Часть 8

      Меня снова неумолимо клонило в сон, и сопротивляться этой тяжёлой волне уже не было сил. Сквозь полудрёму я почувствовала, как Намджун осторожно уложил меня поудобнее на кровати, потом провёл по лицу и шее прохладным влажным полотенцем, и от этой тихой заботы последние остатки напряжения будто стекли куда‑то вниз, оставив после себя только пустоту и усталость. А потом я провалилась в глубокий, без сновидений, сон.       Когда я снова открыла глаза, за окном уже стоял полумрак. Намджун склонился надо мной и тихо позвал:       — Аран, пора забрать Минджуна.       Я подскочила, не сразу понимая, сон это или явь, и на мгновение мир показался зыбким, как отражение в воде. Сердце забилось где‑то у самого горла, а мысли ещё путались, цепляясь за обрывки вчерашнего разговора, за страх и обиду, которые теперь казались тяжёлыми, но уже не острыми.       — Да, — пробормотала я, вставая с кровати и чувствуя, как ноги чуть подрагивают от слабости. — Да, конечно.       — Я отвезу тебя, — спокойно сказал он, будто между нами не было ничего.       — Да, — снова повторила я, а потом закрыла лицо ладонями и принялась растирать его, пытаясь вернуть себе хоть каплю ясности. Кожа была прохладной, а мысли всё ещё плыли, как в тумане.       Вчерашний вечер и сегодняшний день обрушились на меня всей своей тяжестью, и теперь я чувствовала себя так, будто очнулась в какой‑то другой реальности. Непривычной, где надёжные опоры вдруг стали шаткими, а простые вещи вроде «забрать ребёнка» вдруг обрели новый, почти пугающий вес. Я забыла обо всём, что было до этого мгновения, и просто растворилась в событиях, позволив им нести меня вперёд.       Мы молча оделись, как будто слова могли снова всё разрушить, и так же молча спустились на парковку. Я села вперёд, рядом с ним, не задумываясь, почти машинально. Так, словно это уже стало нормой, едва заметной привычкой, которую я даже не успела осознать. Он завёл мотор, и машина плавно тронулась, унося нас прочь от квартиры, где воздух всё ещё звенел от невысказанных обид.       Минджун крепко спал, когда я забирала его. Моя коляска легко трансформировалась в детское кресло, но Намджуну пришлось повозиться, чтобы правильно установить его в машине. Я даже не пыталась ему помочь, в голове стояла звенящая пустота, в которой не находилось места ни для советов, ни для лишних движений. И снова я села рядом с ним, оставив сына на заднем сиденье, где он тихо посапывал, ничего не подозревая.       По дороге к моей квартире люльку с Минджуном нёс Намджун. Держал он её слегка неуклюже, не привыкший к такой хрупкой ноше, и я то и дело оборачивалась, чтобы проверить, всё ли в порядке, не трясётся ли люлька, не слишком ли резко он поворачивает. Каждый его неуверенный шаг отзывался во мне тревогой.       А внутри всё сжималось от другой, куда более тяжёлой мысли: я вдруг с ужасом осознала, насколько зависима от присутствия этого мужчины. Мужчины, который мог в любой момент забрать у меня всё, и от этого осознания становилось холодно.       Открыв дверь, мы зашли в мою квартиру. Я тут же забрала люльку и понесла её в комнату сына. Там я аккуратно переложила Минджуна на кроватку и только потом раздела, чтобы ему не было жарко иничто не мешало его спокойному сну. Когда я вышла из детской, Джун уже сидел в гостиной и чуть по-хозяйски, будто примеряясь к пространству, разглядывал комнату.       — Это хорошая квартира, — заметил он, встретив мой взгляд.       — Спасибо, — коротко ответила я. — Расположение тоже удобное.       Он вопросительно приподнял бровь.       — Моя работа и ясли в пешей доступности, — пояснила я, будто оправдываясь.       — Действительно очень удобно, — согласился он.       Мы снова замолчали, и тишина легла между нами как тяжёлое одеяло, оно давило и не прятало от холода.       — Может, хотите что‑нибудь выпить? — прервала я молчание, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кажется, у меня что‑то было из напитков…       Но он не успел ответить. Вместо этого он вдруг выпалил, будто давно крутил эту мысль в голове и не находил ей места:       — Может, стоит подобрать Минджуну другие ясли?       Я замерла, чашка, которую я машинально потянула из шкафа, чуть дрогнула в руке.       — Зачем?       — Более престижные, — пожал он плечами.       — Тогда я не смогу забирать его вовремя, да и отводить будет проблематично, — я старалась говорить спокойно, не выдавать, как внутри всё сжимается от одной мысли о переменах.       — В более престижных яслях программа сильнее, они могут сильно ускорить его развитие.       — Зачем? — повторила я, и теперь в голосе уже не было попытки быть вежливой.       — Что значит «зачем»?       — Зачем ускорять его развитие? Господин Ким, в нём половина от меня, а я не обладаю каким‑то особенным интеллектом, — слова вырвались резче, чем хотелось, с горькой усмешкой. — Позвольте ему хотя бы до начальных классов побыть ребёнком.       Намджун осекся. Его лицо на мгновение потеряло привычную собранность, будто я ударила не по аргументам, а по чему‑то личному. Я с удивлением посмотрела на него: неужели я и правда сумела его пристыдить?       — Я просто хочу лучшего для него, — пробормотал он, и в этой тихой фразе не было высокомерия, только упрямое желание сделать всё правильно, даже если он сам не знал, как это «правильно» выглядит.       — «Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери». Притчи Соломоновы, глава двадцать девятая, стих пятнадцатый, — проговорила я, сама не понимая, зачем цепляюсь за эти слова, будто они могли стать щитом.       Джун чуть поморщился.       — Хм, я и забыл, что ты можешь цитировать Святое Писание.       — Эту истину я познала через розги, — добавила я, и голос прозвучал суше, чем хотелось.       Он посмотрел на меня внимательно, будто впервые по-настоящему увидел. И в этом взгляде не было осуждения, только попытка понять.       — Как вы сами понимаете, учение может даваться разными путями, — закончила я.       — Да, — тихо отозвался Намджун и нервно зачесал пятернёй волосы. — Извини.       Я промолчала.       — Я могу завтра прийти? — тихо спросил он, и в этом вопросе не было привычной твёрдости.       Вопрос ошеломил меня, ударил в самое уязвимое место — туда, где страх и ожидание сплелись в тугой узел. Завтра. Он хочет прийти завтра. Не через неделю, не «когда‑нибудь», а завтра, когда мы будем дома, когда Минджун будет рядом, когда всё станет ещё реальнее и оттого ещё страшнее.       — Да, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто это самое обычное дело — договариваться о встрече с отцом своего ребёнка. — Завтра выходной, мы будем дома.       — Я приеду часам к десяти? — уточнил он.       — Да, — снова сказала я, уже чуть мягче, без прежней резкости.       Тогда Намджун поднялся с дивана и прошёл к двери. Уже у порога он обернулся, задержался на мгновение, словно хотел добавить что‑то ещё, но не нашёл нужных слов. Просто кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Я с шумом выдохнула, будто только теперь вспомнила, что всё это время почти не дышала. Тишина в квартире стала другой, настороженно спокойной, словно дом замер и прислушивался, что будет дальше.       «Он согласился со мной на этот раз, — крутилось у меня в голове, — но надолго ли это? Что, если к утру он передумает?»       Паника начала подступать к горлу, царапая изнутри, но я тряхнула головой, прогоняя её. Нельзя позволять страху раскрашивать будущее в самые мрачные тона раньше времени. Стоит ли так переживать о том, что ещё не произошло? Пусть сначала наступит завтра. Пусть он приедет. А там посмотрим, как он будет вести себя дальше.       Я медленно прошла по комнате, тронула рукой спинку дивана, на котором он только что сидел, будто хотела удержать этот момент. Сегодня он извинился. Он попросил разрешения прийти.