Тепло в золе

Дождь пришёл с юга — тёплый, плотный, как пар. Остров ссутулился. Листья опустились. Звери затаились. Цирцея любила такие дни. Мир замедлялся. Всё, что не было необходимым, — исчезало. Она разожгла огонь ближе к полудню. Из углей — вышел дым с привкусом корицы и костей. Тиресей сидел напротив, не произнося ни слова. Он привык к её тишине. Она — к его присутствию. Сегодня он не спросил, что в пище. Не спросил, что в золе. Просто ждал. Или жил. Или то и другое. Цирцея подала ему глиняную чашу. Он взял её. Их пальцы — почти не коснулись. Но тепло кожи прошлось, как волна, невидимая, между ними. — Ты умеешь молчать, — сказала она. — Потому что умею слышать, — ответил он. Это была правда. Её жилище — сердце дома — было местом, куда она не водила мужчин. Здесь не было ни чар, ни шкур, ни вин. Только тепло. Только зола, в которой прятались угли — прежние, выгоревшие, но не исчезнувшие. Она провела его туда, не объясняя. Он не спросил. — Люди боятся одиночества, — сказал он, когда они оказались внизу, под корнями, в полумраке. — А ты? — Я боюсь утраты себя в другом. — И всё же пришёл? Он поднял на неё взгляд. Там была уязвимость. Не вызов. Не игра. Просто — открытая дверь. — Я был многим. Мужчиной, женщиной, вещим, ослеплённым. Я видел богов в их ярости и смертных — в их мольбе. Но я не знал, что можно сидеть рядом — и не бояться быть узнанным. Цирцея смотрела на него — долго. В первый раз — не как на тайну. Не как на зверя, которого надо приручить или изгнать. А как на другого, кто, быть может, чувствует пустоту так же глубоко. Она протянула руку. Не чтобы коснуться. Чтобы дать ему возможность сделать первый шаг. Он не коснулся её ладони. Но он положил свою руку рядом. Очень близко. Тепло их тел смешалось — не в жаре. В дыхании. Они сидели так — долго. Пока огонь гас, пока зола не стала холодной. И в этом холоде — было странное, невиданное тепло.