𓅪

      Зима обрушилась на Ромус внезапно.       Еще вчера Дарсериан шел на лекции по хрустящей листве, а сегодня утром открывает глаза и видит за окном белое марево — снег валит стеной, заметая тропинки и превращая кампус в иллюстрацию к старым рождественским открыткам, которые они с Лилит так любили рассматривать в детстве.              Предрождественская и предэкзаменационная суета имеет свою особую атмосферу.              Коридоры Академии гудят, как встревоженный улей: патриции с покрасневшими сонными глазами таскают от кабинета к кабинету стопки книг, меняются конспектами, преподаватели назначают дополнительные консультации, а в воздухе витает аромат кофе, которым все заливают свой недосып.              Экзамены и зачетные тесты приближаются с неумолимостью поезда «Ромус — Септентрион», который, как Дарси надеется, увезет его отсюда на Рождество домой, как только он решит все учебные дела.              Дарсериан сидит за столом в своей комнате уже третий час, тупо уставившись в раскрытый конспект по истории материи. И на кой черт они изучают снова то, что уже учили в лицее?              Слова расплываются перед глазами, не желая складываться в осмысленные предложения. Мысли его далеко — точнее, в полисе дома Плуто, где сейчас, наверное, этот невыносимый полукровка читает что-нибудь умное и делает неаккуратным почерком заметки в большую черную тетрадь, которую вечно таскает с собой. Тетрадь эту пару раз прямо при Дарсериане у Скэриэла из рук вырывал словно выросший из-под земли Гедеон Хитклиф, критично оглядывая записи подопечного, а после, сморщив идеальный нос, возвращал ее обратно вместе с парой колких реплик.       В эти моменты Дарси даже завидует Скэриэлу. Как бы тот ни закатывал глаза при упоминании Хитклифа, как бы ни изображал великого страдальца после их тренировок, не заметить интерес наставника к нему может только самый невнимательный человек во всей Октавии. Гедеон таскается за ним следом, периодически выговаривая ему замечания по учебе, иногда даже является на тренировки по фехтованию, как Дарсериану сообщил Вин, любитель сплетен, внезапно нацеливший свое внимание не только на Кагера, но и на всю его компанию.       Дарсериану о таком внимании со стороны Гильермо остается только мечтать. Гильермо столь же недосягаем, сколь и хорош, а близость Скэриэла и, как следствие Гедеона, шансы пересечься с собственным наставником у Дарсериана сводит почти к нулю. Но от Скэриэла отказаться теперь, после всего, Дарси категорически не готов, стремясь получить все его внимание, сражаясь за него со всеми, начиная от Готье Хитклифа, мелкого паразита, который то неделями играет с Лоу в молчанку, то, словно испытывая проблески дружелюбия, отнимает все его внимание, и заканчивая загадочными инициалами в телефоне Скэриэла, которые заставляют то и дело его срываться из Академии в неизвестность.              Дарси со Скэриэлом видятся почти каждый день в последние две недели. Встречаются в библиотеке, сидят неподалеку на лекциях, иногда — украдкой, под прикрытием книжных стеллажей или в тени колонн поздно вечером — целуются, коротко и жадно, будто воруя друг у друга мгновения тепла.              Они оба больше не язвят при посторонних, только иногда Скэриэл бросает короткие колкие фразы, от которых у Дарсериана горят уши, а на губах сама собой расцветает глупая улыбка, которая неизменно исчезает после вразумительных тычков в бок от Лилит.              Она не задает вопросов, только смотрит понимающе и иногда, когда они остаются одни, спрашивает: «Он точно с тобой нормально обходится?». Дарсериан кивает, и она успокаивается ненадолго, лишь закатывает глаза и слегка кривится, когда слушает Дарси. Она категорически не переносит полукровку, но ей и не нужно — Дарси достаточно того, что Скэриэл нравится ему.              Дарсериан тянется, хрустнув шеей, и смотрит на стопку исписанных листов в стороне — дополнительное задание по евгенике, которое профессор Прист потребовал сдать до начала зачетной недели. Профессор был известен своим сложным характером и особым, щепетильным отношением к «чистоте крови» — понятию, отношение Дарсериана к которому Скэриэл Лоу за несколько месяцев перевернул почти с ног на голову.              Дарсериану претят лекции Приста. Не потому, что он не соглашается с теорией — скорее, наоборот, многое из того, что профессор говорит, имеет под собой основание, да и говорит он убедительные вещи, которые лишь подтверждаются практикой. Чего стоит личный опыт Дарсериана с полукровками и низшими! Но…       Не все они одинаковые, чего стоит тот же Скэриэл. Его Скэриэл, думает Дарсериан, и злится-злится-злится, потому что чертов Прист презирает то, что нравится Дарсериану, делает из него какого-то отщепенца, хотя это, конечно же, не так. И тон, которым это преподносится, и откровенное презрение ко всем, кроме тех, кто заглядывает Присту в рот, каждый раз вызывают у Дарси глухое раздражение.              Особенно в последнее время.              Особенно когда этот взгляд, полный брезгливости, обращался на Скэриэла Лоу.              Тот на лекциях Приста сидит обычно в последнем ряду, делая вид, что происходящее — не более чем досадная формальность, на которую ему плевать. Но Дарси видит, как напрягаются его плечи, когда профессор начинает очередную тираду о вырождении и о том, как примесь «грязной крови» в рядах патрициев разрушает вековые традиции.              Скэриэл на каждой лекции соблюдает тишину, но после, у себя в комнате — или в комнате Дарсериана — обрушивается на каждое сказанное профессором слово с критикой. И говорит он не менее убедительно, чем Прист.              Дарси зачастую надоедает слушать его, и он роняет Скэриэла на себя, затыкает ему рот своими губами, целуя сразу глубоко и горячо, как не может позволить себе обычно вне этих стен, и тот почему-то моментально успокаивается — то ли знает, что Дарсериану многого не докажешь, то ли целоваться ему нравится больше, чем толкать речи.              Дарсериану же нравится все — целоваться, слушать его, смотреть в горящие глаза… Лоу, казалось, открыл ему что-то большее, чем собирался изначально, и Дарси изо всех сил стремится не упустить это нечто, мечтая уловить ту нить, что позволит ему наконец раскрутить, раскрыть загадку по имени «Скэриэл Лоу».              Но сперва стоит разобраться с Пристом и его заданием, которое Дарси вымучивал из себя накануне ночью, под конец уже чисто интуитивно догадываясь, что написать в эссе, чтобы профессор остался доволен.              — Черт с ним, — бормочет Дарсериан, подхватывая папку со вложенной в нее стопкой листов. — Сдам и забуду.              День за учебой пролетел незаметно, время близится к вечеру. Большинство патрициев уже разошлись по полисам, готовиться к экзаменам в тепле и относительном уюте.              Кабинет профессора Приста для консультаций находится в одном из дальних корпусов, на третьем этаже. Дарсериан идет быстро, почти бегом, чтобы не передумать и не отложить нежеланную встречу на утро — снег за окнами бесконечных коридоров напоминает о том, что до Рождества осталось чуть больше двух недель, а значит, откладывать даже неприятные учебные дела нет возможности.              Он уже почти доходит до нужной двери, когда слышит голоса.              Сначала Дарси не придает этому значения — в Академии не бывает полностью тихо даже ночью. Но потом один из голосов привлекает его внимание: низкий, грубоватый, с той особой интонацией, которая заставляет кожу покрыться неприятными мурашками.              Голос профессора Приста.              Дарсериан замедляет шаг, чтобы не выдать свое присутствие. Если ему и предстоит ждать за дверью, он не хочет, чтобы об этом догадывались те, кто в кабинете.              Он подкрадывается к двери и прислушивается. Голосов два. Второй, более тихий, но с отчетливыми язвительными нотками, принадлежит…              — …никогда не сдам вам экзамен, профессор, даже если буду знать предмет так же хорошо, как вы знаете границы дозволенного с низшими? — доносится сквозь дверь насмешливый тон Скэриэла. — Не вас ли я мог видеть месяц назад в Запретных землях? В месте для людей с очень специфическими потребностями…              Дарсериан замирает.              Он должен войти. Постучать в дверь, вручить работу профессору и уйти, оставив их наедине, потому что каждое столкновение этих двоих напоминает спящий вулкан, которому в какой-то момент суждено проснуться. Вместо этого Дарси делает шаг ближе, прижимаясь ухом к двери.              — Ваш язык, Лоу, — голос Приста становится тише, но интонация приобретает опасный оттенок, — ваш непомерно длинный язык всегда был вашей главной проблемой. И происхождение, разумеется.              — О, происхождением я как раз горжусь, — парирует Скэриэл. — Много ли полукровок вы знаете, добившихся статуса патриция Академии Святых и Великих?              В его голосе звучит насмешка, и Дарсериан готов поклясться, что Лоу провоцирует профессора, но не может понять, зачем.              — Не патриция. Плебея, — мрачно поправляет его Прист. — Вы даже это запомнить не в состоянии.              — Пусть и плебея, — голос Скэриэла становится на миг чуть более смиренным. — Где в уставе Академии сказано, что я не могу быть допущен до сдачи зачетов и экзаменов?              Дарсериан слышит глухой звук, будто что-то тяжелое опустили на стол.              — Вы никогда не сдадите мне экзамен, Лоу, — повторяет Прист, и теперь в его голосе нет и тени академической вежливости. — Пока не поймете, где ваше место, и кто вы есть на самом деле, не вижу смысла давать вам даже допуск. Мне казалось, я это ясно дал вам понять, а вы решили опуститься до примитивного шантажа? Грязная кровь знает только такие методы…              Сердце Дарсериана бьется быстрее. Он осторожно заглядывает в щель — она узкая, но достаточна, чтобы увидеть часть кабинета.              Скэриэл стоит посреди комнаты, в своей обычной форме, но без пиджака, отросшие с начала года волосы небрежно собраны в низкий хвост. Лицо его спокойно, расслабленно, но Дарси видит, как напряжены его плечи, а пальцы чуть заметно подрагивают.              Прист сидит за массивным столом, заваленным бумагами. Профессор одет в безупречный костюм, на лице — маска холодного высокомерия. Дарсериану всегда кажется, что Прист выглядит так, будто проглотил стальной прут — слишком прямая спина, слишком задранный подбородок.              — Или ты забываешь о своих дрянных фантазиях, и мы возвращаемся к изначальной теме, — говорит профессор раздраженно, оставляя формальный тон, — или ты вылетишь сейчас же из моего кабинета.              — Не понимаю, о чем вы, профессор, — Скэриэл пожимает плечами с наигранным недоумением. — Я усердно готовлюсь, посещаю лекции, сдаю дополнительные работы. Уверен, что смог набрать достаточно баллов для допуска к экзамену.              — Посещаешь? — Прист усмехается. — Ты пропустил шесть моих лекций за семестр, Лоу. Шесть.              — По уважительной причине, — голос Скэриэла становится жестче.              — Ты думаешь, меня должна волновать причина? — Прист рассматривает его, как букашку под микроскопом. — Мне нужен только повод, чтобы вышвырнуть тебя отсюда. И твои пропуски отлично подходят.              Дарсериан сжимает зубы. Он знает, что Прист несправедлив к полукровкам, терпит с трудом даже плебеев, служащих в Академии, но чтобы настолько открыто выражать свои намерения? Готов ли он пойти против руководства Академии, которое, по словам отца Дарсериана, имело свой интерес в поступлении Скэриэла Лоу, подкрепленный множеством публикаций в иностранных СМИ и пристальным вниманием к его судьбе со стороны различных международных организаций.              Готов ли Прист потешить свое эго, чтобы после отправиться на ковер к руководству? Или просто знает, что те решили прекратить этот фарс, отчислив полукровку за неуспеваемость с ремаркой: «А чего вы от него ожидали…»?              — Пропуски есть у всех патрициев, — говорит Скэриэл, и его голос дрожит — всего на долю секунды, но Дарси улавливает это. — Я имею право сдавать экзамен на общих основаниях. Мои оценки по другим предметам…              — Твои оценки по другим предметам меня не интересуют, — перебивает Прист, поднимаясь из-за стола. — Здесь тебе не благотворительная организация, Лоу. Это Академия для чистокровных. А такие, как ты, должны знать свое место.              Он обходит стол медленно, как хищник, приближающийся к жертве. Скэриэл не отступает, только чуть заметно смещает центр тяжести, готовясь к любому развитию событий.              — Мое место, — говорит он тихо, — среди этих чистокровных. Так решила приемная комиссия, и не вам оспаривать это решение.              — О, неужели?              Прист оказывается перед ним в три шага. Его рука резко взмывает вверх, и Дарсериан видит, как профессор хватает Скэриэла за подбородок, грубо, с отвращением, сжимая его пальцами. Скэриэл не издает ни звука, только глаза его вспыхивают яростью.              — Твое место, чернь, — шипит Прист, и голос его теперь полон неприкрытого презрения, — чистить мои ботинки и мести двор, а не сидеть в одной аудитории с теми, кто рожден управлять этим миром. Твое нахождение здесь — ошибка, которую я лично исправлю.              Скэриэл не сопротивляется — только смотрит прямо, не отводя взгляда, будто пытаясь прожечь в Присте дыру силой одной ненависти.              — Вы не имеете права… — начинает было Скэриэл.              — Я имею право на все, — обрывает его Прист и резко толкает полукровку назад.              Скэриэл не удерживает равновесия — врезается в стоящий позади него стул и рушится на него. Прист нависает над ним, и Дарсериан видит, как в воздухе мерцает темная материя — тяжелая, давящая, обволакивающая Скэриэла, словно липкая паутина.              Скэриэл наблюдает за этим равнодушно — не его пугать материей, Дарси прекрасно знает, что пусть тот и не ровня профессору или даже старшекурсникам, материи он не боится, как прочие полукровки.              Дарсериан стоит за дверью, и внутри него все кипит. Как бы профессор ни был прав в том, что далеко не каждый полукровка имел право стать студентом Академии, к Скэриэлу он был категорически несправедлив. Стоило только сравнить его уровень знаний, не говоря о стараниях, с уровнем большинства первокурсников, и те бы остались далеко позади, если бы не предвзятое отношение. Да, ему категорически не хватало множества навыков, но глядя в первые месяцы на то, как фехтует Хитклиф-младший, Дарсериан бы никогда не поверил, что тот чистокровный.              — Я не понимаю, о чем вы говорите, профессор, — повторяет Скэриэл, и голос его, хоть и тихий, тверд, как сталь. — Я усердно готовлюсь, способен выучить любой материал, даже если пропустил что-то. Если вы считаете, что моих знаний недостаточно — проверьте меня. Дайте дополнительное задание. Но то, что вы делаете сейчас — это…              — Это то, что нужно делать с такими, как ты, — перебивает Прист. Он наклоняется ближе, находясь теперь со Скэриэлом лицом к лицу — открытое нарушение границ, и Дарси тошнит от отвращения. — Ты сделал все, чтобы меня разозлить, и я лично прослежу, чтобы твое имя вычеркнули из списков патрициев с рекомендацией больше никогда не приближаться к стенам этого учебного заведения. Если, конечно…              В этот момент в голове Дарсериана что-то щелкает. Жилка журналиста, доставшаяся от отца — та самая, которая шепчет ему в нужный момент: «Доказательства, Дарси. Все, что не зафиксировано, не существует».              Он медленно, стараясь не издавать ни звука, достает телефон, отключает на всякий случай звук, мысленно обругав себя, что не сделал этого сразу, рискуя выдать свое нахождение за дверью, включает камеру.              И начинает снимать.              Профессор стоит спиной — идеальный шанс, чтобы больше приоткрыть дверь. Дарсериан чуть толкает створку, придерживая ее рукой, и та почти бесшумно отъезжает чуть в сторону, издавая лишь едва слышный скрип.              Дарси замирает, но Прист, кажется, не обратил внимания на звук, поглощенный своей ненавистью к сидящему перед ним полукровкой. Дарсериан смотрит на экран телефона и видит, как Скэриэл переводит взгляд прямо на дверь. Прямо на него.              Их глаза встречаются через щель.              На долю секунды Дарси боится, что тот выдаст его, но Скэриэл лишь чуть заметно щурится, и в этом прищуре Дарсериан читает понимание. И насмешку.              — Профессор, — голос Скэриэла вдруг становится другим — более податливым, почти вкрадчивым. — Я не хочу проблем. Я просто хочу сдать экзамен. Если вы дадите мне шанс…              — Шанс? — Прист усмехается. — Ты хочешь шанс, чернь?              Скэриэл кивает. Взгляд его становится заискивающим.              — Я не пытался вас шантажировать, просто… Неудачно выразился. То заведение в Запретных землях, в котором я видел — возможно не вас, но кого-то очень похожего на вас, — позволяет чистокровным показать низшим и полукровкам, где их место, вот и… — Скэриэл склоняет голову набок, улыбается совсем беззащитно. — Я предположил, что мы сможем договориться.              Прист молчит долго, слишком долго. Дарсериан напряженно сверлит глазами экран, на котором идет съемка. Наконец, рука профессора, до этого сжатая в кулак, ложится на плечо Скэриэла.              Его пальцы скользят выше — к шее полукровки, поглаживая кожу с откровенным намеком. Дарсериан сжимает телефон так, что белеют костяшки. Тошно становится еще сильнее, и только внутренний голос отговаривает от необдуманных действий.              Скэриэл не дергается. Он смотрит прямо Присту в глаза, когда тот говорит:              — Не здесь. Если ты знаешь место — ты будешь там вечером. Через два дня. И не заставляй меня ждать, мое терпение не бесконечно, как и срок получения допуска. Если же кто-то об этом узнает, ты…              Он не договаривает, убирает руку и демонстративно вытирает ее белоснежным платком. Дарсериан нажимает «стоп» и опускает дрожащей рукой телефон в карман пальто, которое позабыл снять, но теперь ему не до приличий. Внутри все кипит — отвращение, злость, желание ворваться в кабинет и размазать ублюдка по стенке.              Плевать ему, с кем старый извращенец спит, что творит в Запретных землях в сомнительных заведениях, но это особенный случай — это Скэриэл, его, Дарсериана, Скэриэл, его полукровка, и черта с два он собирался кому угодно позволять его касаться, будь то сопляк Хитклиф или уважаемый всей Академией профессор.              Он выдыхает. Стучит кулаком в дверь громко, требовательно, и распахивает ее тут же, не дожидаясь ответа.              Профессор Прист выпрямляется мгновенно, отшагнув от Скэриэла, будто ошпаренный. Его лицо — Дарси готов поклясться — на долю секунды становится растерянным, но тут же возвращается к привычной маске холодного превосходства.              — Патриций Котийяр, — голос его звучит ровно, но Дарси улавливает в нем напряженные нотки. — Вас не учили стучать, прежде чем войти?              — Я стучал, — Дарсериан шагает в кабинет, не спрашивая разрешения. В руках он сжимает папку с дополнительным заданием, которое вдруг становится идеальным предлогом. — Вы не ответили, профессор, и я вошел. Я принес работу, как вы и просили.              Он шлепает папку на стол — громко, демонстративно, привлекая внимание. Скэриэл за спиной Приста не двигается, но Дарси чувствует на себе его заинтересованный взгляд.              Прист переводит взгляд со стола на Дарсериана, с Дарсериана — на Скэриэла, потом снова на стол. На его лице невозможно уловить больше растерянности, но Дарсериан уверен: тот гадает, сколько стоящий за дверью патриций мог услышать.              — Оставьте работу, Котийяр, — говорит профессор ледяным тоном, — и покиньте кабинет. У меня разговор с плебеем Лоу.              — Я видел, — давя неприятную дрожь в голосе, говорит Дарсериан, — что у вас за разговор.              Тишина, воцарившаяся в кабинете, становится напряженной за мгновение.              — Что вы видели? — голос Приста спокоен, но Дарси замечает, как нервно дергается его щека, словно бы профессора на секунду передернуло.              — Достаточно, — Дарсериан, дурея от собственной наглости, достает телефон, крутит его в руках демонстративно, — чтобы отправить это ректору. И, если потребуется, в несколько изданий. Мой отец ценит сенсации превыше чистоты крови, к вашему сожалению.              Прист белеет. Не бледнеет — именно белеет, и Дарси кажется, что тот сейчас на эмоциях ударит и его, а может, его самого хватит удар. Было бы замечательно.              — Вы не посмеете, — шипит профессор.              — Посмею, — Дарсериан улыбается той самой улыбкой, которой его учил отец: холодной, надменной, не предвещающей ничего хорошего для собеседника, пока внутри все сжимается от напряжения, которое ни в коем случае нельзя выдать, — если вы, профессор, не подпишете допуск для Лоу к экзамену. «Профессор евгеники показывает полукровке свое истинное отношение к чистоте крови»… Чем не заголовок?              — Ты! — Прист делает шаг к нему, и в руке его вспыхивает материя. — Щенок…              — Не стоит горячиться, — Дарси не двигается с места. — Или вы помешались рассудком настолько, чтобы напасть на чистокровного патриция? Вам настолько не хочется продолжать здесь работать?              Он блефует — у него не хватит смелости пожаловаться отцу на инцидент, в котором он защищал полукровку. Но Прист об этом знать не может, сейчас перед ним тот, кто узнал его грязный секрет, и этот кто-то не просто чернь, которой не поверит никто.              Профессор замирает. Его лицо искажается — на миг Дарси видит в нем то, что обычно скрывается за маской превосходства: трусость человека, который привык быть безнаказанным, и теперь не знает, как ему поступить.              — Вы оба — вон, — выдыхает он наконец. — Вон из моего кабинета! Чтобы духу вашего здесь не было!              Скэриэл поднимается со стула, поправляет ворот рубашки, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо и смотрит на Приста с таким выражением, которое Дарси может описать только одним словом — победитель.              — До свидания, профессор, — говорит он спокойно. — Очень надеюсь увидеть вашу подпись на допуске.              Он проходит мимо Дарси и выходит первым, не оборачиваясь. Дарсериан задерживается на секунду, глядя Присту в глаза, после чего разворачивается и выходит тоже, тихо притворив за собой дверь и наконец позволяя себе шумно выдохнуть.              В коридоре пусто.              Скэриэл стоит у окна за углом, прислонившись лбом к холодному стеклу. Дыхание его оседает на поверхности белесой пеленой.              Дарсериан подходит ближе, останавливается в шаге. Он не знает, что сказать, слова застревают в горле — все эти: «Как ты?», «Ты в порядке?», — кажутся одинаково фальшивыми и беспомощными.              — Сколько ты там стоял? — спрашивает Скэриэл, не поворачиваясь.              — Достаточно.              — Достаточно — это сколько? — голос его звучит глухо, без обычной насмешки.              — С момента, когда ты начал его обвинять.              Скэриэл усмехается коротко.              — Значит, почти все слышал.              Он отлепляется от стекла и поворачивается к Дарси. Лицо его бледно — даже губы потеряли цвет, — но глаза неожиданно горят.              — Ты… — Дарси замолкает, подбирая слова. — Как часто он переходит границы вот так?              — Достаточно, — передразнивает Скэриэл. — Но со мной — впервые. Его одержимость чистотой крови заканчивается ровно там, где симпатичные низшие готовы за деньги позволить ему излить на себя всю его ненависть.              Он проводит рукой по шее, будто пытаясь стереть с себя воспоминание о прикосновении Приста. Дарси замечает, как вновь дрожат его пальцы.              — Ты снимал, — замечает Скэриэл наконец, и это не вопрос.              — Да.              — Зачем?              — Полагаю, затем же, зачем и ты решил обсудить с ним его похождения.              Скэриэл медленно кивает. В его взгляде мелькает что-то — уважение? удивление? — и тут же исчезает, сменившись привычной маской отстраненности, которую Дарси ненавидит.              — Умно, — говорит он. — Для чистокровного.              — Заткнись, — беззлобно отвечает Дарси и улыбается, когда Скэриэл достает из кармана вытянутый небольшой диктофон, и тут же прячет его обратно. — Я в тебе и не сомневался.              Они стоят друг напротив друга в пустом коридоре, освещенном тусклым светом ламп. За окном медленно кружится снег, укрывая землю белым саваном.              — Ты в порядке? — спрашивает Дарси наконец, когда Скэриэл ежится — в коридорах гуляет сквозняк, а Лоу, как всегда, игнорирует нормальную одежду. Дарси бы не удивился, даже узнай он, что Скэриэл притащился сюда из полиса Плуто в одной рубашке.              Скэриэл смотрит на него долгим взглядом.              — А должен быть не в порядке?              — Скэриэл.              — Дарси, — передразнивает тот, но в голосе нет язвительности, просто усталость.              Они молчат. Тишина плавится, заполняя пространство, и Дарси хочется что-то сделать, что-то сказать, потому что все как-то тревожно и неправильно. Он ловит Скэриэла за руку и тянет его за собой, прочь от этого кабинета.              — Спасибо, — говорит Скэриэл, когда они оказываются двумя этажами ниже, в холле преподавательского корпуса. — С твоей помощью вышло даже лучше, чем я надеялся. Что герой хочет в награду? Поцелуй?              Глаза его смеются.              — Не за что, — Дарси пожимает плечами. — И я не хочу целовать тебя после того, как он…              Дарсериан запинается, не в силах закончить. Скэриэл ухмыляется.              — То есть, меня целовать тебе сейчас мешает только это? — спрашивает он, и в голосе его прорезаются знакомые язвительные нотки.              Дарсериан чувствует, как внутри него закипает злость. Не на Скэриэла — на себя.              — Ты… — он шагает к нему, сжимая кулаки, готовый назло себе и ему сорваться, наброситься с грубым поцелуем — таким же, как когда-то давно библиотеке, когда все было просто и понятно.              Но останавливается. Перед глазами встает лицо Приста. Его рука на шее Скэриэла. Его пальцы, скользящие по коже. Дарсериана тошнит.              — Не могу, — выдыхает он, отступая. — Прости. Не сейчас.              Скэриэл смотрит на него внимательно, изучающе.              — Ты странный, Котийяр, — говорит он тихо.              — Сам знаю.              Дарси проводит рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. В голове хаос — мысли путаются, перебивают друг друга, не желая выстраиваться в логическую цепочку.              — Тебе нужно рассказать своему наставнику, — говорит он наконец. — Или кому-то еще. Это не должно сойти ему с рук.              Скэриэл морщится так, будто Дарси предложил ему съесть что-то гадкое.              — Зачем? Ты знаешь правила, Дарси. Слово профессора против слова патриция. Полукровки особенно.              — У меня есть видео.              — Которое показывает только то, что профессор стоял близко ко мне и разговаривал. Да, коснулся, да, говорил сомнительные вещи. Ничего криминального, если не брать во внимание контекст. А его учитывать никто не будет.              Дарси хочет возразить, но понимает, что Скэриэл прав. Видео — компромат для шантажа зарвавшегося профессора, но не для официального разбирательства. Прист всегда может сказать, что проверял своего студента на пристойность, что тот сам вел себя вызывающе, да и что ничего такого не было, тоже может сказать.              — И ты предлагаешь просто… забыть?              — А что еще? — Скэриэл пожимает плечами. — Пожаловаться ректору? Он меня на порог не пустит. Отдать запись твоему папаше? Меня же после и обвинят в провокации. Мне нужен был от него только допуск. Я хотел заманить его в Запретные земли и сделать несколько интересных фото, но это была идеальная версия плана. Идеальные версии редко срабатывают, так что допуск меня вполне устроит.              — Это неправильно, — Дарси чувствует, как внутри него поднимается волна бессильной злобы.              — Мир вообще редко бывает правильным, Дарси, — говорит Скэриэл устало. — Ты же сам это знаешь. Ваш мир, мир чистокровных, построен не на справедливости. На силе, на деньгах, на связях. Даже чистокровные, у которых недостаточно влияния, вынуждены прогибаться, под таких, как Прист или твой отец.              Он говорит это так буднично, так привычно, будто описывает погоду за окном. И эта привычность раздражает больше всего.              — Может, тебе просто нравится, когда какой-то придурок к тебе пристает? — спрашивает Дарсериан резче, злее, чем хотел. — Вперед, продолжай в том же духе.              Скэриэл смотрит на него с удивлением, а потом в его глазах вспыхивает ярость, которая сменяется чем-то похожим на равнодушие.              — Ты переоцениваешь проблему, — говорит он пугающе ровным голосом. — У меня все под контролем.              — Под контролем? — Дарси усмехается едко. — Он тебя облапал и предложил переспать за допуск к экзамену. Это, по-твоему, контроль?              — Я бы сам разобрался, даже если бы ты не пришел, — Скэриэл смотрит на него раздраженно.              — Разобрался? Как? Лег бы под него?              Слова вырываются раньше, чем Дарси успевает их обдумать. Он тут же жалеет о них, увидев, как лицо Скэриэла становится окончательно непроницаемым.              — Ну под тебя же лег, — парирует Скэриэл ледяным тоном. — Или ты думаешь, я в тебя влюбился с первого взгляда, Дарси?              — Я не…              — Ты доставал меня без конца, — перебивает он, и голос его звучит ровно, без эмоций, но каждое слово врезается в сознание, как тупой нож. — Я решил, что у тебя просто в штанах все горит, надо дать тебе разочек, и ты угомонишься. Кто бы знал, что ты окажешься таким прилипалой.              Дарси смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова. Внутри него все переворачивается, эмоции смешиваются воедино — отвращение, жалость, злость, беспомощность.              — И не надо на меня так смотреть, — Скэриэл отворачивается. — Я не жертва. Не в твоем пряничном домике, конечно, но в Запретных землях только так и выживают.              Он замолкает, глядя куда-то в сторону. Дарси смотрит на его профиль, и не узнает его. В этом Скэриэле, который стоит сейчас перед ним, нет ничего от того наглого полукровки, который провоцировал его только что. Есть кто-то другой — уставший и очень одинокий.              — То, что ты рос на помойке и выживал, — говорит Дарси медленно, подбирая слова, — не причина обесценивать то, как к тебе относятся здесь. Ты заслуживаешь лучшего.              Скэриэл медленно поворачивает голову.              — Тебя что ли? — спрашивает он.              — Пусть даже и меня, — Дарсериану не хочется играть, не хочется выяснять отношения и культивировать в себе обиду от его слов. Он уже выучил скэровы замашки — сначала налить меда, а после ударить побольнее, оттолкнуть, выставить шипы для проверки, захочет ли кто-то через них продраться, проломиться к самой его сердцевине, не защищенной уже ничем.              В холле тихо, слышно только, как снаружи шумит ветер, заметая снегом дорожки. Где-то далеко хлопает дверь, раздается отдаленный гул голосов припозднившихся патрициев.              Скэриэл смотрит на Дарси, и в его взгляде есть что-то новое — то, чего Дарси никогда раньше не видел.              — Ты странный, Котийяр, — повторяет он, но теперь эти слова звучат иначе.              — Я знаю, — соглашается Дарси снова.              Он тянется к нему — медленно, давая время отстраниться, отказаться, сказать что-то колкое и разрушить этот момент. Скэриэл не отстраняется, и Дарси целует его прямо посреди холла.              Под скрип ламп и шум ветра, под пристальными взглядами группки патрициев, которые идут мимо и замирают, не веря своим глазам.              Поцелуй его нежный, бережный, будто Дарси боится сломать то хрупкое доверие, которое только что возникло между ними. Скэриэл не отвечает несколько секунд — просто замирает, как загипнотизированный, а потом его руки ложатся на плечи Дарси, пальцы вцепляются в ткань пальто, и он отвечает.              Когда они отстраняются, оба тяжело дышат. Рядом кто-то кашляет смущенно, но Дарси не обращает внимания. Он смотрит только на Скэриэла — на его покрасневшие губы, на блестящие глаза, слушает его сбившееся дыхание.              — Ты с ума сошел, — выдыхает Скэриэл. — Нас видели.              — Пусть, — отвечает Дарси. — Мне плевать.              — Твоему отцу…              — Плевать, — повторяет Дарси. — Я уже сказал. Думаешь, кто-то еще не понял из тех, кому не все равно? А если кто-то еще не понял, то он слепой тупица.              Скэриэл смотрит на него долгим взглядом, на его губах медленно расцветает улыбка довольства. Та, от которой у Дарси замирает сердце. Та, что Скэриэл показывает ему каждый раз, когда Дарси демонстрирует открыто, что готов показать миру свою привязанность к полукровке.              — Ты идиот, Котийяр, — говорит он.              — Придумай что-то новое.              Скэриэл целует его сам. Из-за угла слышатся голоса. Кто-то еще идет в их сторону — несколько человек, судя по звуку шагов. Скэриэл дергается, чтобы отстраниться, но Дарси удерживает его за руку.              — Не надо, — говорит он тихо. — Не надо от меня бегать. Как только я пытаюсь быть серьезнее, ты делаешь шаг назад. Или два. Или десять.              — Представь, что я забочусь о твоей репутации.              — Уверен, это последнее, что тебя волнует.              Голоса приближаются. Скэриэл переводит взгляд в сторону — туда, откуда они доносятся, — и Дарси видит, как на его лицо возвращается привычная маска. Та самая, которую он носит в Академии: надменная, язвительная, непроницаемая.              — Идем, — говорит Скэриэл, дергая Дарси за руку. — Обычно мне плевать, но сегодня нет настроения, чтобы на меня осуждающе пялились очередные чистокровки.              Они идут по боковому коридору быстро, почти бегом, не оглядываясь. Когда они сворачивают к уже закрытому гардеробу, где никого нет, Скэриэл останавливается, прислонившись спиной к стене.              Они стоят друг напротив друга, и Дарси смотрит на Скэриэла — на его растрепанные волосы и плечи, почти наверняка покрывшиеся под тонкой тканью мурашками, на обкусанные губы и синяки под глазами — и думает о том, как сильно изменилась его жизнь за последние несколько месяцев. Как из ублюдочного полукровки Скэриэл стал для него кем-то важным.              — Если Прист снова начнет приставать или мешать тебе на сессии, — говорит он, — скажи мне.              — Ты теперь мой личный телохранитель? — Скэриэл усмехается, но в глазах его нет насмешки.              — Если нужно — да, — сердито вспыхивает Дарсериан. — Тебе обязательно издеваться?              Скэриэл качает головой, и на его губах снова расцветает та самая улыбка — настоящая, теплая, от которой у Дарси внутри все переворачивается.              — Ты невозможен, Котийяр, — говорит он. — Кто бы мог подумать, что у тебя такая чувствительная душа. И как ты только был вайниппером? Они же настоящие моральные уроды.              — А ты невыносим, Лоу, — отвечает Дарси. — И не напоминай мне про это. Или я пороюсь у тебя в прошлом и тоже найду парочку стремных скелетов…              Он берет его за руку — просто так, без причины, просто чтобы чувствовать тепло его пальцев. Скэриэл не вырывается, не спорит, только сжимает его руку в ответ — крепко, почти до боли — и продолжает улыбается.              До Рождества остается совсем немного, и Дарси чувствует, что не так уж ему и хочется покинуть Ромус на каникулы, нужно только придумать, как сказать это Лилит, чтобы та не затаила на него смертельную обиду.