Глава 13.

      Ветер задувает в спину, мать ругает маленького ребёнка, вороньё кружит над соседней панелькой. Саша набирает Изосимову, говорит сухо, растерянно, чтобы приезжала быстрее. Ничего не объясняет, объяснять нечего. Сама всё поймёт, и, возможно, даже лучше него.       Налево от дома — дорога и магазины, направо — лесопарк, церковь и кладбище.       Саша идёт направо, снимает с себя защиты слой за слоем, показывает себя местным мертвецам. Зовёт всех, до кого может дотянуться. Если уж его на помощь Владу позвала бесовщина, то работать надо быстро и чётко.       Заходить на кладбище — как идти в гости. Ты должен вести себя уважительно, желательно прийти с гостинцами, поздороваться с Хозяином и Хозяйкой, и тогда все, кто тебе необходим, с тобой пообщаются. А если ты колдун, то ещё и поработают, помогут в том, чего просишь. Им, что всегда удивляло Сашу, всё равно, что тебе нужно, хорошее или плохое. Мораль на том свете постепенно стирается, и каждый город мёртвых живёт по своим, иногда не понятным обычному человеку законам.       В любом случае надо быть аккуратным и уважительным. Ты же не заходишь в гости к добрым друзьям, открывая дверь с ноги и ругаясь матом? Конечно, нет.       Саша правила всегда соблюдал.       Сейчас он залетает на кладбище чуть ли не бегом, находит сразу главный перекрёсток. С собой ничего, даже конфетки нет, но конфетка ему и не поможет сейчас. Стаскивает с себя последнюю защиту: она сходит не сразу, липнет как одежда, мокрая насквозь после дождя.       Саша не договаривается, не слушает, не выказывает должного уважения, у него нет на это времени; наоборот, он ступает без приглашения на границу яви и нави, зовёт и просит. Тело, как обычно, сковывает холодом, мир вокруг становится серым, бесцветным.       Мертвецы, наконец, встают.       — Ищите, — говорит он, не открывая рта.       Им не нужно долго объяснять, кого и где. Он открыт перед ними полностью — лезь холодными пальцами в голову, забирай всё, что нужно: запах, образ, мыслеформу, ауру. На секунду ему кажется, что эти незнакомые мёртвые сейчас раздерут его на части, перетянут в холодную навь окончательно, но нет. Они только кивают ему с уважением и расходятся.       Саша благодарит Высшие Силы за то, что получилось. Вероятно, чуть позже его хренакнёт неслабым откатом от такой выходки, но ничего. Сейчас есть вещи гораздо более приоритетные, чем безопасная работа на погосте.       Он не знает, сколько времени ждёт, стоя на перекрёстке. Не сходит с него, нельзя. Время тянется патокой, паника встаёт комом в горле, но он держит себя в руках. Паника и страх не помогут, сначала сделай дело, а потом паникуй сколько хочешь. Так его учила Голунова.       В какой-то момент он замечает краем глаза собаку: она далеко, за воротами кладбища, стоит чёрной тощей тенью и смотрит прямо на него. Стоит, не двигаясь какое-то время, тоже ждёт. Уходит, только когда к Саше возвращаются мёртвые и уводят его к тому, кого он так настойчиво просил найти.       Череватый сидит, обняв колени руками, у самой реки, вокруг сплошные заросли, рядом уже начинается болото. Прекрасное место, чтобы прятать трупы, приходит Саше глупая мысль. Сам бы тут он Влада не нашёл никогда. Чтобы сюда прийти, он пятнадцать минут продирался сквозь лес узкими тропами. Не встретил ни одного прохожего за это время.       Влад смотрит на воду не отрываясь, находится в состоянии полутрансовом, не замечает ничего вокруг.       Саша подходит ближе тихо и аккуратно, садится рядом на холодную, сырую землю, пытается понять, куда смотрит Влад, но впереди просто вода. Ничего там больше нет. Снимает линзы, чтобы не мешали. Коробочки для них нет, убирает просто в карман, потом выкинет, чёрт с ними.       Влада чуть потряхивает; от холода или чего-то ещё, Саша не знает, но аккуратно подвигается ближе в нелепой попытке дать ему хоть чуть-чуть своего тепла. Замечает, что его кеды и джинсы по щиколотку мокрые. В воду заходил, дурак.       Потом аккуратно, будто не с человеком вовсе общается, а с диким запуганным зверем, тянется к рукам Влада, берёт их в свои, тянет на себя бережно, привлекая внимание.       — Череватый.       Влад взгляд на нём не фокусирует, хоть голову в его сторону и поворачивает.       — Череватый, я тебя премии лишу, — ласково и тихо говорит Саша. Ловит его взгляд, давит силой немного, возвращая его в сознание, выводя на поверхность. Лица их близко, и он чувствует дыхание Влада на своих губах, смотрит в глаза, цепляет искру сознания и тянет аккуратно к себе в реальность.       Руки в его руках дрожат мелкой дрожью.       — Много голосов, — говорит Влад тихо, на грани слышимости. Глаза прикрывает, он снова здесь. Саша чуть отодвигается, давая ему больше пространства, руки не отпускает.       — Холодно, — говорит Влад.       — Я знаю. Поэтому надо пойти домой. Пойдём?       — Да, пошли, — и продолжает сидеть не двигаясь.       Саша ждёт терпеливо, спокойно, боится спугнуть его осознание, боится, что он снова уплывёт куда-то далеко.       — Меня голоса позвали, и я пошёл, — говорит тихо, с одной интонацией, как заговор читает. — Не понял, как пошёл. Беса скинул в куклу, можем потом подумать, как допросить, помнишь, я говорил… Я не знаю, как допросить, я…       У Череватого за спиной пустота, а в груди дыра.       — Бес мой чуть не убил меня, — говорит Влад. — Я думал, ему водки достаточно, думал, убережёт.       Смотрит вдруг на Сашу взглядом абсолютно осознанным, смеющимся. Смеётся сам над собой.       — Мне бес самым родным существом стал, это же пиздец?       — Да, — просто соглашается Саша.       Влад возвращается в реальность постепенно, будто выныривая, а потом снова утопая.       — Я не удержал, думал удержу, а не удержал. Не договорился. Случайность, прикинь?       Саша смотрит на него глазами светлыми, почти прозрачными, словно в душу смотрит, и Влад думает, ладно, пусть смотрит дальше, лишь бы держал его в реальности, из которой он то и дело норовит ускользнуть.       Без Толика в груди легко и пусто, дышится без боли и тяжести, и от этого страшно. С четырнадцати лет он привык к другому, привык, что не один, а сейчас эта сука так легко чуть не разодрала его на части, просто из бесовского веселья. Не удержал контроль, и поблажек не будет, несмотря ни на что.       Толика он ощущает теперь тенью на периферии зрения, знает, что можно позвать, дозваться, договориться, упросить как обычно, водкой облившись, взять в себя снова, но Влад чувствует обиду. Она жжёт ему глаза и за рёбрами.       На бесов нет смысла обижаться, как нет смысла обижаться на плохо дрессированных собак, например, он знает это, но обида никуда не девается. Она буквально выворачивает его наизнанку осознанием, что по сути, кроме беса, который сожрёт его при первой же возможности, у него вообще ничего и никого нет.       Пустота. За спиной пустота. В сердце пустота.       — У тебя защиты слетели все, — говорит Саша то, что Влад и так знает. Да и не было у него защит никаких, кроме одной бесовской, кроме Толика. Он хочет ответить колкостью, гадостью, хочется сделать больно чисто из принципа, но сил на это никаких нет. Холодно, нос уже забит соплями.       Что его руки грелись в руках Саши, он понимает, только когда Саша его отпускает.       — Давай, это пока носи, чтобы от тебя кусок никто не оттяпал. — Снимает со своей шеи амулет и надевает на Влада. Синий кристалл ощущается зимним холодом, вечером у камина и чем-то по-домашнему тёплым. Это хуже удара в спину. Для Саши — это ощущение дома. У Влада дома такого не было никогда.       — Пойдём, я замёрз. — Саша поднимается, делает вид, что не замечает его эмоций. — Надо в душ горячий и что-то съесть. Давай.       Голоса вокруг Влада затихают, амулет окутывает его защитой и тишиной.       — Что это? — спрашивает Влад, поднимаясь следом. Чертыхается: ноги мокрые, кедам хана, наверное.       — Мама моя защиту ставила, не думал, что сработает, — пожимает плечами Саша. — Но мы с тобой буквально повязаны, стоило попробовать.       — Сработало.       — Ну и хорошо.       Изосимова уже ждёт их у подъезда, когда они подходят к дому.       — Ох, мальчики, — только и говорит она, когда их видит.       — Ангелина Юрьевна, — нарочито радостно здоровается Влад. — Спасать меня прибыли?       — А как иначе-то, Владик? Как иначе?       Ангелине Влад нравится, талантливый. Она любит талантливых и уважает тех, кто не просто работает, а старается понять причины и следствия. Старается проникнуть глубже, чем просто «работает/не работает». Левин в своё время привлёк её именно этим, тягой к пониманию мира вокруг, любопытством. А теперь она смотрит на Влада, который по возрасту вполне мог бы быть её сыном, и надеется, что хоть у него хватит мозгов не потерять это.       Когда они заходят к Владу домой, он понимает, что устал так, что даже за бардак не стыдно.       — Ты в душ, а ты — убираться, — командует Ангелина.       Никто с ней не спорит, Влад идёт в горячий душ, а Саша остаётся приводить чужую кухню в порядок.       Ангелина обходит квартиру Влада по периметру, начиная с восточного угла, принюхивается, как собака, смотрит. Потом не выдерживает и открывает окна.       — Тут бы почистить.       — Это ты с Череватым договаривайся.       Саша, чертыхаясь, отчищает воск от кафеля. От воска тянет бесовским следом. Мерзость. Словно в мертвечине копаешься.       Куклу Ангелина подбирает сама, снова принюхивается. Обоняние вообще её основной инструмент, как зрение у Саши или тело у Марьяны.       — Хорошая работа-то, — цокает языком. — Чего переклинило тебя?       Влад выходит из ванны в сопровождении клубов пара, на нём тёплый спортивный костюм, но, похоже, ни кипяток, ни флис его не спасают от холода.       — Окно закройте.       — Носками грязными воняет, — настаивает Ангелина.       — Да вам всегда от меня воняет, — обижается Влад и идёт в комнату.       Если Ангелина с Александром решили провести время у него в гостях, то он не против, но сам лучше поспит.       — Я вот ни чую ничего, — вздыхает Саша.       — И слава Богу, — отрезает Ангелина.       Влад просыпается часа через два. Тело ломит уже меньше, голова ясная. Амулет, видимо, работает хорошо. В квартире пахнет едой. На кухне тихо переговариваются Ангелина и Александр.       — …он и так меня почти ненавидит.       — Неправда. И да, может не согласиться, но какие у нас варианты, учитывая, что надо действовать аккуратно?       — Никаких…       Влад плетётся на кухню и застаёт идеалистичную картину: на плите жареные котлеты (видимо, те, что валялись полгода у него в морозилке) и варёные макароны, за столом Ангелина с Александром мирно пьют чай. Чистота и благодать.       — Кхм, ну, утречка.       — Восемь вечера, — серьёзно говорит Ангелина.       — Тогда добрый вечер. — Влад пододвигает себе стул и садится рядом. Ловит вдруг взгляд Александра, замечает несоответствие.       — У тебя глаза серые.       Ангелина прячет усмешку за чашкой с чаем.       — Надо же, а я и не знал.       Едят в тишине, на улице кричат подростки, солнце село.       Спокойствие напускное, каждый из них это знает.       — Влад, — Ангелина начинает разговор первой, смотрит серьёзно. — Не удержал?       — Не-а, — просто говорит он, словно это и не важно совсем. Словно не на этом весь мир клином сошёлся, словно он сможет без этого как-то жить.       — Не зови пока, — она продолжает, смотрит ласково, как мать его не смотрела, наверное, никогда. — Подожди.       Саша отворачивается, постукивает длинными пальцами по столу.       — Та ничего не случится, я позову, поработаем опять. Он же не ушёл насовсем. Куда он денется? Родовой сам не уйдёт, его гнать надо, и то не факт, что выгонишь.       Ангелина закусывает губу, смотрит на Сашу, потом снова на Влада.       — Нам надо проверить кое-что, Владик.       Влад ждёт, чувствует подвох, чувствует, что предложение ему не понравится.       — Мы с Александром думаем, что Олег мог что-то зацепить на одном из выездов.       — И?       — Помнишь Татьяну в Новгороде?       — Повешенная, помню.       — Ты говорил про беса. Что ты почуял?       — Гниль.       Ангелина кивает, смотрит на Сашу, но тот молчит. Всё стучит только нервно пальцами по столу, ускоряет ритм.       — Мы хотим посмотреть, как Олег станет себя вести с тобой, когда у тебя нет беса.       Влад смеётся, Саша всё ещё на него не смотрит.       — Если там икотка, она могла тянуться к тебе как к носителю чего-то знакомого, но более сильного. Всех остальных Олег избегает, тебя — нет.       — А без икотки со мной общаться нельзя, я правильно понял ваш посыл?       — Я от Олега гниль чую, Владик. Диагностика бесполезна. Нам нужны ещё факты. Мы не можем просто так почистить его непонятно от чего.       — А я не чую! От мёртвой той чуял, от него не чую! — Влад встаёт, всплёскивает руками. — Ладно он! — показывает на Сашу. — Но вы, Ангелина. — И после паузы: — Идите вы оба вон. Моя квартира, кого хочу, того приглашаю. Вас не приглашал.       — Владик.       — Пойдём. — Саша встаёт, идёт в коридор, надевает ботинки. Не смотрит.       — Кого к кому вы ревнуете, Александр? — вдруг спокойно спрашивает Влад, перескакивает снова на «вы». Злится искренне и ярко.       Саша молчит, смотрит в пол, где-то там глубоко в душе даже немного больно.       — Вы не в моём вкусе, этого достаточно, чтобы вы прекратили заниматься этой хернёй? То, что мы с вами, два пидораса, вместе работаем, ещё не значит, что я буду с вами трахаться. Отъебитесь уже от меня и от моей личной жизни. Ваш брат мне интересен. Для начала просто как друг. Потом посмотрим. Вы — нет.       Саша выходит. Щёки у него горят. Решает идти по лестнице, чтобы проветриться. И никого не встретить в лифте.       — Владик, — только и вздыхает Ангелина. — Если ты думаешь, что беса в Олеге нет, то чего ты тогда так злишься? — Выходит следом за Сашей.       В глазах у неё разочарование. Он такое видел много раз, и от матери, и от отца. Влад молча берёт со стола первую попавшуюся кружку, рассматривает долго, внимательно. То есть вся эта дружба, хорошее отношение и надежда на что-то большее и, наконец, нормальное — это всего лишь икотка? Мелочь, которая прячется и хочет защиты? Икотка не говорит через рот, всего-то даёт нужных эмоций: зависть к брату, интерес к нему. Всего-то.       Влад начинает смеяться, а потом разбивает со всей силы чашку об пол.       Понимает, что нужно было отдать амулет, кинуть его Саше вдогонку. Забыл.       Тишина давит.