Вино на губах

Когда он/она коснулась чаши, вино повело себя иначе. Оно задрожало, как будто узнало губы до прикосновения. Цирцея наблюдала — молча. Не как ведьма. Как женщина, в которой дрожала странная нежность. Тиресей пил медленно. Новое тело принимало всё по-другому. Язык чувствовал вкус, как рана чувствует соль. Живее. Острее. — В нём кровь граната, — сказала Цирцея. — А в тебе — горечь на дне, — ответил он. — Ты прячешь её в каждом жесте-. Она не возразила. Повернулась. Он встал — и приблизился. Медленно, но без страха. Теперь он был меньше ростом, легче, но его присутствие стало только ярче. Не как у мужчины, не как у женщины — как у огня, что разгорается в другой форме. — Твоя магия во мне, — сказала она. — Ты пьёшь моё вино, и оно не убивает. — Потому что я уже умер. Раз. И дважды. Теперь я просто — пью, чтобы жить. Они коснулись губами. И вино, ещё не проглоченное, смешалось между ними. Поцелуй был тёплым, как дыхание в утренней тишине. Не стремительный. Не страстный. А необходимый, как если бы губы стали языком тех слов, которые нельзя выговорить. Они целовались, будто искали границы тел, которые уже не знали, где кончаются. Цирцея провела рукой по его груди — и не нашла знакомых изгибов. Но не отпрянула. — Я не знаю, как тебя касаться теперь, — сказала она. — А я — не знаю, как дышать, когда ты рядом, — ответил он. В ту ночь они лежали рядом. Их тела искали новые пути, как корни под землёй — во тьме, на ощупь, жадно. Каждое прикосновение было вопросом. Каждый вдох — ответом. Желание стало тёплым, как зола. Не костром, не вспышкой — тлеющим огнём, который не сжигал, а проникал под кожу. Цирцея позволила себе — впервые — стать мягкой. Не слабой. Мягкой. А Тиресей — позволил себе быть желанным. Не как тело. А как существо, которого не надо бояться, не надо переделывать. На губах — вино. На пальцах — соль. На груди — дыхание. Они знали, что это пройдёт. Что то, что рождается в магии, живёт недолго. Но они выбрали пить до дна.