довольная улыбка все еще упрямо играет на его губах. — Конечно, ты придешь, дорогой. — Он собирается уйти, но что—то останавливает его. Он нерешительно поворачивается к Уиллу. — На этот раз не трать время зря. — Видят небеса, мы не расстанемся надолго, - обещает он. Довольный, Астарион вздергивает подбородок и неторопливо спускается по лестнице. Уилл с нежностью смотрит ему вслед.

***

В банях тепло, пар лениво клубится в углах и по краям двери, когда Уилл входит и расслабляется в тишине. Каким-то чудом в это время ночи они пусты. Возможно, боги наконец-то проявили заслуженную милость к Астариону. Или, возможно, он просто был достаточно груб, чтобы отпугнуть всех. Уилл снимает ботинки и прижимает пальцы ног к теплой плитке под ними. Он находит Астариона в дальней части ванной, отгороженной полустеной и погруженной в темноту. Канделябр на стене погас, фитиль все еще дымился. Уиллу требуется больше времени, чтобы заметить блеск серебряных волос под водой, спутанные пряди, которых плавают в воде. И вот Уиллоу прислоняется к стене и ждет. К тому времени, как Астарион появляется, его ноги устали и расслабились. Вода каскадом льется обратно в ванну; волосы Астариона прилипли ко лбу и затылку, а из намокшего серебра торчат его длинные уши, похожие на два носика старого чайника, нежные, как потертый фарфор. Он смаргивает воду с глаз и вздрагивает. — Боги! — Он довольно выразительно ругается. — Преисподняя, это всего лишь ты. Уилл подходит к краю ванны и приседает. — Всего лишь я, — соглашается он. — Прошу прощения. Я не хотел тебя напугать. Астарион только усмехается. Он откидывает мокрые локоны со лба, когда вода стекает по его шее. Под водой Уиллу удается разглядеть очертания длинных голых ног, но, как ни странно, на нем все еще надета рубашка, воротник которой торчит у шеи и прилипает к коже. Уилл не упоминает об этом. — Я не испугался, мой дорогой, — протестует Астарион, задрав нос. — Просто не ожидал увидеть маленького извращенца-вуайериста, когда вынырну из ванны. — Кажется, я припоминаю что-то о том, что ты приглашал меня, Астарион. — Ну, конечно, я так и сделал. Это было бы по—рыцарски, учитывая, что ты стоишь за моей дверью такой несчастный, как потерянный малыш, как брошенный молодой любовник. Я просто не ожидал, что ты действительно придешь. — Хмм. Боюсь, я не был воспитан как человек, который отказывается от своего слова. Он замолкает, приоткрыв рот, и предлагает. —Я могу уйти, если хочешь. Астарион ощетинивается, его глаза в полумраке напоминают Чионтар в сумерках. — Ну, я этого не говорил. Если ты уже здесь, то, полагаю... Уилл не может сдержать смущенной улыбки. — Ну что ж. Если ты так говоришь. Когда он садится на край, то не может сдержать шипения, срывающегося с его губ, когда подогретая паром вода стекает по ноющим мышцам его икр. Астарион смеется над ним, негодяй. С рукавов его рубашки стекает вода, словно сито из пергаментной бумаги, когда Астарион кладет руки на край ванны, чтобы положить голову на подушку. Вода широкими струйками стекает по цементному раствору и собирается вокруг бедер Уилла, где его штанины почти промокли насквозь. Все это ради любви, - с нежностью думает он, когда Астарион смотрит на него снизу вверх. И, конечно, из-за того, что лучший из образов Астариона выглядит не лучшим для него, он морщит нос. И поскольку Уилл был околдован, этого взгляда ему было достаточно, чтобы прятать его в груди долгими темными ночами. Долгими, темными ночами, которые, возможно, больше не стоит проводить в одиночестве. Уилла тошнит от бабочек, которые роятся в его легких. — Знаешь, наблюдение на самом деле не очистит тебя, милый. Просто... — и, непонятно жестикулируя, он разбрызгивает капли воды по темной ванне. Они попадают Уиллу в лицо, покрывают веснушками его щеки и морщинки между бровями. — ... Пуф! И развеет все это. Я не знаю как там говорят волшебники! Это не одно и то же! — Конечно. И ты говоришь это не только потому, что не умеешь колдовать, конечно. — Пока! Пока не умею колдовать. Эта часть чрезвычайно важна. — Конечно, — серьезно говорит Уилл, хотя его улыбка все еще на лице. — Это всего лишь вопрос времени. Мы все можем быть уверены, что всë, что Астарион задумает сделать, он обязательно сделает. В этом я не сомневаюсь. Он закатывает глаза и поднимает голову, чтобы подвинуться и устроиться напротив Уилла. — Ну вот, теперь ты перешел на сентиментальный тон. Уилл легко освобождает для него место. — О, моя ошибка. Я постараюсь не делать этого в будущем. — О, конечно, — усмехается Астарион. — Вот это было бы зрелище! Уилл Рейвенгард, сдавшийся безнадежный романтик. — Безнадежный — Его ноги под водой, окрашенные в винно-темный цвет, звучат диссонирующе, когда Астарион устраивается между ними, с мокрых, спутанных кудрей стекают длинные струйки воды, стекающие по его шее и груди. Он смотрит на Уилла, и глаза его становятся нежно-красными от пара ванны. Уилл улыбается в ответ. — Что за странные слова, когда передо мной живое доказательство того, что романтика вовсе не безнадежна? Его руки, мокрые от воды — и теплые, как странно! — ложатся ему на бедра, когда Астарион упрямо закатывает глаза. — Ну, теперь ты просто смешон. Ты смешной, невозможный человек. Клянусь, с каждым часом ты становишься все более приторным. — И все же, — возражает он. — Ты все еще здесь. Глаза Астариона темнеют, глубокие, как штормовые воды. — Так и есть. Уиллоу все еще улыбается, когда Астарион тянется вперед и целует его. Вода стекает с его промокших рукавов и намокших волос, когда Астарион протягивает руку, чтобы обхватить ладонью подбородок. Уилл чувствует ее на своей ключице. За полчаса, проведенные в ванне, кончики его пальцев обветрились, а щеки стали мягкими и прохладными от воды, когда они соприкасались. Со вздохом, который срывается с его губ, Астарион отпускает его. Его голова склоняется вперед, и влажные кудри ложатся на ключицы Уилла. Инстинкт — этот дикий зверь — кладет руки на лопатки своего возлюбленного. В ванной вокруг них тихо — тихо, когда полог кровати наконец-то опускается. В углах бесконечно журчат фонтанчики. — Любовь моя, - говорит он. — У тебя все хорошо? Астарион молчит, уткнувшись лицом в воротник. Затем он поднимает глаза, и хотя уголки его губ приподняты, он не улыбается. — О, ты знаешь. То одно, то другое. Хотя, признаюсь, я уже порядком устал портить один красивый наряд за другим. И, конечно, всегда хочется крови, но она не творит чудес с локонами. — Что ж, — он протягивает руку и проводит по спутанным кудряшкам, влажным и мягким, как губка. — Кажется, у тебя все получилось. — Ванна действительно помогает, если, конечно, кто-то не придет и не испортит их. Его рука все еще в волосах его возлюбленного, а затем он запускает пальцы во влажные кудри, чтобы почесать голову. Астарион демонстративно не отодвигается. — Вот, — говорит Уиллоу после достаточно долгой паузы, пока его пальцы не запутались в скрученных мыльных прядях, и Астарион почти растекается под его пальцами, плечи расслаблены, ресницы трепещут. — Испорчены. Совершенно. Астарион отдергивает руку — игриво, как думает Уилл. — Уф. - Вода стекает по его запястьям, когда он протягивает руку, чтобы поправить прическу, хотя, похоже, это не помогает - вероятно, потому, что его кудри прилипли ко лбу. Не задумываясь, Уиллоу протягивает руку, чтобы смахнуть их. Его возлюбленный смотрит на него из-под ладони, демонстративно надувшись. Его губы поджаты, и Уиллоу, как всегда слабый, не борется с улыбкой. — Знаешь, ты не смешной. Поделом мне за то, что я пускаю случайных негодяев в ванную. — О, меня понизили в должности! Как печально. А я-то думал, что я знакомый негодяй. — Становимся очень самоуверенными, не так ли? Мы познакомились меньше сезона назад. Конечно, ни одно приличное ухаживание не бывает таким поспешным. — Приличия, — предостерегает Уиллоу и берет влажные ладони своего возлюбленного в свои, — это только для вечеринок и приемов. У любви, по сути, нет времени. По сути, любовь меняет манеры на уважение, а приличия на согласие — к черту то, что может сказать приличное общество. — Видишь ли, ты позаимствовал это из какого-то ужасного бульварного романчика, я просто знаю это. — Разве от этого это становится менее правдивым? — Возражает Уиллоу. Он только фыркает, закатывая глаза. — Ты... Затем его руки обхватывают лицо Уилла, и он целует его. Он прижимается к нему, согретые водой ладони обхватывают его лицо, когти старательно спрятаны. Уилл растекается от его прикосновений, как масло. Когда они отрываются друг от друга, Уилл мягко выдыхает. Руки Астариона легко, как перышко, ложатся ему на талию, поглаживая бедра. Почему-то это самое интимное прикосновение в его жизни. Когда Астарион снова целует его, он вздрагивает. — Что ж, — говорит Астарион, отстраняясь и удивленно поднимая брови. - Теперь я понимаю, почему ты последовала за мной. — Нет, — говорит он, даже не успев подумать. — Нет, я пришел за тобой. Только за тобой. Ничего не ожидая. Ничего не нужно. — Мой дорогой, это было неплохо. Уиллоу все еще качает головой. — Всегда есть только ты. Ничего больше. Долгое время Астарион ничего не говорит. Затем его взгляд смягчается. — О, я знаю, — говорит он. - Доверься мне. Ты нелепый, нелепый человек. Уилл выдыхает сквозь зубы. Когда Астарион целует его в следующий раз, это делается с жаром. Его рот теплый, а губы потрескались от банного пара. Уилл проникает в его рот достаточно глубоко, чтобы порезать язык об острые клыки, напоминающие кошачьи. Это всего лишь легкий привкус, и все же Астарион стонет. Пальцы Уилла, сжимающие предплечья Астариона, дергаются. И затем он отстраняется, задыхаясь. Астарион обижается на расстояние, которое он устанавливает между ними. Они разделяют и ладони — и Уилл чувствует потерю, как удар стрелы в горло. Надутые губы не так милы, когда в глазах читается искренняя обида. — Мы не должны этого делать, любовь моя, — мягко объясняет Уилл. И от этого обида улетучивается. Астарион закатывает глаза. Бледные руки тянутся к его лицу, обхватывают его ладонями. — Только не говори мне, что ты испугался. — Это общественная баня, — возражает Уилл. — Ммм. Верно... — И тут в поле его зрения появляется Астарион с поцелуем. У него вкус воды из ванны и соли от пота. — Тогда, полагаю, вопрос в том, насколько сильно ты меня хочешь? В его руках Уилл превращается в масло и сливки. Он тает. — Больше, чем что-либо на всем побережье. Лукавая усмешка. — О, только побережье? — Больше, чем во всех королевствах, — признается он; наклоняет голову, чтобы запечатлеть поцелуи на мокрых запястьях Астариона. — Ты значишь для меня целый мир, любовь моя. — Хорошо, — говорит он, и сердце Уилла трепещет. — А теперь иди и запри дверь. Будь добр, пожалуйста. Любимый. Уиллоу едва не спотыкается в своем стремлении последовать просьбе. Дверь захлопывается со всей решительностью тарана, и он возвращается босиком в темноту ванной. По всей комнате бьют струи воды из фонтанов, издавая мелодию нетерпения, с которой слишком легко соглашается стук его человеческого сердца. Астарион взобрался на ступеньки ванны, вода стекает с его приглаженных кудрей и разбрызгивается по кафелю, кап, кап- Его ноги согнуты под водой винно-темного цвета, рубашка расстегнута настолько, что вот-вот начнет сползать с плеч. Когда он выходит из воды, она прилипает к его коже, и Уилл содрогается от того, что она почти прозрачная и соблазнительно свисает вдоль его бедер. Увидев Уилла, он улыбается. Уилл опускается на колени рядом с бассейном, и остатки воды пропитывают колени его брюк. — Можно мне? — бормочет он, протягивая руку. Астарион резко вдыхает. — Всегда. И затем его пальцы скользят по этому бледному плечу, надавливая на выступающие ключицы, скользя по влажной коже, чтобы проникнуть под промокшие остатки рубашки, провести рукой по изгибу плеч, где только-только начинает нарастать испуг. Астарион судорожно втягивает воздух, глаза застилает чернота. Когтистая лапа тянется к воротнику рубашки Уилла, чтобы притянуть его ближе. — В воду. Сейчас же. — Я должен сначала раздеться, у меня промокли все вещи... — А кого, собственно, это волнует? Другой рукой, по запястью которой стекает вода, он проводит ногтями по его затылку, чтобы запутаться в промежутках между косичками Уилла, нежная, как призрак, и в то же время сверхъестественно притягательная. — Не меня, — выдыхает Уилл. — Для меня это имеет меньшее значение, чем мельчайшая песчинка на берегу Чионтара. Это всего лишь... Мф! Астарион с легкостью затыкает ему рот. Уилл вдыхает его вкус, когда Астарион почти ставит его на колени. Его нога соскальзывает в воду, он ударяется голенью о ступеньку лестницы, руки шарят в поисках опоры и находят мили гладкой кожи, за которую можно ухватиться. Вода, от которой все еще идет пар, согревает губы Астариона, и первая мысль Уилла, после того, как он издал довольно восторженный звук, была о том, насколько это странное - хотя и приятное — ощущение. Есть что—то чудесное в осознании того, что вкус и — Балдуровы кости — температура его любви запечатлены так глубоко в нем, запечатлены в каналах его сердца и вечно ноющих ранках на шее. Вот уже несколько недель Уилл оплакивал полученные в бою ранения, которые нуждались в исцелении — не из-за добрых, благородных причин, изложенных Клинком, а из-за осознания того, что менее чем через мгновение любовные укусы на его шее исчезнут вместе с его кожей, исчезнут туда, куда Уилл не сможет дотянуться, чтобы прикоснуться к ним, восхититься липким ощущением крови на подушечках пальцев — сладкой, как о ней говорили. Именно это знакомство, необычность теплых губ и теплого языка, проникающих в его рот, заставляет его кружиться от любви и гореть от чего-то гораздо более горячего. Его колени подгибаются. Астарион просто углубляет поцелуй, чувствуя, как Уилл прижимается к нему. Его колени ударяются о плитку и разбиваются о неподвижную поверхность пруда, его кулаки сжимаются вокруг бледной кожи, когда он придвигается ближе. Астарион теплый, невероятно теплый, у него бледная кожа и влажные волосы в руках. Когда Уилл приникает губами к его ключицам, глотая воду, масла и слюну, Астарион тяжело дышит — мертвые легкие вздымаются — и Уилл парит, просто услышав это. Божественно острые когти проникают под его ночную рубашку, властно скользя вверх по позвоночнику. Каждый раз, когда Уиллс находит нужное место, они сжимаются, и он следит за движением острых когтей внимательнее, чем за любым освоенным вальсом или гала-концертом. — Дорогой... — хрипит он срывающимся голосом, и Уилл не смеет поднять взгляд на мраморное великолепие, возвышающееся над ним, из страха преждевременно покончить со всем этим. — Не будешь ли ты... не будешь ли ты так добр... — Все, что угодно, - обещает Уилл, помолчав. — Все, что угодно, я клянусь тебе в этом... Астарион наклоняет голову, и Уилл легко следует за ним. Руки скользят вверх, вверх, вверх, приподнимая рубашку Астариона, хватаясь за воротник. Их руки соприкасаются — и, боги, его губы совсем рядом, но ощущение пальцев Астариона на своих губах никогда не бывает неприятным, и Уилл дрожит, целуя милю за милей бледную кожу, когда Астарион берет рубашку из его рук и сдергивает ее со своего тела. С промокшей рубашки капает вода, разбрызгиваясь по кафелю. Мгновение спустя руки Астариона ложатся ему на плечи. — Ты промок, - бормочет он, пока Уилл рассеянно обнюхивает его бедренную кость. Теперь там достаточно жира, чтобы Уилл мог наклониться и прикусить зубами. А потом — потому что он по уши в воде, и на нем все еще ночная рубашка, и на самом деле, что его останавливает - он делает это. Астарион задыхается — смеется от ощущения, что застигнут врасплох, и его рука поднимается, чтобы толкнуть Уилла в грудь. — Что за чертовщину ты творишь? — озадаченно спрашивает он. — Прекрати это. И вот, наконец, Уилл поднимает глаза, обхватив руками бледные бедра, упрямо не желая видеть приз между ними, и видит, как Астарион, сморщив лицо, смотрит на него в ответ. — Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? — серьезно спрашивает он. Астарион, насытившийся кровью и вином, и согретый водой из ванны, краснеет. — Что ж, если ты хочешь... настаиваешь, то я полагаю, я... Приподнятая бровь. Астарион хмурится. — Продолжай. Уилл улыбается. — Хорошая рифма, любовь моя, — говорит он, а затем прикусывает слегка округлившийся живот Астариона, скользя зубами по влажной коже. Над ним раздается вздох, наполовину подавленный смех. Он методично впивается зубами в мягкую плоть и бедренную кость, чувствуя, как его любимый дрожит рядом с ним. Его пальцы опущены по бокам, когда он проводит по изгибам кожи вниз, к бедру, целуя и покусывая верхнюю часть одного бледного бедра, к выступу между ними. Когда он касается носом нежной кожи таза, он резко вдыхает, и Уилл убеждает себя, что видит, как под подбородком у него подергивается возбуждение. Астарион фыркает. — Завязывай... Завязывай с собой, мой дорогой... — и его голос становится тонким и мягким от удовольствия, когда он приподнимает его между своих ног. Уилл бездумно следует, протягивая руки, обхватывая его. Вода каскадами стекает вниз, возвращаясь в ванну, а Уилл улыбается Астариону, охваченный любовью. Астарион смотрит на него широко раскрытыми глазами и протягивает руку между ними. Его пальцы натыкаются на тепло прижавшегося Уилла, и вся его грация длинноногого отмычщика улетучивается. Неуклюже, краснея, они оба прыскают от смеха, Астариону удается расстегнуть ремень, и Уилл резко выдыхает, стягивая с бедер брюки и нижнее белье. Он проводит тонкой рукой по животу Уилла, останавливаясь как раз над неприкрытым выступом его возбуждения, свидетельством любовного томления. — Ну, — начинает Астарион теплым от веселья голосом, в то время как Уилл упорно сдерживает румянец. — Приятно видеть, что клинок, так сказать, на высоте. Лестно. Он вздыхает, отчасти изображая привязанность, а не раздражение. — Я действительно думаю, что наслушался достаточно эвфемизмов про Клинок за всю свою короткую человеческую жизнь, спасибо. На секунду уголки губ Астариона опускаются. Может быть, он думает, что его огорчило это? Затем он улыбается. — Ну, тогда, может быть, тебе стоит перестать смеяться над ними, а? Уилл доблестно настаивает. — Когда это ты? Я не смог бы, ни за какие солнца и звезды на небе. — Я слишком мало к тебе прикасался, если ты еще в состоянии разговаривать так... Уилл лукаво улыбается. — Тебе нравится? — О, заткнись и трахни меня, ладно? — Все, что попросишь. — Я сказал, угх, прекрати! Он все еще улыбается, когда Уиллс подхватывает его под бедра и поднимает. Ощущение, что Астарион прижимается к нему, удивительно, а звук его смеха еще более восхитителен. Уилл заводит их еще дальше в воду, чувствуя, как она колышется вокруг них, прижимаясь к его бедрам. Уилл опускается на выступ как раз в тот момент, когда Астарион обхватывает его ногами, поджимая лодыжки. Он обнимает Уилла за плечи, так что его лицо оказывается на расстоянии вытянутой руки от его лица. Это расстояние легко преодолеть с помощью поцелуя. Теплая вода, теплые губы — губы, с которых Уилл медленно и любовно впитывает тепло с каждым поцелуем, — когда пятки его возлюбленного будут давить на синяки, которые он почувствует утром на своей спине. Он даже не замечает, как бледная рука скользит вниз, пока не оказывается у него между ног — бедра двигаются, рот приоткрывается, язык заплетается, — и Астарион смеется в его задыхающиеся губы. — Все еще такой краснеющий девственник, — поддразнивает он. — Уже нет, — возражает Уилл, затаив дыхание. — Или ты не помнишь? Могильная грязь у него во рту слаще меда. Астарион резко выдыхает, и его ногти впиваются в плечи, оставляя острые полумесяцы, боль настолько сладка, что Уилл задыхается от нее. Между их телами нет пространства — только кожа, пот и приторный сахар, — и Астарион все еще пытается закрыться, крепко упираясь лодыжками ему в спину. — Это нечестно, — жалуется он, как раз перед тем, как Уилл начинает целовать его, затаив дыхание. Затем Уилла вытаскивают из ванны целиком. Он лежит на спине, крепко прижатый, бледная рука, обхватывающая его шею, - единственное, что удерживает его рога от удара о плитку. Его ноги свисают с края, лодыжки все еще наполовину погружены в воду, когда Астарион забирается на него сверху. Вода каскадами стекает по их телам и собирается вокруг них в лужицы. Она стекает с локонов Астариона, попадает на лицо Уилла, отчего черты его лица искажаются. Когтистая рука обхватывает его за талию, дергая за подол рубашки. — Сннимай, сейчас же, — шипит Астарион. Уиллу удается приподняться на локтях, пока Астарион нависает над ним: бледная кожа, блестящие глаза, длинные конечности. От волнения его конечности превратились в кашу, а сердце колотилось со скоростью ста миль в минуту. Ему удается собраться с духом — или, можно сказать, с волей — и криво усмехнуться. — Скажи “пожалуйста”? Астарион, хватаясь руками за кожу, заставляет Уилла вздрагивать при каждом движении. Его глаза широко раскрыты от удивления. — Боги. Нет! Я этого не сделаю. Он пожимает плечами. — Тогда этого не произойдет. — Ты ужасен. Ужасен, - говорит он, похлопывая Уилла по голове. Как котенка. В свою защиту Уилл смеется. — Я собираюсь трахнуть тебя до бесчувствия, а ты тут каламбуришь? — Это было слишком хорошо, чтобы сопротивляться. — Это грубо, вот что это такое. Откровенная наглость. — Мне жаль. — Нет, это не так. Уилл не может сдержать улыбку. — Нет, не жаль. — Боги, — выдыхает Астарион. Резко вздохнув, он прижимается лбом к еще не снятому воротнику Уилла. — Я не могу поверить, что это ты. — Просто я? Руки Астариона сжимаются на его плечах. Его теплое дыхание обдает шею - ощущение настолько знакомое, что заставляет Уилла дрожать. — Только ты, — тихо обещает Астарион. — Просто ты. Затем тяжесть покидает его ключицы, руки обхватывают подбородок. И это, это никогда не надоест Уиллу. В конце концов, Астарион прерывает поцелуй и прижимает руку к его груди. — Останься здесь. Затем он встает, пробираясь в темные углы ванн. Уилл смотрит ему вслед, стараясь не пялиться слишком пристально на танцующие стройные ноги и форму его задницы. В конце концов — героическим усилием воли - он отводит взгляд. Кафель под его бедрами все еще прогрет паром, хотя лужицы воды в ванне вокруг него медленно остывают. Когда Астарион возвращается, мгновение спустя, он сидит, стягивая с себя рубашку. — Позволь мне, — говорит его возлюбленный, и роняет сверток, который держит в руках, — свежие полотенца, отмечает Уилл, - на мокрый пол, а сам опускается на колени рядом с ним. Его холодные руки встречаются с его, помогая натянуть рубашку на его рога. На этот раз им удается снять ее не испортив, и затем Астарион ее бесцеремонно выбрасывает. Уилл без сожалений наблюдает за происходящим. Астарион оглядывает его, как человек, умирающий с голоду — грудь вздымается, глаза широко раскрыты. Он протягивает руку и слегка касается обнаженной груди. Уилл дрожит, наблюдая, как Астарион криво улыбается, опуская руку вниз, проводя пальцами по волосам, покрывающим его грудь, спускаясь вниз, чтобы проследить вьющуюся дорожку к пупку. Его ногти царапают кожу, запутываясь в завитках. Уилл дрожит от этого чувства. Через несколько минут после ванны его руки холодеют, когда он прикасается ими к его коже. Весь Астарион гладкий, жемчужно-чистый, до него ослепительно легко дотянуться. И он тянется, положив руку ему на талию, совсем неподобающе близко к ягодицам, чтобы подвести его ближе. Пальцы Астариона сжимаются на его животе. В следующее мгновение он уже плюхается к нему на колени, держа Уилла за запястье, чтобы направить его ниже. — Не смей сейчас трусить передо мной, — отчитывает он. Он пододвигается ближе, чтобы прижаться к Уиллу, прямо к его теплу. Уилл делает глубокий вдох и собирается с духом. Ощущение Астариона, стройного и острого, рядом с ним, опьяняет. В другом мире, будь он другим человеком, оставаться таким навсегда было бы всем, к чему он мог бы стремиться. Он улыбается, кладет руку Астариону на спину, чтобы схватить его за плечо и прижать к себе, если тот того пожелает. Прижаться друг к другу, сплести руки и ноги на целую вечность, если бы он позволил. — Не стоит беспокоиться, — говорит он и многозначительно наклоняет голову. — У меня ноги в тепле. Астарион, в порыве доверия, от которого у него трепещет внутри и... и его возбуждение усиливается, оглядывается назад. И смеется, резко, сдавленно. Уилл пошевеливает ногами, засунутыми под теплую воду. Капли разбиваются вдребезги и падают на бледную спину Астариона, который слегка вздрагивает. — Нелепо, — жалуется он. Уилл видит, как кончики его клыков обнажаются в улыбке — острой, нежной, как у котенка. Он не осмеливается высказать это вслух. — Абсолютно нелепо. Затем его руки скользят под бедра Уилла, и он вдыхает так резко, что у него саднит в горле — когда он наслаждается синеватым оттенком кожи гораздо более изысканным способом — когда Астарион подтягивает колени, чтобы прижать ступни к кафельному полу. Астарион слезает с него, демонстрируя длинные конечности и неистовую грацию, и Уиллу едва начинает не хватать веса, когда он просовывает руку ему под шею, поддерживая его. — Не двигайся, — говорит он, подкладывая кучу банных полотенец под голову Уилла, чтобы поддержать его рога. В животе у него зарождается тепло, мерцающее, мягкое, как пар от ванны, чем дольше Астарион возится с ним, бормоча что-то себе под нос. В конце концов, его руки разжимаются. — Удобно? — Спрашивает он, все еще нависая над Уиллом, когда тот ложится спиной на плитку, пока бугристый выступ его позвоночника не прижимаются к затирке. Отсюда Астарион заслоняет мерцающий свет настенных светильников, поэтому его мокрые кудри кажутся окруженными золотым ореолом. Он смотрит на него снизу вверх, на его тонкие брови, нахмуренные — может быть, от беспокойства? — и на единственный выступающий клык, когда он теребит губу, и Уилл улыбается. — Отлично, — заверяет он. — Хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо... — И затем он проскальзывает между его согнутых коленей, оценивающе оглядывая его. В мире нет более прекрасного зрелища, чем картина, которую его любовь создает между его ног, расправленные плечи и сияние. Тонкие пальцы на сгибе его колен; они почти методично поглаживают кожу там широкими движениями. Это скорее успокаивает, чем возбуждает — Уилл не может удержаться и расслабляется под этим прикосновением, его плечи, наконец, упираются в холодный кафель. Его ногти запутываются в завитках и цепляются, пока Астарион ровно дышит, широко раскрыв глаза, красные и влажные, когда они смотрят на него. Он борется с этим чувством — с этим тайным желанием съежиться под пристальным вниманием — и раздвигает ноги, чтобы успокоить свою любовь, позволяет ему видеть себя всего, от кончиков рогов до спутанных волос на ногах и возбужденного члена между ног. Храбрость не может помешать его щекам вспыхнуть румянцем. При этом лицо Астариона расплывается в улыбке. Грудь его напрягается, рука скользит от колена вниз по бедру, медленно раскрывая его. Уилл сгибается под его весом легче, чем когда—либо прежде, позволяя Астариону направлять его - путевая точка, навигатор, компас в одном флаконе. Бедра Астариона аккуратно сведены вместе, когда он прижимается к тем местам, которые Уилл оставил открытыми для наслаждения. Прекрасное, притягательное свидетельство возбуждения его возлюбленного по-прежнему тщательно спрятано от посторонних глаз, заставляя Уилла жаждать этого зрелища, а легкие сжиматься от желания. Его руки движутся как одержимые — они тянутся, чтобы обхватить бледные плечи и притянуть его ближе. Его кожа гладкая, вода из ванны смягчила его пальцами, и Астарион добродушно фыркает себе под нос и продолжает бессмысленно целовать Уилла. Скользкая кожа — вода стекает с мокрых волос и разбрызгивается по кафелю. Уилл запрокидывает голову и сосредотачивается на дыхании, преодолевая туман восторга, возбуждения, двойных вспышек жара между ног и тисков на горле, обжигающих настолько, что это почти напоминает вкус любви. Астарион - это всеобъемлющий призрак в его представлении, кожа за кожей, бледная, скользкая от воды кожа. Уилл стонет, облизывая губы, язык скользит по зубам, когда они прижимаются друг к другу, переплетаясь. Он протягивает руку к его груди, ощущает прикосновение гладкой кожи к мозолям на пальцах, прикосновение ребер, мягкость живота и проводит ею вниз, вниз, вниз- Астарион обхватывает когтями его запястье и, покачнувшись, прижимает его к кафелю. Он прижимается губами к его горлу, словно намереваясь проглотить его, и Уилл выгибается навстречу его теплу. Движения, перемещения, жар, когда он крепко прижимается бедрами к Астариону, позволяя эгоистичному желанию завести его, пока Астарион покрывает поцелуями его шею, проглатывая пот и воду, спускаясь вниз по тропе войны. Его губы опускаются в ложбинку на груди, нежно касаясь грудины и обнаженной кожи. Слюна собирается в бороздках волос на груди; Астарион быстро проводит руками по бокам и вздыхает, уткнувшись в его кожу. Уиллу удается восстановить контроль над своей кожей, над дрожащими выдохами, над трепещущими венами, когда Астарион поворачивается к его грудным мышцам, к нежной коже сосков- Его рука скользит по волосам. — У тебя волосы в зубах застрянут, — предупреждает он дрожащим голосом, посмеиваясь. — Хорошо, — Астарион прикусывает и медленно, осторожно проводит языком по правому соску. Уилл вздрагивает. — Боги, нет, только не волосы на груди! Послушай себя, мой дорогой. Уилл, погруженный в дымку удовольствия и аромат соли для ванн, просто смеется. Астарион скользит вниз по его телу, погружая прекрасные руки в вышеупомянутые волосы на груди. — Я имею в виду, боги, — бормочет он, протягивая руку между ними к линии своего следа, покрытого темными кудрями. Его ногти скользят по коже, легкие, острые, и Уилл чуть не теряет самообладание. — Не прошло и десяти дней, как он был у меня в зубах, а теперь он беспокоится о волосах на груди! Несмотря на то, что его грудь вздымается от тихого смеха, он все же находит в себе силы покраснеть, и щеки его горят. Астарион, он чувствует запах крови?— смотрит вверх. — Видишь? Я вот-вот положу руку на твой член, а ты краснеешь? — Прошу прощения, — смеется Уилл. — Я, конечно, веду себя нелепо. На его глазах он смягчается. Зрелище просто божественное. — Ну, не извиняйся. Мне очень нравится, как ты выглядишь. Кроме того, это твоя вина, мой дорогой. На этот раз тебе позволено быть таким нелепым, каким ты захочешь. Его рука невозмутимо движется к его возбуждению. — Только в этот раз? Уилл задыхается. — Что ж, я должен где-то подвести черту, дорогой. Как там говорят — дай дюйм, и он отхватит локоть — или что-то в этом роде. Я не уверен. Я всегда находил подобные фразы такими банальными. Затем он берет его в руку. Выдыхает он с трудом, сердце в груди отбивает боевой ритм, когда Астарион начинает поглаживать его. Его рука нежна, сжатие мягкое, и вскоре Уилл тяжело дышит всем телом, его бедра напряжены. Его бедро оказывается между бедрами Астариона, и в месиве кожи и прерывистого дыхания он чувствует, как тот начинает покачиваться рядом с ним. Он открывает рот, чтобы сказать — что—то, он не уверен что именно, что-то приятное, скорее всего, - но Астарион затыкает ему рот, запихивая язык ему в глотку. Он стонет от этого, распутный и желанный, да узнает об этом весь Фаэрун. Кожа его покрывается румянцем, все, вплоть до напряженного живота. Когти Астариона сжимаются в том месте, где его запястье прижато к плитке; Уиллу мерещатся любовные мурашки на его коже и дрожащие ресницы. Нависающая над ним ключица Астариона начинает давить на него, ноги прижимают его к кафелю. Его волосы свисают мокрыми прядями, щекоча обнаженное плечо Уилла. Уилл тихо смеется. В тусклом свете бань силуэт Астариона вырисовывается в тени, глаза все еще яркие, как расплавленный металл, широко раскрытые они искрятся. Он до боли красив; между его сильными бровями пролегла небольшая морщинка. Он поворачивает руку как раз в нужном направлении — и вдыхает легкими тонущего человека. Он марионетка на ниточках, танцующая на сцене, его ноги обвиваются вокруг его любимого, чтобы притянуть его ближе — ни единой мысли в его голове, только потребность чувствовать его рядом с собой, прижатым к нему — в нем, если бы он позволил ему — боги небесные, если бы он позволил ему. Его руки, обхватившие его, стерли свое тепло, скользкие от масел и воды для ванны, гладкие, как пустые мозоли. Он приподнимается, покрывает поцелуями обнаженную шею Астариона, линию его подбородка, впадинку щеки, кончики ушей. Ему жарко, он скользкий от пота даже в прохладной ванне, тошнотворный, пьянящий жар адской машины. Почувствовав прикосновение губ к коже, Астарион замирает всего на мгновение, а затем возобновляет движения рукой. У Уилла вырывается стон, долгий и низкий. Свободную руку он кладет ему на затылок и вздрагивает от ощущения выбившихся из-под его пальцев локонов. Приходит в себя настолько, что может запечатлеть поцелуем следы своей любви на шее — Астарион резко вдыхает от этого ощущения, но его ритм почти не сбивается. Между ним и его бедром находится легкое возбуждение Астариона. Ему до боли хочется увидеть, обхватить руками — под таким углом он едва ли почувствует, как эта прелестная вещица касается бедра. Когда он приподнимается, чтобы зажать его между бедер, Астарион ахает и, следуя за звуком, снова покачивает бедром, стараясь как можно лучше подогнать ритм к мелодии, голова у него затуманена любовью и удовольствием. Гладкая кожа, тугие легкие, он достаточно смел, чтобы впиться зубами в нежную кожу и начать втягивать синяки на ключице своего возлюбленного. Что-то тихое и сдавленное вырывается из горла его возлюбленного, его тело снова вздрагивает, и Уилл наслаждается этим ощущением. Полузакрыв глаза, поглощенный полумраком, наполовину желанием, он представляет себе его лицо: отвисшая челюсть, широко раскрытые глаза, расплавленный малиновый цвет, стекающий по щекам, как слезы, лицо, раскрасневшееся от удовольствия. Он не осмеливается посмотреть, хотя у него болят ребра, — на это у него не хватает мужества, как в сказках. Вот так, влача свое тело по губительным путям любви, он понимает, что Астарион не такой уж и твердый. О боги, думает он, прежде чем вообще перестает думать. Его легкие сжимаются в груди, причиняя боль. Боги. Он не такой- Это из-за меня? Я- Ужас — не то слово, чтобы описать горечь, которая начала проникать сквозь тонкую оболочку его органов, вгрызаясь в сухожилия его пальцев, мышцы его бедер, которые все еще напрягаются, чтобы потереться о все еще вялый член Астариона. Возможно, на всем Фаэруне не найдется слова, подходящего для описания того, что превращает его легкие в хрипящие клочки. Самое близкое определение — смущение. Стыд прогоняет не-ужас в глубь его неподвижного от шока тела. Астарион все еще ласкает пальцами его возбуждение, и его бедра все еще эгоистично гонятся за этим ощущением. Он снова погружается в свои мысли — вдыхает глубоко, до боли в легких. Возможно, это не ты, пытается он урезонить себя, отрывая губы от кожи Астариона. Возможно, реакция замедлилась. Это не значит, что ты не мог бы- Его отец никогда не поощрял самообмана, но Уиллу так и не удалось избавиться от слабого проблеска надежды, всегда таившегося в его груди. Он собирает свои силы. Невозможно встретиться взглядом с Астарионом, настолько он сосредоточен, и поэтому Уилл тянется и целует его в щеку. Его любовь пугает, она хрупка, как трепет бабочки. У него похолодела кожа, когда Уилл провел рукой по груди, собираясь с духом, и провел ладонью между ног. Наконец, это привлекло к нему пристальный взгляд покрасневших глаз. — Можно мне? — спрашивает он, задаваясь вопросом, слышит ли он напряжение в своем голосе, эту нервную трусость. — Ах, — выдыхает Астарион. — Ну, я... тебе не обязательно... — Я хочу. Он тяжело вздыхает. В следующую секунду его улыбка становится смелее, чем у любого другого, кого Уилл знал, вместе взятых. — Конечно, любимый. Если ты настаиваешь. Уилл принимает разрешение и приподнимается на локтях — на складках его кожи остаются фиолетовые и красные отметины. Астарион повторяет его движение и сдвигается назад, так что их бедра оказываются прижатыми друг к другу. Его глаза размером с чайное блюдце - красивые, как фарфор, и в два раза более хрупкие; Уилл подносит ладонь к щеке, проводит большим пальцем под рубиново—красной оболочкой, проводит пальцами вниз, вниз, вниз - мимо щеки, груди и шеи — Астарион резко вдыхает, как- Нежно, словно обращаясь с пугливым животным, он берет его в руки. Гладкая, розоватая кожа — она такая же бледная и подтянутая, как и все остальное в нем, с хорошенькой темной головкой, и Уиллу приходят в голову фантазии о том, как он наклонится и поцелует ее тоже. Все мечты о дюжине ночей, проведенных им, растянувшимся над потрепанными книгами в переплетах, взявшим себя в руки в безопасности своей спальни, выплескиваются из него с ног до головы, срываясь с измученных любовью губ. Он волнуется из—за всех этих крошечных фантазий—надежд, достаточно пылких, чтобы его стошнило, - но, боги, во время их второго занятия любовью все, что Уилл может делать, это бояться, что он ошибся. Астарион задыхается, дыхание вырывается за шею, он прижимается лбом к лбу Уилла. Между его бровями пролегает легкая морщинка, и хотя он расслабляется в его объятиях, его глаза затуманены, лицо напряжено, словно он изо всех сил пытается справиться со сложным замком. Возбуждение Уилла сменяется беспокойством, и возникает непреодолимая потребность все исправить. Единственное, что он может сделать, - это трогать своего возлюбленного. Под его пристальным вниманием Астарион вздрагивает, кожа его покрывается мурашками. Он что—то бормочет, прижав губы к шее, но Уилл не разбирает слов из-за горячего воздуха и журчания воды в ванне. Что-то в нем удерживает его от погони за ними, когда Астарион начинает по-настоящему прижиматься к его руке. — Хорошо, — нежно бормочет он. Его собственное возбуждение, горячее и тяжелое, зажато между их бедрами; Уилл, поскуливая, позволяет этому подождать, сосредоточившись на том, чтобы согласовать свои движения с возбуждением, вызванным покачиванием Астариона — его член скользит по его пальцам — на ладонях остаются мозоли от меча, и каждый раз у него перехватывает дыхание, камень подпрыгивает, рябь на воде пруда. Астарион откидывает голову назад, ресницы ложатся веером на его скулы, длинная шея обнажена, под ней пролегают тени, похожие на темные, румяные отпечатки ладоней. Его член, как и все остальное, что у него есть, мягкий. Брови болезненно морщатся; Уилл наблюдает за этим с беспокойством, растущим в груди. Астарион не отпускает колкостей по поводу дрочки девственника — его бедра двигаются, легкие вздымаются с такой силой, что вот-вот разорвутся. Его руки, лежащие на Уилле, напрягаются, и он даже не может ощутить прикосновение острых когтей и легкий запах крови, потому что губы Астариона сжаты так сильно, что это, должно быть, больно. А Уиллу незнакомы удовольствия, это правда, но ему не привыкать к противоположному. Его рука замирает. — Астарион... — начинает он и, заикаясь, замолкает. Что бы он ни увидел в Уилле, когда тот посмотрит в его сторону широко раскрытыми, влажными и красными глазами, ему это не понравится. Он захлопывает глаза. — Черт, — выругался Астарион, и почувствовал, как что-то тяжелое и теплое прижалось к его шее. — Черт. Уилл сглатывает, чувствуя, как мужество набирает силу, словно в груди у него лопается легкое. — Все в порядке? — предлагает он, стараясь быть добрым, насколько ему известно. Астарион вздрагивает, словно его ударили. Он даже не осознает, что его рука снова опущена, пока не видит, как его любимый вздрагивает - от холода или откровенного облегчения, он не может сказать. Не хочет. Когда Астарион смотрит ему в глаза, они кажутся огромными, как чайные блюдца, и в два раза более хрупкими. Он морщится. — Да, да, я— черт! — Повторяет он, но с каждым движением бабочки у него перехватывает дыхание. — Я в порядке, я... Ч-черт! Что-то очень холодное скапливается у него в животе. Астарион отводит взгляд. — Мы... ты бы хотел остановиться? — Спрашивает Уилл в тишине, наполненной журчащей водой, прогретой паром темноте и кафельной плитке, которая окружает их. Расстояние между его бедром и бедром Астариона — пропасть, бесконечная и глубокая. — Нет, — рычит Астарион, обнажая зубы. Прижатый к нему, Уилл широко раскрывает глаза. — Все в порядке, любовь моя, если... — Нет! Нет, я не хочу останавливаться, — настаивает он сквозь окровавленные зубы. — Я бы хотел продолжить — вот чего я бы хотел. Раз ты этого хочешь, я хочу продолжить. Уилл находит его взгляд, встречается с ним. Там что-то бурлит, довольно близкое к истине. — Конечно. Как хочешь. Что— как бы ты хотел... — Что, ищешь сценических указаний, дорогой? — Астарион откидывается на спину и притягивает их обоих лицом друг к другу. Одно из полотенец, прикрывающих его голову, зацепилось за рог, когда он сел, и Астарион, даже не взглянув в сторону, смахнул его, и сахарная вата рассыпалась забытой кучкой на холодном кафеле. Что-то усталое мелькает в глазах Астариона, когда они отводятся в сторону, малиновые и мягкие, как шелк, и никогда не встречаются с глазами Уилла. Его пальцы обхватывают запястье, притягивая его к себе на вдохе. Уилл сгибается —следует-падает. Астарион прижимает бледную голень ему между ног; Уилл невольно вздрагивает, ударяясь коленями о холодный рельеф, печально стекающий по тонкой перемычке между лодыжкой и коленом. Его бледная ступня скользит по бедру, и Уилл мимолетно радуется возможности согреть пальцы ног. — Вот так, — Астарион сглатывает, напрягая тонкую шею. — Приятное ощущение, не правда ли, любовь моя? Уилл, задыхаясь, выдыхает подтверждение, безуспешно пытаясь поймать блуждающий взгляд покрасневших глаз. — А как насчет тебя, то есть, как бы ты хотел, чтобы я доставил тебе удовольствие? — Не слишком ли слащаво говорить, что одного твоего присутствия достаточно? — произносит он нараспев, и в этом чувстве, каким бы фальшивым оно ни было, так же много, как и в легких покачиваниях, которые он совершает ногой, что заставляет Уилла медленно вздрагивать. За время пребывания в состоянии неловкости он слегка поник, но круги, которые Астарион рисует лодыжкой, мягко возвращают его к жизни. Астарион перестает улыбаться и смотрит остекленевшим взглядом, а гусиные лапки, трепеща, опускаются в уголки его рта. — Вот, просто... обними меня еще раз, хорошо? Уилл поспешно подчиняется. Астарион холодеет от его прикосновений, и, когда Уилл обхватывает своими теплыми, как кровь, пальцами его прелестный член, он представляет, как гладит его вверх и вниз, обдавая теплым дыханием, как это делают отцы, когда затекают конечности и замерзают пальцы, когда погода становится слишком холодной, а дети слишком долго находятся в поле. Он мог бы прижаться к нему губами, но, как бы ни возбуждала его эта мысль, он боится, что сделает это неправильно. Астарион, вероятно, рассмеялся бы. Он хотел бы, чтобы Астарион рассмеялся. Астарион глубоко вдыхает, закрывает глаза, чтобы не чувствовать прикосновения мозолистых пальцев, плотно сжимает губы со всей храбростью человека, готовящегося к битве. Уилл делает все возможное, чтобы опоясать его неопытными пальцами — взгляд Астариона блуждает по ваннам, тусклым взглядом наблюдая за тенями и ползучими тварями. Он чувствует холод от ушей до кончиков пальцев ног. — И это все? — Взгляд Астариона возвращается к нему, когда он говорит, и это того стоит. — Могу ли я еще что-нибудь сделать, чтобы поддержать тебя? Он хмурится. В банях вокруг них тихо, если не считать журчания фонтанов и нежного плеска воды. — Поддержать, — бормочет Астарион, но это его не забавляет, и сердце его замирает. — Ты мог бы попробовать затк... Он плотно сжимает губы. — Да? — Уилл проводит пальцем по красивой длине члена Астарион, покусывая все те маленькие местечки, которые, как он помнит, заставляли его любимого дрожать. Но — было ли это на самом деле? — то, что он сейчас делает, не от удовольствия. Уилл цепляется за эти слова, пытается: — Что бы тебе ни понадобилось, для меня будет честью дать это. Скажи только слово. Его глаза темны, и Уилл не может в них ничего прочесть. Он отводит взгляд. — Нет, нет, я... — фыркает Астарион. — Все отлично. Отлично. Уилл чувствует, как боль от этого слова пробирает его до костей. — Ты уверен? И вот — жизнь вспыхивает в его красных глазах, но она теплая и пылающая совсем не так, как хотелось бы. — Да, — выдавливает Астарион. И его нога приподнимается, чтобы прижаться к тому месту, где Уилл все еще упрямо, эгоистично возбужден. Он ничего не может с этим поделать, ведь перед ним его любовь. Астарион проводит ладонью по своей руке, не обращая внимания на маленькие багровые пятнышки в тех местах, где его ногти прокалывали кожу. — Боги, я на суде? Меня будут допрашивать каждый раз? Ты доверяешь мне? Его тусклые глаза и плоские губы вопрошают. Уилл прячет правду в темных уголках своей груди. — Конечно, нет, я прошу прощения, я просто... — а затем Астарион целует его, и все, что может сделать Уилл, это растаять. Он целует так, словно это вызов, с жаром и поспешностью, с искусанными губами, с нежной и шелковистой кожей, по которой пробегает дрожь, когда он проводит по ней кончиками пальцев. На вкус он как соль и железо, пот и кровь, и когда Уилл прижимается к нему, чтобы поделиться своим теплом, Астарион не отвечает. Его сердце бьется о ребра так быстро, что он на мгновение забеспокоился, не разлетится ли оно вдребезги. Он не может сосредоточиться, когда Астарион держит его в руках — но он должен, он обязан — Астарион гладит и целует острыми зубами и когтями, впиваясь ногтями в кожу, тяжело дыша открытым ртом между каждым поцелуем - такой отчаянный, что Уиллу на мгновение кажется, что это доставляет удовольствие. Но вскоре он достаточно сильно сжимает потрескавшиеся губы, и Уилл ощущает на языке привкус железа, и в первый ужасный момент ощущает настоящую страсть Астариона, когда он облизывает его рот, игнорируя вздохи от невыносимой боли, которые Уилл старается изо всех сил сдерживать. В этот момент брови Астариона хмурятся от желания, и, несмотря на то, что в его руках Астарион все еще мягкий и непритязательный, этот взгляд — проницательные широко раскрытые глаза, приоткрытые губы — не оставляет у него ничего, кроме электрического разряда в костях. Рука Астариона точна и нежна во всех отношениях, и Уилл парит, падает — разбивается. Он, задыхаясь, умоляет подожди, подожди, пожалуйста, Астарион, я вот-вот- И Астарион ощущает вкус слов, слетающих с плотно сжатых губ, и откидывается назад. Он ударяется о кафель, раздвигая ноги, которые не могут скрыть его прекрасный, мягкий член. А Уилл все еще тяжело дышит, он так близок к падению, борется с чувством, которое кажется таким обреченным, но у него достаточно остатков самообладания, чтобы видеть: Астарион, распластавшись, лежал на плитке, его грудь поднималась и опускалась, а брови были нахмурены от чего-то явно сердитого. Уилл закрывает глаза. За его веками скрывается темный и холодный мир, но его отцу не хотелось бы, чтобы он вырастил труса. Он тихо откашливается. — Если я... если я делаю что—то не так, то я хотел бы знать, Астарион. — О, отвали... — Я серьезно, — и он протягивает руку, берет Астариона за руку. — Последнее, чего я хочу в этом мире, - это причинить тебе боль. Я бы сделал все, чтобы не допустить... Он падает спиной в воду, прежде чем понимает, что его толкнули. Вода у него в ноздрях, в ушных каналах, глаза затуманены красным. Он тяжело опускается, молотя конечностями по стенкам ванны. И человеческий инстинкт - всегда наблюдать, выжидать, взвешивать - срабатывает секундой позже, и на мгновение, когда соль щиплет глаза и попадает в легкие, он впадает в панику. Затем - руки обхватывают его за плечи и тащат вверх по ступенькам. Острые края врезаются в каждый бугорок его позвоночника, когда его тянут вверх, все выше и выше. Астарион ругается, осознает он, вытряхивая воду из ушей. Он обхватывает его лицо когтистыми руками, в отчаянии оглядывает с головы до ног. Между их телами есть пространство - кожа соприкасается только с ладонями, обхватывающими его подбородок, - и это пространство зияет, как пропасть, когда вода стекает в лужу вокруг них двоих, постоянно расширяясь. — Боги, ты... ты ударился обо что-нибудь, ты ранен, я... я не хотел этого делать... я... Уилл не может ответить ему, слишком занятый тем, что выкашливает воду из легких, а легкие - из горла. — Боги, — хрипит он. — Дай мне минутку, я... Когда Астарион убегает, его обдает жутким жаром. После того, как он с хрипом выплевывает из легких водянистую кашу на пол, ему удается поднять глаза. Глаза Астариона широко раскрыты, как чайные тарелки. Его волосы прилипли ко лбу, вода стекает по ногам, стекает по рукам и разбрызгивается по холодным плиткам ванной. Он наблюдает за Уиллом с видом хищника, готового к прыжку, брови нахмурены, плечи напряжены— Он не дышит. Уилл берет себя в руки, вытирая слюну и соль с губ. — Боги, — повторяет он. — Черт возьми, Астарион. Что с тобой не так? Его уши плотно прижаты к голове, и Уилл боится, что у него разболится голова. — Я... я не... со мной все так... Я не неправильный! Я... В голове у Уилла стучит, в ушах отдается ритм военного барабана. Он протяжно выдыхает. — Я не это имел в виду, я... ты это знаешь. — О, я это знаю, не так ли? — огрызается Астарион. — Я не... я не пытаюсь тебя разозлить, Астарион. Его смех достаточно горький, чтобы заставить Уилла поморщиться. — Что ж, поздравляю, дорогой, ты отлично справляешься! — Прости, Астарион. Я стараюсь изо всех сил. Кто-то из нас должен. Уши Астариона прижимаются к черепу. Глубокий вдох, хотя его сердце ушло в пятки. — Мне жаль. Мне так жаль. Я не это имел в виду. Я не это имел в виду, я просто устал. Астарион не смотрит ему в глаза. Боги, все его обнаженное тело выставлено напоказ, и каким бы прекрасным оно ни было, это причиняет ему боль. Он поднимается с ноющими костями, прекрасно осознавая, что красные глаза следят за ним, и роется в поисках связки полотенец, которые Астарион так заботливо приготовил для него, без колебаний берет пару из них. Они такие расплывчатые, неприятно влажные, чтобы их все еще можно было использовать. — Ты не возражаешь? — спрашивает он. Покрасневшие глаза вспыхивают - кивок, который он получает, выглядит недовольным, но Уилл воспринимает это как должное. Он набрасывает полотенце на его плечи, пока оно не спадает ему на грудь. Оно достаточно длинное, чтобы прикрывать его ноги и то, что между ними. Астарион усмехается. Его бледные пальцы крепче сжимают полы. — Сохраняешь мою скромность? — Здесь холодновато, — он отступает в сторону. — Вылезай из воды. Снова насмешка, подбородок старательно отведен в сторону. — Я всегда холодный. — Я... — его голос хриплый, как от хлопка. — Я этого не знал. — Я мертв, любимый, конечно я всегда холоден. Ты когда-нибудь встречал теплый, манящий к себе труп? Уилл с трудом разжимает горло и почтительно устраивается рядом. — Ну, в переносном смысле. Один из них разделяет мою точку зрения. И я... я говорю не об Иссохшем, каким бы милым он ни был. Астарион не смеется. В любом случае, это была неудачная попытка. Его ноги подтянуты так, что он может опереться на них руками - вода стекает с длинных прядей серебристых волос на его отсутствующие глаза. Уилл мог бы взять у него полотенце и взъерошить ему волосы, пока локоны не взъерошатся. Он может даже позволить ему. Его волосы были бы мягкими под его пальцами. Уилл отводит взгляд. Его одежда, пропитанная водой, лежит в ожидании, раскинувшись на расстоянии вытянутой руки от него. Это своего рода горе — то, как они взывают к нему. Он не успевает дотянуться до них, как чья-то бледная ступня оказывается на его брюках. Уилл в замешательстве поднимает взгляд. — Нет, — говорит Астарион. Уилл чувствует, как его глаза округляются, но он все равно убирает руку. — Я просто собирался... — Если я не одеваюсь, — дрожащим голосом заявляет он. — То ты - тем более. Он замолкает. — Ты можешь... одеться. Если хочешь. — Я не хочу. — Тогда... ты не обязан. — Спасибо за разрешение, любимый, - выплевывает Астарион. — Я ценю это. От злобы в его голосе он вздрагивает. Он тянется за полотенцем и расстилает его на коленях, чтобы они подходили друг другу. Это не спасает от холода в комнате, но что-то тяжелое и важное поселяется у него в груди. Будем сражаться. — Ты не обязан делать то, чего не хочешь. — Я-я знаю это. Я никогда этого не делаю, не так ли? Спроси кого-нибудь из других, они бы... — Не всегда... нет, но... — Видишь! Я не делаю ничего такого, чего бы я не... — Ты так говоришь! Ты так говоришь, но... иногда твои глаза… как будто так легче... — Лицо Астариона морщится от отвращения, губы сжимаются в тонкую линию. Край обрыва маячит перед Уиллом, бесконечный и дразнящий, и он призывает на помощь храбрость своего отца и сходит с него, приоткрыв рот: — Касадора здесь нет, любовь моя. Ты не обязан... делать все это... — Я знаю это! — рычит он, вздрогнув, и, наконец, поворачивается лицом к Уиллу. Его уши прижаты, глаза налиты кровью и широко раскрыты. Он смеется глухо, с хрипом и кровью. — Думаешь, я этого не понимаю? Правда — это его меч, и он осторожно извлекает ее из самой глубины души. — Я не знаю, любовь моя. Иногда ты определенно как будто бы не понимаешь. Его ноздри раздуваются, глаза широко распахиваются. Он поворачивается, всем телом переходя в наступление. Полотенце свисает с его плеч. — Я знаю это! Я знаю это! Я убил его! Я тот, кто, черт возьми, убил его! — Я знаю, что это сделал ты, но... — Я убил его! Я! — Его когти оставляют длинные, болезненные царапины в тех местах, где он прижимает ладони к плитке. Уилл изо всех сил пытается убрать их, но его трясущаяся рука не позволяет ему сократить расстояние. Астарион рычит, брызгая слюной и злобой на все разделяющее их пространство. — Не ты, не Карлах, не гребаный Гейл. Я! Я вырвал его гребаное сердце из груди и растер его труп в порошок, пока его ублюдочная мать не узнала бы его! Так что, черт возьми, я знаю! — Тогда почему ты себя так не ведешь? — кричит он. Астарион вздрагивает, как от пощечины. Уилл наблюдает за тем, как вздымается его грудь, неистово, как у колибри, взлетающей в воздух, и чувствует тошноту. Когти еще глубже вонзаются в плитку, когда Астарион прищуривает красивые красные глазки. — Что ж, — спокойно произносит он, и Уилл резко выдыхает. — Не все из нас могут так спокойно относиться к убийству своих отцов, не так ли? Уилл закрывает глаза. Прохлада темноты помогает справиться с нарастающей головной болью, которая всегда ноет в глубине души из-за тяжести рогов, которые он так ловко заработал. Его ресницы слиплись и прилипли к самым кончикам щек. — Ты не... — он с болью выдыхает, от чего у него саднит в горле. — Ты не это имел в виду. Я знаю, что это не так. Астарион упрямо отводит взгляд. — Это... — запинается Уилл, — дело не во мне, в любом случае. Он усмехается. — Тогда в чем же дело? В твоем члене? Уилл вздрагивает, и то, что бурлит у него в животе, растет шипами. — Да, — он кусает губы, а затем морщится. — Нет. Я... Смелость. Он призывает к мужеству, его разрушающуюся грудную клетку поддерживает всего одна выветренная временем колонна. — Я не хочу заниматься с тобой сексом, Астарион, — торжественно произносит он, — если ты этого не хочешь. Он ощетинивается. — О, это очевидно. — Я серьезно, Астарион! — Да, я знаю, любимый, ты был совершенно... — Нет, я серьезно, Астарион. — Его красные глаза расфокусированы, они прикованы к теням, скользящим по стене за головой Уилла. Он не слушает — как ему заставить его слушать? В его животе что-то разгорается, желание и обида разгораются пламенем. — Я не хочу, чтобы ты занимался со мной сексом, если ты этого не хочешь. — Замечательно! Значит, мы пришли к согласию! — Послушай меня. Я серьезно, — умоляет он. Послушай, пожалуйста. — Если ты этого не хочешь... Ты понимаешь, что это такое, да? Астарион - это сплошные грубые линии и углы, острый взгляд. — Прекрати, - ледяным тоном прикусывает он. — Не смей. Дышать. Смелость - к оружию. — Я просто... я серьезно. Если ты этого не хочешь, это... — его слова путаются сами по себе, его тошнит, он спотыкается, но Уилл распрямляет плечи и багровеет, — ...изнасилование, Астарион, и я не буду, — пожалуйста, не заставляй меня, — участвовать в этом. Вся его ярость улетучивается; Астарион выпрямляется, мертвые глаза оживают. Полотенце сползает с его плеч, ложится на колени и спину, как у безвольного, хромого существа. Его зубы обнажены, они в крови. — Не говори этого! — Астарион сплевывает. — Не смей! — Говорить что, Астарион? — Усталость Уилла обостряется до предела. Его глаза, когда он встречается взглядом со своим возлюбленным, словно из холодного мрамора. Смелее, смелее, когда он уходит. - Что я не хочу тебя насиловать? Астарион отшатывается, до боли зажмуривая глаза. — Заткнись! — Кричит он. — Прекрати, прекрати! Я не хочу слышать тебя и это слово в одном предложении! Ты понял? Уилл сжимает губы в тонкую линию. Его сердце бьется о грудную клетку, словно скребущие когти. — Это важно, Астарион. Он подчеркивает. — Если ты этого не хочешь, я не могу. Я... это изнасилование. Я... Ладони Астариона ударяются о тонкую плитку, образуя паутинку трещин. Уилл отшатывается. — Я не мог этого не хотеть! — Ты... — он делает глубокий вдох, пытаясь избавиться от острого запаха стыда, который наполняет его легкие. Ему больно. Тебе не должн- ты любишь его. Его мысли достаточно остры, чтобы резать. Он выдыхает, долго и медленно. Я не мог этого не хотеть. Этот запах в его легких пьянящий, ядовитый и нарастающий. Я не мог этого не хотеть. Уилл не знает, сможет ли он - если Астарион говорит правду. Ты любишь его, настаивает тихий, нуждающийся голос в его голове. Он это знает, он тоже, вот почему- — Хорошо, — говорит он, сглатывая. —Отлично. — Вдохни, дай ему отфильтроваться. Астарион наблюдает за ним орлиным взором. — Хорошо, — говорит он. — Значит, я... я что—то делаю не так? — Он предполагает. Он не позволяет своим щекам разгореться. — Или, если... тебе нужно... может, тебе просто нужно побыть одному? Ничего страшного, если тебе нужно время, любовь моя, — предлагает он так нежно, как только умеет. Астарион отвергает это, тяжело дыша и оскалив зубы. — Нет, нет, я... — его дыхание становится прерывистым, легкие стягиваются, дыхание становится плотным. — Я собирался справиться с этим. Тебе не стоило беспокоиться. Правда застревает у него на языке — я всегда беспокоюсь — и вызывает ощущение жжения. Он проглатывает горячие угли, позволяя им тлеть в желудке. — Ты не должен был этого делать! Секс не должен быть занятием в одиночку, он предназначен для нежных прикосновений и влюбленных, он должен быть... Глаза Астариона сужаются и становятся острыми. У Уилла едва хватает сил выдержать этот прищуренный взгляд, но, клянется богами, он хотел бы, чтобы ему не приходилось этого делать. — Не... не читай мне лекций о том, что такое секс. — выплевывает Астарион высоким хриплым голосом. — Что ты знаешь об этом? Что ты читал все эти ночи в одиночестве в своей дешевой эротике? Что ты знаешь? Ты еще ребенок. Его легкие горят. — Не говори так. — Я не ребенок, сдерживается он, прекрасно понимая, как это звучит. — Я просто пытаюсь помочь, любовь моя. Астарион мрачно смеется. — Что ж, поздравляю, у тебя дерьмово выходит. Его кости беспокойно вздымаются под кожей. Что-то болезненно-горячее и разочарованное поднимается в груди. — Тогда скажи мне, как помочь. Что я делаю не так? — Боги! Ты одержим этим! — Одержим чем? Лицо Астариона напрягается - отвращение окрашивает его тонкие черты - это ударяет по Уиллу сильнее, чем шведский стол. Он делает непонятный жест, обращаясь ко всему Уиллу. — Этим! — Он подчеркивает. — Ты так чертовски зациклен на себе! Я имею в виду, ты можешь поверить, что это не из-за тебя все время! Его губы покрываются кровью. Критика заставляет его вздрагивать, до самого конца избегая суровой правды. — Я знаю это. Я обещаю тебе. Я просто... что бы тебе ни понадобилось, я здесь, чтобы помочь... — Тогда ладно. Мне нужно, чтобы ты оставил это в покое, как тебе такое? Уиллл выдыхает, медленно и протяжно. — Я не могу этого сделать. — Почему, черт возьми, нет? — Умоляет Астарион. Одного тона было бы достаточно, чтобы заставить вздрогнуть даже лучшего человека. Мы будем продолжать. — Если мы не поговорим об этом - Астарион, послушай, пожалуйста, посмотри на меня — я не могу оставить это сейчас, просто чтобы это повторилось снова. Я не могу. Он вздрагивает, покраснев. — Этого больше не повторится. — Ты не можешь этого знать, — умоляет он. — Ты можешь сказать обратное? Астарион усмехается. Он не смотрит ему в глаза. — Скажи мне честно, что этого больше никогда не повторится, — торжественно произносит он. — И я оставлю все как есть. Его губы превратились в тонкую линию, сжатую так, что на них остались синяки. Его легкие вздымаются — вверх—вниз, прежде чем он рассмеялся. Звук прерывистый - битое стекло, сломанная челюсть. — О, да пошел т- пошло все на хуй. Отлично! Прекрасно... — и затем он встает — полотенце падает влажным комком к его ногам, а Астарион стоит голый и пристыженный — он пересекает комнату, чтобы начать натягивать на себя одежду. Уилл спешит за ним — отводит взгляд от долговязой бледной кожи, бросается за ним, полотенце падает. — Астарион, — шепчет он в полумраке ванной ниши. Свет свечей дрожит в канделябрах; Уилл протягивает руку и хватает за изгиб бледного локтя. — Не прикасайся ко мне! — огрызается Астарион, его глаза красные и дикие. Он отдергивает руку, как будто обжегся. Это было бы лучшим наказанием. — П-прости, я не... Астарион стиснул зубы и сжал кулаки — его брюки наполовину расстегнуты, шнуровка свободно болтается - его грудь вздымается, словно его лёгкие каменные, и ничего больше. Уилл тяжело сглатывает. — Я прошу прощения. Я больше не буду. Тишина в комнате становится такой тяжелой, что можно задохнуться. Астарион прерывает напряженный взгляд почти беззвучной усмешкой и с горечью бормочет: — Итак, теперь он останавливается. Его сердце замирает. — Мне так жаль, — скорбит он, но его сердце кричит: "Почему ты ничего не сказал?" Он отступает. — Тебе не обязательно уходить. Мы можем... — О, прекрати! — кричит он. — Просто прекрати это, хорошо? Оставь это! Не оставляй меня. Астарион продвигается все дальше и дальше к двери. Он тянется к своей любви — прерывает движение — снова и снова. — Астарион, — его любимый натягивает рубашку быстрыми, резкими движениями. — Оставь это в покое, ладно? - огрызается он. У него дрожат пальцы, теребящие подол рубашки. Уилл подавляет страх. — Астарион, — предлагает он. Умоляет. И Хелм ему свидетель, он не заслуживает того, чтобы просить, но он ничего не может поделать, кроме как... — Не уходи, — говорит он. — Поговори со мной. Каждый раз, когда Уилл пытается поймать его взгляд, Астарион отводит глаза. Что-то горячее в его груди закипает, снова и снова вскипает, кожа краснеет, а в горле разливается тепло. — О чем? — Астарион растягивает слова. Он пытается изобразить скуку, но его голос дрожит, и Уилл срывается. — Черт бы тебя побрал, Астарион! — Один шаг, два, пока его теплое дыхание не коснулось его носа. — Почему ты не позволяешь мне помочь? — Почему ты не оставишь меня в покое? — Астарион плачет. — Боги. Почему ты никогда не можешь оставить все как есть? — Астарион... — Оставь меня в покое! И его грудь вздымается — раз, другой - и замирает. — Просто оставь меня в покое, — резко говорит он. — Боги, ты можешь сделать хотя бы это, не так ли? И затем Уилл протягивает руку, хватает, скорее инстинктивно, чем намеренно, но он хватает онемевшими и неуклюжими пальцами, а Астарион уже ускользает из его рук и выходит за дверь. Его пальцы ничего не нащупывают; он впивается ногтями в мягкую кожу ладони и чувствует, как щиплет в горле. Фонтанчики продолжают журчать.