𓅪

      Дарсериан никогда не думал, что Рождество может быть таким серым.              За окном его комнаты кружится снег — белый, пушистый, прекрасный. Гирлянды на главной площади Академии зажгли еще вчера, и теперь они мерцают в сумерках разноцветными огнями тепло и уютно. Патриции снуют туда-сюда с кипами свертков, обсуждают наверняка подарки, планы на каникулы, билеты на поезда и самолеты до их родных городов или до европейских столиц, чтобы не оставаться на Рождество в столице Октавии.              Дарсериан смотрит на все это через стекло и ничего не чувствует.              Внутри него — зияющая пустота, которую не может заполнить ничто. Ни горячий шоколад, который Лилит принесла ему полчаса назад и который уже давно остыл на столе. Ни ее попытки заговорить, отвлечь, вытащить из этой черной дыры, в которую он провалился.              — Дарси, — голос Лилит звучит мягко. Она сидит на краю его кровати, поджав под себя ноги. — Ты не ел весь день.              — Не голоден.              — Ты вчера тоже не ел. И позавчера почти ничего.              Дарси не отвечает. Он продолжает смотреть в окно, хотя снег уже давно слился в одно белое пятно перед глазами. Он вообще перестал различать детали — все расплывается, теряет очертания, как и его собственная жизнь за последние дни. Он уже сбился со счета сколько было этих пустых несчастных дней. Время перестало иметь значение с того самого момента.              С того самого поцелуя.              Лилит вздыхает. Он слышит, как она встает, подходит к нему, садится на подлокотник кресла, в котором он сидит, и кладет голову ему на плечо. Пахнет от нее ванилью и чем-то цветочным — тем самым парфюмом, который она всегда носит, сколько Дарси себя помнит. Этот запах — один из немногих якорей, которые еще удерживают его в реальности.              — Расскажи мне, — просит она. — Не молчи. Пожалуйста.              — Нечего рассказывать.              — Дарси.              — Я сказал: нечего.              Он не хочет говорить. Не может. Каждое слово о том, что произошло, застревает в горле, как осколок стекла. Стыд. Унижение. Боль. Все это смешалось в один комок, который душит его, не дает дышать.              Он думал, что знает Скэриэла. Думал, что между ними есть что-то настоящее. То самое, ради чего стоит рисковать репутацией, положением, отношениями с отцом. Ради чего он ввязался в драку, защищая его. Ради чего шантажировал профессора, рискуя всем.              А Скэриэл…              Дарси жмурится, и перед глазами снова встает эта картина. Она преследует его везде — стоит закрыть глаза, и он видит снова и снова, во всех деталях, которые убивают.       

      𓅪

             Это случилось за три дня до каникул.              Дарси готовился к последнему зачету, но мысли были не о нем. Все утро он прокручивал в голове, как подойдет к Скэриэлу, как отдаст ему подарок и предложит провести каникулы вместе. Подарок… Глупая, сентиментальная вещь, которая должна была означать, что они связаны. Что Дарси готов признать эту связь. Что он хочет, чтобы Скэриэл знал: он выбрал его. Несмотря ни на что.              Он даже речь придумал. Дурацкую, смущающую, но искреннюю. Репетировал перед зеркалом, пока Лилит не застукала его и не рассмеялась: «Ты похож на героя любовного романа, Дарси».              Он тогда огрызнулся, но внутри было тепло.              В тот день он шел в библиотеку не за книгами, конечно. Он знал, что Скэриэл сегодня занимается там допоздна, готовится к последнему зачету тоже. Хотел увидеть его. Просто увидеть. Может быть, украсть поцелуй в дальнем проходе, как они делали уже много раз. А потом, когда они останутся совершенно точно одни — сказать ему. Все сказать.              Он зашел с черного хода, чтобы не привлекать внимания. Прошел мимо стеллажей с юридической литературой, свернул к полкам с томами по истории материи. И замер. Сердце колотилось, как перед первым настоящим свиданием. Они были вместе уже некоторое время, но каждый раз, когда Дарси знал, что сейчас увидит Скэриэла, внутри вспыхивал трепет.              Он замер.              В конце прохода, у стены, прижатый к полкам, стоял Скэриэл.              Целующийся с Готье Хитклифом.              Не так, как они целовались с Дарси — с борьбой, попыткой переиграть друг друга. Нет. Скэриэл целовал Хитклифа так, будто тот был для него всем. Медленно, глубоко, одна его рука скользила по спине, пальцы второй запутались в светлых волосах, а когда Хитклиф отстранился, чтобы перевести дыхание, Скэриэл посмотрел на него с такой нежностью, с таким обожанием, что у Дарси подкосились ноги.              Он не видел этого взгляда никогда. Даже в самые интимные моменты, когда Скэриэл лежал под ним, расслабленный и уязвимый, в его глазах всегда оставалась тень насмешки и вызова. Дарси думал, что это просто часть его — такая же, как острый язык и привычка прятаться за колкостями.              Оказывается, нет. Оказывается, он просто не тот, ради кого стоит снимать маску.              Дарси стоял в проходе и смотрел. Не мог отвести взгляд, не мог пошевелиться, не мог дышать. Внутри него что-то рушилось — медленно, с хрустом, как здание под снос, которое взрывают изнутри. Все эти недели, все ночи, все «Дарси», сказанные шепотом в темноте, — все это было ложью. Игрой. Способом скоротать время, пока Хитклиф был занят.              А может, и способом вызвать в Хитклифе ревность. Кто знает? Кто теперь разберет?              Он не помнил, как ушел. Не помнил, как оказался в коридоре, как добрался до своей комнаты. Помнил только, что когда захлопнулась дверь, он сполз по ней на пол и долго сидел, уставившись в пустоту. Мысли метались, как звери в клетке, но ни одна не могла найти выхода.              «Почему?»              «Что я сделал не так?»              «Почему не я?»              Вопросы рвали его изнутри, а ответов не было и не будет. Потому что единственный человек, который мог ответить, сейчас целовался с кем-то другим. С тем, кто всегда был рядом. С тем, кому Скэриэл доверял больше, чем Дарси когда-либо доверял кому-либо.              Внутри был хаос. Осколки всего, во что он верил, вращались в бешеном водовороте, врезаясь друг в друга и разрывая его изнутри. Дарси сжал голову руками, вцепился в волосы, пытаясь остановить эту бесконечную карусель образов. Скэриэл. Хитклиф. Поцелуй. Взгляд. Этот чертов взгляд.              Он не заметил, как начал дышать чаще. Как грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Воздух не поступал — или он просто забыл, как это делается? Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох вырывался хриплым, рваным звуком.              — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…              Он поднялся на ноги — ноги не слушались, подкашивались, будто он только что пробежал марафон. Дарси сделал несколько шагов к кровати, споткнулся о собственные ноги и рухнул на матрас лицом в подушку.              И тогда его накрыло.              Сначала всхлип — короткий, сдавленный. Дарси зажал рот рукой, не веря, что этот звук издал он сам. Следом пришел второй — глубже, горше. А потом стена рухнула.              Слезы хлынули потоком, горячие, соленые, неудержимые. Он вцепился в подушку, прижал ее к лицу, чтобы никто — никто в мире — не услышал этих звуков. Рыдания вырывались из груди. Они были тихими — почти беззвучными — но от этого еще более мучительными, потому что он не мог позволить себе кричать. Не мог позволить себе быть слабым. Даже сейчас, наедине с собой.              Но тело не слушалось. Плечи сотрясала крупная дрожь, пальцы судорожно сжимали ткань наволочки, а слезы все текли и текли, пропитывая белоснежное полотно. Дарси не плакал так горько и отчаянно с детства — с тех самых пор, как отец сказал ему: «Мужчины не плачут, Дарсериан. Особенно Котийяры». Он научился сдерживаться, глотать боль, прятать ее за надменной улыбкой.              Но сейчас он не мог больше притворяться, что ему все равно. Что эта боль — всего лишь царапина на душе, которая заживет к утру.              Дарси зарылся лицом в подушку, заглушая очередной всхлип. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что позволил какому-то полукровке разбить себя на части. За то, что до сих пор — даже сейчас, даже после всего — он хотел не ударить Скэриэла, не унизить его, не отомстить. Он хотел просто обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Что они справятся. Они же могли?              Нет, ничего уже не будет хорошо. И они не справятся.              Потому что Скэриэл выбрал не его.              Дарси не знал, сколько времени прошло. Десять минут? Час? Вечность? Слезы иссякли так же внезапно, как и начались, оставив после себя только пустоту и тупую, ноющую боль в груди. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Глаза опухли, дышать было тяжело.              Он не чувствовал облегчения, только усталость. Он закрыл глаза и провалился в тяжелый, беспокойный сон, полный темных силуэтов и чужих поцелуев, которых никогда не должно было быть.              На следующий день он попытался отдать подарок.              Не потому, что надеялся на что-то. Нет. Просто… это было последнее, что его связывало со Скэриэлом. Последнее, что он мог сделать, прежде чем захлопнуть эту дверь навсегда. Он хотел просто вручить коробочку, сказать: «Это тебе. Я купил это, когда думал, что мы… когда я был дураком. Выброси, если хочешь» — и уйти.              Он нашел их снова.              На этот раз — в восточном крыле библиотеки, в самом дальнем углу, где почти никто не ходил. Дарси специально пришел пораньше, думая, что застанет Скэриэла одного — тот часто занимался там по утрам.              Они стояли у окна. Хитклиф держал Скэриэла за руку — просто за руку, но этот жест говорил больше, чем любой поцелуй. Скэриэл что-то рассказывал — оживленно, с улыбкой, той самой, которую Дарси видел всего несколько раз. Ту, которая появлялась, когда Скэриэл забывал о своей броне.              Хитклиф слушал, склонив голову. Его лицо было спокойным как всегда. Но Дарси, который научился читать людей за годы жизни среди интриг и политических игр отца, уловил в уголках его губ почти незаметную усмешку, обращенную к себе. Торжествующую усмешку.              Он знал. Конечно, знал. Он всегда знал про Дарси и Скэриэла — еще с той первой сцены в библиотеке, когда застукал их. И он наверняка ждал, когда Дарси сделает первый шаг, когда влюбится, когда станет уязвимым, чтобы потом забрать Скэриэла себе.              Или, может, он вообще ничего не делал. Может, Скэриэл всегда был его, а Дарси был просто… развлечением.              Эта мысль оказалась самой болезненной.              Дарси развернулся и ушел. Коробочка так и осталась лежать у него в кармане пальто, намертво зажатая в кулаке. Он сжимал ее так сильно, что края впились в ладонь, оставляя красные следы.

      𓅪

      

      — Дарси, — Лилит трогает его за плечо. — Ты плачешь?              Он подносит руку к лицу и с удивлением обнаруживает, что щеки влажные. Вот черт. Он даже не заметил.              — Нет, — говорит он хрипло, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — У меня просто… глаза слезятся от усталости.              — Ты врешь. Ты всегда так врешь, когда тебе больно, — Лилит обнимает его, прижимается крепко, и Дарси чувствует, как в нем что-то поддается. — Ну же, Дарси. Выскажи это. Хуже уже не будет.              — Будет, — выдыхает он. — Будет, Лилс. Ты не понимаешь.              — Тогда объясни.              Он молчит долго. Так долго, что Лилит, кажется, начинает дремать на его плече. А потом слова вырываются — сначала тихо, неразборчиво, потом громче, злее, отчаяннее.              Он рассказывает ей почти все. Не все — не может заставить себя произнести вслух некоторые детали, слишком интимные, слишком личные, но главное говорит. Про то, как они начали встречаться. Про ночи, которые проводили вместе. Про то, как Дарси думал, что это что-то значит. Про Хитклифа. Про поцелуй в библиотеке. Про то, как Скэриэл смотрел на этого ублюдка.              Лилит слушает молча. Не перебивает, не задает вопросов, только гладит его по спине, когда голос начинает срываться. А когда он заканчивает, она долго смотрит на него, и в ее глазах — смесь жалости, гнева и чего-то еще, что Дарси не может определить.              — Я убью его, — наконец говорит она спокойно. — Этого… полукровку.              — Лилс.              — Нет, ты послушай! — она отстраняется, вскакивает с подлокотника и начинает ходить по комнате, жестикулируя. — Ты — Дарсериан Котийяр. Ты — лучший фехтовальщик на курсе. Ты — наследник одного из самых влиятельных домов в Октавии. И ты позволяешь какой-то черни вытирать об тебя ноги? Серьезно?              — Я…              — Ты влюбился, Дарси, — она останавливается напротив него, скрещивает руки на груди. — И что с того? Это не оправдание.              — Я знаю.              — Ты знаешь? — Лилит повышает голос, и Дарси впервые за много лет видит ее по-настоящему злой. Не капризной, не недовольной — именно злой. — Ты знаешь, что он тебя использовал? Что для него ты был просто… просто способом что-то доказать? Способом почувствовать власть над чистокровным? Или, может, ему просто нужно было кого-то трахать, пока его драгоценный Хитклиф был занят?              — Лилит.              — Нет, Дарси. Молчи, — она подходит к нему, берет за плечи, заглядывает в глаза. — Ты заслуживаешь лучшего. Ты всегда заслуживал лучшего. Не этого… предательства.              Дарси смотрит на нее и чувствует, как внутри поднимается что-то теплое.              — Что мне делать? — спрашивает он тихо.              — Для начала — поесть, — Лилит вытирает с его щеки мокрую дорожку большим пальцем. — Потом — перестать думать о нем. А потом… — Она замолкает, задумывается. — А потом мы придумаем, как сделать так, чтобы ему было так же больно, как тебе сейчас.              — Я не хочу делать ему больно.              — Знаю, — она вздыхает. — Потому что ты дурак. Самый большой дурак из всех, кого я знаю.              Она уходит согреть ему шоколад заново, потому что предыдущий давно остыл, а заодно найти что-нибудь съедобное. Дарси остается один, смотрит на ящик стола, где под стопкой бумаг лежит маленькая бархатная коробочка.              Он купил ее на прошлой неделе. Заказал у ювелира в Ромусе — того самого, который делает украшения для чистокровных и никогда не обслуживает чернь. Дарси пришлось соврать, что подарок для любви всей его жизни, чтобы мастер согласился взяться за срочный заказ. Так ли он соврал?              В коробочке — запонки. Серебряные, с гравировкой. На одной — инициалы «С. Л.», на другой — «Д. К.». Глупая, сентиментальная вещь, которая должна была означать, что они связаны. Что Дарси готов признать эту связь.              Теперь запонки лежат в коробочке, а коробочка — под бумагами, и Дарси не может заставить себя ее выбросить. Не может заставить себя даже посмотреть на нее.       

      𓅪

             На следующий день Лилит заявляется к нему с ведерком мороженого, пледом и ноутбуком под мышкой.              — Мы будем смотреть «Сплетницу», — объявляет она, плюхаясь на его кровать. — И обсирать всех твоих бывших.              — У меня нет бывших. — Дарси сидит за столом, уткнувшись в конспект, который не читает уже час. — Мы же не… расстались.              — Теперь есть, — парирует Лилит. — Иди сюда. Это не обсуждается. Не хочу ничего слышать про твои иллюзорные отношения с Лоу.              Он идет, потому что сил спорить нет, потому что Лилит права — надо отвлекаться, потому что внутри все еще болит, но вместе с болью появляется злость. Глухая, тягучая злость на себя, на Скэриэла, на Хитклифа, на весь мир.              Они заворачиваются в один плед, включают первую серию, и Лилит открывает мороженое. Дарси обожает мороженое, но сегодня ему все равно.              — Смотри, — говорит Лилит, показывая на экран. — Вот это — Серена. Красивая, богатая, глупая. Как ты.              — Спасибо, — сухо отвечает Дарси.              — Не за что. А вот это — Блэр. Умная, красивая, коварная. Как я, только, к сожалению, полукровка. Мы будем смотреть и учиться у нее, как мстить бывшим.              — Я не хочу мстить.              — А зря, — Лилит сует ложку с мороженым ему в руку. — Ешь. И слушай. Потому что, Дарси, тот факт, что ты не хочешь ему мстить, не значит, что он не заслуживает мести. Он заслуживает. Еще как.              Они смотрят две серии подряд. Лилит комментирует каждую сцену, каждую интригу, сравнивает персонажей с их однокурсниками, и Дарси невольно улыбается — впервые за последние дни. Улыбка выходит кривой, болезненной, но это лучше, чем ничего.              — Знаешь, — говорит Лилит, когда идет третья серия, а мороженое почти закончилось, — я всегда знала, что это плохая идея.              — Что?              — Отношения с твоим полукровкой, — она морщится, как будто слово «полукровка» оставляет неприятный привкус во рту. — С первого дня, как ты начал о нем рассказывать. Нет, даже раньше. Когда ты начал о нем думать, не рассказывая. Я знала.              — И почему ты мне не сказала?              — А ты бы послушал? — Лилит смотрит на него с вызовом. — Ты был влюблен, Дарси. Влюбленные не слушают. Они делают глупости, а потом страдают. Как ты сейчас.              — Я не…              — Не ври. Хотя бы мне не ври, — она вздыхает, откладывает пустое ведерко из-под мороженого и поворачивается к нему лицом. — Ты влюбился в него по уши. И он тебя использовал. Это факт. И теперь ты страдаешь. И это тоже факт. Но это пройдет.              — Не пройдет.              — Пройдет, — настаивает Лилит. — Все проходит. Даже это. Хочешь — побудь злым. Хочешь — грустным. Но потом ты встанешь и пойдешь дальше. А он… он останется тем, кем является. Полукровкой, который никогда не будет по-настоящему счастлив, потому что он сам не знает, чего хочет. И Хитклиф сто процентов его кинет тоже, когда наиграется в мать Терезу.              Дарси молчит. Он знает, что Лилит права. Но от этого не легче. А еще он знает, что мать Тереза была той еще сукой, прячущей это под образом благонравия, совсем как Хитклиф. Мысль об этом заставляет приглушенную злость подняться с новой силой.       

      𓅪

             Дарси сидит в своей комнате и пакует вещи.              Лилит помогает ему — складывает книги, заворачивает сувениры для семьи. Она не говорит о Скэриэле, не спрашивает, как Дарси себя чувствует.              — Я заказала билеты на завтра, — говорит она наконец. — Утренний поезд. Мы поедем вместе.              — Хорошо.              — Ты будешь в порядке?              — Буду.              Лилит смотрит на него долгим взглядом, потом обнимает.              — Знаешь, — говорит она, — он не стоит того, чтобы ты ломал себя.              — Знаю.              — Но ты все равно ломаешь.              — Знаю, — повторяет Дарси. — Я дурак. Ты мне говорила.              — Говорила. И буду говорить. Пока ты не перестанешь быть дураком. Все будет хорошо.              — Знаю.              — Ты найдешь кого-то лучше. Кого-то, кто будет тебя достоин.              — Найду.              — А этого… забудешь.              — Забуду, — эхом отзывается Дарси.              Он не забудет. Они оба это знают. Но говорить об этом вслух не нужно.              Впереди — Рождество, семья, праздник. Впереди — жизнь без Скэриэла.              Дарси закрывает глаза и думает о том, как будет жить дальше.              Ответа нет.              Лилит уходит, оставляя его одного. Дарси садится на кровать, смотрит в окно. Снег все идет, ветер подхватывает его и несет далеко-далеко — такой же холодный, как тогда, когда Дарси отдал Скэриэлу свой шарф.              Скэриэл так и не вернул шарф обратно, и Дарси цепляется за это, как за глупую надежду.       

      𓅪

             Каникулы прошли как в тумане.              Дом встретил его запахами хвои и корицы. Прислуга суетилась на кухне под руководством матери, отец читал газету в кабинете — все как всегда, все привычно. Дарси пытался вписаться в этот уют, пытался улыбаться, отвечать на вопросы о делах в Академии, рассказывать выдуманные истории.              Но внутри него было пусто.              По ночам он лежал в кровати, смотрел в потолок и вспоминал.              Он прокручивал в голове их разговоры, их ссоры, их примирения. Искал знаки, искал предупреждения, искал хоть что-то, что подсказало бы ему, что все это — ложь. Не находил.              Все казалось настоящим. Он казался настоящим.              И это было хуже всего. Потому что если он мог так хорошо притворяться — значит, Дарси не умеет отличать правду ото лжи. Значит, все, во что он верил, может оказаться обманом.              Мать заметила что-то, начала беспокоиться, но Дарси отмахивался — мол, устал, сессия, ничего страшного. Лилит присылала сообщения каждый день — короткие, теплые, с фото и глупыми шутками. Пару раз телефон Лилит крала Луна, но даже это не подняло ему настроение.              Лилс приехала к нему в утро Рождества. Ворвалась в дом без стука, обняла так крепко, что затрещали ребра, и прошептала на ухо: «Я здесь для тебя, в Рождество нельзя грустить».              Он не плакал. Не мог. Слез не было — только тупая, ноющая боль в груди, которая не проходила ни днем, ни ночью.              — Я не знаю, что со мной не так, — сказал он тогда, сидя на подоконнике в своей комнате. Лилит сидела рядом, положив голову ему на плечо. — Почему я? Почему я недостаточно хорош?              — Ты самый лучший, — ответила она. — Он просто слепой дурак. Как и все полукровки. Как все мужики. Прости, Дарси, но вы…              — Не все полукровки такие.              — Но этот — да, — она сжала его руку. — И ты это знаешь. Просто не хочешь признавать.              Он не хотел. Он хотел верить, что Скэриэл ошибся. Что он вернется. Что объяснит. Скажет, что это была какая-то глупая шутка, проверка.              Но Скэриэл не писал. Ни одного сообщения за все каникулы. Ни одного «как ты?». Ничего, как будто Дарси никогда и не существовало.              После каникул в Академии было особенно уныло. Снег растаял, оставив после себя грязные лужи. Серое небо нависало над крышами, как тяжелое одеяло.              Дарси вернулся за день до начала занятий. Лилит хотела поехать с ним, но он отказался — сказал, что ему нужно побыть одному. На самом деле он просто не хотел, чтобы она видела, как он будет искать взглядом Скэриэла в каждом коридоре, в каждой аудитории. Как будет вслушиваться в голоса, надеясь услышать его смех.              Он не спал всю ночь. Сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел то на дверь, то на окно. Ждал. Надеялся.              Скэриэл не пришел.       

      𓅪

      

      Первое занятие после каникул — фехтование.              Дарси ненавидит себя за то, что надеется увидеть Скэриэла. За то, что сердце бьется быстрее, когда он входит в зал. За то, что глаза сами мечутся к скамейкам в раздевалке, где обычно сидит Лоу, переодеваясь перед тренировкой.              Его там нет.              Дарси выдыхает с облегчением и разочарованием одновременно. С одной стороны, он не готов смотреть на Скэриэла. С другой — пустота становится еще больше, потому что теперь нет даже надежды увидеть его так скоро.              В раздевалке он переодевается молча, не глядя ни на своих, ни на соларовцев. Вин пытается завести разговор, спрашивает, как прошли каникулы, но Дарси отвечает односложно, и тот быстро отстает. Кто-то смеется, рассказывает истории, обсуждает подарки. Дарси не слушает. Он смотрит на свои руки — они дрожат. Он сжимает их в кулаки, чтобы унять дрожь, и выходит на площадку.              Профессор Бертран уже раздает задания. Дарси слышит его голос — громкий, командный, — но слова не доходят до сознания. Он смотрит на рапиры, на маты, на разметку, но видит только одно лицо.              — Котийяр! — Бертран окликает его, и Дарси вздрагивает. — Ты сегодня с кем-то конкретным хочешь работать или как всегда?              — Как всегда, — отвечает он, не узнавая свой голос — хриплый, безжизненный.              — Тогда ты в паре с Хитклифом, — Бертран кивает в сторону противоположного конца зала, и Дарси прослеживает за его взглядом.              Готье Хитклиф стоит у стены, поправляя защитную маску. Он выглядит как всегда — безупречный, спокойный, собранный. Ни тени сомнения, ни тени беспокойства. Только легкий, едва уловимый изгиб губ — тот самый, который Дарси научился ненавидеть за последние недели.              Усмешка.              Не открытая, не наглая — нет, Хитклиф слишком умен для открытых насмешек. Но Дарси чувствует ее. Чувствует каждой клеткой тела. Этот ублюдок знает и наслаждается своей победой.              Дарси сжимает рукоять рапиры так, что костяшки белеют.              «Скэриэла нет. Только мы. Только он и я».              «Хорошо».              Он выходит на линию, встает напротив Хитклифа. Тот смотрит на него спокойно, даже равнодушно, как смотрел бы на любого другого противника. Ни тени вызова, ни тени напряжения. Дарси хочется закричать: «Ну давай! Ударь меня! Скажи что-нибудь! Покажи, что ты победитель!»              Но Хитклиф молчит. Только чуть заметно — на долю секунды — его взгляд скользит в сторону, туда, где обычно стоит Скэриэл на смежных занятиях с Плуто. А потом возвращается обратно к Дарси.              И в этот момент Дарси понимает: Хитклиф знает не только про них. Он знает, что Дарси видел. Он знает, что Дарси страдает. И ему плевать, потому что он получил то, что хотел.              — Начали, — командует профессор.              Дарси атакует первым.              Слишком быстро, слишком зло, на чистом бешенстве. Рапира свистит в воздухе, удары сыплются один за другим, но Хитклиф уклоняется, парирует, отступает. Он не атакует — только защищается, и это хуже любой агрессии.              Он что, не считает Дарси достойным противником? Просто играет с ним?              — Хитклиф, что за пассивность? — кричит Бертран. — Атакуй!              Хитклиф не атакует. Он продолжает уклоняться, и на его губах под маской, Дарси уверен, все так же играет эта едва заметная усмешка. Внутри поднимается черная, неконтролируемая злость.              Он атакует снова — резкий выпад, который должен достать до плеча. Хитклиф отбивает. Еще один — в корпус. Отбивает. Еще — в ногу. Уходит.              — Котийяр, соберись! — голос Бертрана гремит над площадкой. — Что за ерунда? За каникулы забыл, как вести бой?              Дарси не слышит. Он видит только лицо перед собой. Спокойное, бесстрастное, с этой убийственной насмешкой в уголках губ.              «Он знает, что ты проиграл».              «Он знает, что ты никто».              «Он знает, что Скэриэл выбрал его».              Дарси пропускает удар — не сильный, скорее контрольный, но рапира вылетает из его руки. Она звенит об пол, катится в сторону, и в наступившей тишине этот звук кажется оглушительным.              Он стоит без оружия. Хитклиф замирает в двух шагах, опустив рапиру, и смотрит на него все так же спокойно и равнодушно, снимая защитную маску.              И Дарси срывается.              Он не помнит, как пересекает разделявшее их расстояние. Не помнит, как сжимает кулак. Не помнит, как заносит руку. Помнит только глухой звук удара — влажный, отвратительный, — и то, как голова Хитклифа дергается в сторону.              Кровь брызжет из разбитого носа — ярко-красная, почти черная в тусклом свете зала. Хитклиф шатается, но удерживается на ногах. Подносит руку к лицу, смотрит на кровь, потом на Дарси.              И улыбается.              Спокойно, невозмутимо. Как будто ничего не случилось. Как будто Дарси — не более чем капризный ребенок, который устроил истерику.              — Котийяр! — профессор Бертран хватает его за плечо, оттаскивает назад. — Ты что творишь, щенок?!              Дарси не сопротивляется. Он смотрит на Хитклифа, на его разбитое лицо, на кровь, которая капает на белую форму, и внутри него пусто. Даже удовлетворения нет.              — Карцер, — голос профессора ледяной. — Два дня. И ты будешь мечтать, чтобы я не доложил о твоем поведении ректору и допустил до следующих занятий. Патриций Кагер! Хитклифа требуется проводить в лазарет. Быстро!              Дарси молчит. Разворачивается и идет к выходу, не оглядываясь. Слышит за спиной шепот — однокурсники переговариваются, кто-то смеется, кто-то сочувствует. Ему все равно.              На выходе из зала он сталкивается с Лилит. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами — она все видела. Все.              — Дарси, — шепчет она, хватая его за руку. — Зачем?              — Он заслужил, — отвечает он и идет дальше, в карцер, в холод, в одиночество.              В карцере холодно, темно и пахнет плесенью.              Дарси сидит на жесткой койке, обхватив колени руками, и смотрит в стену. Голова гудит, ему тошно, костяшки на правой руке сбиты — он ударил ею о стену по дороге сюда, сдирая с них кожу окончательно. Это не больно. Ничего не больно, кроме того, что болит внутри.              Он думает о том, что произошло. О том, как сорвался. О том, что Хитклиф даже не защищался — просто стоял и смотрел, как Дарси делает из себя посмешище.              Почему? Почему он не ударил в ответ? Не унизил? Не сказал что-то вроде «он мой» или «ты ему не нужен»?              Верно, Скэриэл не чей-то. Он свободен и может выбирать. И выбрал.              Дарси закрывает глаза.              Он вспоминает ночи, проведенные вместе. Как Скэриэл смеялся, когда Дарси говорил что-то глупое. Как шептал его имя. Как смотрел — по-настоящему, без масок, без насмешки. Неужели все это было игрой? Неужели ни одного настоящего момента?       

      𓅪

             На следующий день после карцера Дарси идет к Скэриэлу.              Он знает, что это глупо. Знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но ему нужно понять. Нужно услышать это от него — лично, в глаза. Чтобы поверить. Чтобы отпустить.              Он находит Скэриэла вновь в библиотеке — не в читальном зале, а в том самом дальнем проходе, где все случилось. Ирония судьбы.              Скэриэл стоит у стеллажа, перебирает книги, не замечает его. Дарси смотрит на него — на темные волосы, собранные в низкий хвост, на острые плечи под тонкой рубашкой, на его красивый профиль.              — Скэриэл.              Тот вздрагивает, оборачивается. На его лице — сначала удивление, а потом — маска. Та самая, которую Дарси ненавидит больше всего.              — Дарси, — голос ровный, спокойный, — у меня сейчас нет времени. Давай в другой раз?              Он отворачивается, продолжает перебирать книги. Дарси смотрит на его спину и чувствует, как внутри все обрывается.              Другого раза не будет. Он знает. И Скэриэл знает. И это хуже любых слов, любых объяснений. Хуже, если бы он сказал «ты мне не нужен». Хуже, если бы он ударил. Потому что это — «ты недостоин даже разговора». Ты — ничто.              Дарси разворачивается и уходит.              Он возвращается в свою комнату, садится за стол, достает из ящика подарок и смотрит на него.              Ему нужно было избавиться от всего, что напоминало о Скэриэле, но рука не поднимается выкинуть. Он открывает коробочку. Запонки блестят в свете настольной лампы — красивые, дорогие, никому не нужные.              Он берет их в руки, вертит. Инициалы «С. Л.» и «Д. К.». Какие же они глупые.              Дарси сжимает коробочку в кулаке, подходит к окну, отворяет створку. Хочет выбросить — просто размахнуться и отправить ее в снег, туда, где она сгниет вместе со всеми его иллюзиями.              И не может.              Он кладет коробочку обратно. Глядя в стену, он вдруг понимает, что внутри него осталась только злость. Он больше не будет наивным. Никогда.              Он беспокойно мечется по комнате, вновь открывает окно, в лицо ему бьет холодный ветер, бросает в него снежные хлопья, и Дарси понимает, что щеки снова мокрые.              Он не плачет. Не имеет права. Просто снег тает на его лице.