1. Салки

Бах! Экко пригибается, ныряя под пулю, почти падает вниз, но ноги, словно зачарованные, не сбавляя хода продолжают ритмично отталкивать землю, и он вынужден выпрямиться, чтобы не отстать от собственных же конечностей. Мир вокруг подпрыгивает и трясется, когда он на огромной скорости перемахивает опрокинутые баки и ящики, больно врезается на крутых поворотах в стены и ограждения. Подреберье нещадно колет, но Экко игнорирует дискомфорт, пьяный от возбуждения и кипящего в крови адреналина, парень не обращает внимания на такие мелочи: он несется вперед, за ней, за маячащими косами, ничего не слыша за тяжелым топотом своих и ее ботинок и надсадным дыханием, рвущим легкие. Видит Жанна, он не хотел оставаться с ней один на один, но мысль, что пока она убегает от него, у нее не остается времени калечить его людей, утянула Экко на поводке в эту погоню, а после… Стоило ей пару раз обернуться через плечо, стоило всего разок синему жгуту хлестнуть его по щеке, как из головы разом выдуло все мысли, а грудь затопило распирающее щекочущее чувство, пускающее искорки и разряды до самых пальцев, прямо как в детстве, ему было весело тогда, ему и сейчас… Нет! Нет-нет-нет! Бах! Ха! Раньше она стреляла лучше, а бегала хуже. В детстве они драпали от миротворцев что есть мочи, но, как самые мелкие, неизбежно отставали от старших и сворачивали в какую-нибудь дыру, из которой потом выбирались, воняя помоями и химией. Зато в тире Пау всем давала жару! Спустя годы ноги она отрастила себе длинные-предлинные, носится – не угнаться, обзавелась зияющим смертью дулом и так безбожно мажет им, что лицо Экко против воли морщится: какого хрена?! Куда подевалась ее безукоризненная меткость? Борд настойчиво бьет его по спине, будто напоминая о себе, и Экко сам не понимает, почему он все еще там, а не под ногами – ведь так же быстрее? Он быстрее мог бы добраться до нее, быстрее закончить эту бессмысленную погоню и быстрее вернуться к своим в доки, убедиться, что все живы и никто не ранен. Но от вопроса «почему?» парень уворачивается ловчее, чем в детстве от полной касторки ложки, да и сейчас это совсем не важно, потому что ну вот она! Гладкая и ребристая – только руку протяни! Бездна! Карабкаясь за этой обезьяной по водостоку, Экко чуть не сворачивает себе шею, а после, наталкиваясь на тела и разбрызгивая лужи, он ракетой пролетает сквозь оживленную площадь и отборную ругань вслед, сворачивает в тесный проулок, уже вконец оглохший от сердца, которое долбит даже не где положено, а между висками и в отяжелевших ногах. С этим пора кончать! Поднажав, он подбирается к ней почти вплотную, замахивается и шарахает разводным ключом по ящику в дюймах от головы Джинкс: та взвизгивает, а Экко спотыкается об этот звук, тормозит в два-три шага и замирает на месте, оглушенный и напрочь сбитый с толку этим вскриком. Испуганно-радостным. Так визжат только дети, удирая друг от друга в салках: совсем не страшно, а бешено-весело. Джинкс преодолевает еще несколько метров, прежде чем запоздало осознает, что за ней уже никто не гонится, растерянно оборачивается. Экко пораженно вглядывается в ее лицо ища подтверждение услышанному: Джинкс гудит и подрагивает, словно на низком старте готовая в любую секунду сорваться с места, жадно глотает воздух через рот и… да-а-а: широко распахнутые глаза улыбаются ему возбужденно и неуемно. Внутри него что-то надрывается. Что? Она что, игралась с ним все это время? Пока его близкие подвергали себя опасности, она… Злость вскипает в нем, как молоко: быстро и с пеной. – Да ну тебя! – задыхаясь от негодования, Экко разворачивается и, остервенело втаптывая грязь, направляется в обратную сторону. – Эй! – спустя пару секунд заминки прилетает ему в безоружную спину уже не такое радостное, скорее возмущенно-оскорбленное. Он, не оборачиваясь, отмахивается от нее. – Мы не закончили! – Я закончил! – гаркает Экко, чувствуя, что вот-вот взорвется. – Куда ты? – властный тон удивительно быстро сменяется на почти робкий, за своей спиной он слышит приближающиеся шаги, позвякивание бубенчиков на ботинках и патронташа на бедрах, собирает всю волю в кулак, чтобы не поддаться на эту ее интонацию. – Обратно. – Туда нельзя: там Севика с парнями. – И что? – Там опасно. – Опасно?! – он круто оборачивается, едва не сталкиваясь с ней нос к носу. Это что еще за извращенная забота такая? – Там мои люди рискуют, а я тут... с тобой... в догонялки играю! – Но нам же весело? – Джинкс вскидывает брови и беспечно пожимает плечами будто ничего такого. – Ты больная, да? – шипит Экко, чувствуя, как его начинает потряхивать. – Зачем ты так? Рука сама собой вскидывается к ее красивому лицу – ничего не понимающему и немного обиженному, – но застревает на полпути: пальцы ломает и корежит. Экко хочется ее ударить, у него руки так и чешутся придушить ее вот прям здесь и сейчас, но она даже не дергается на это его движение, не пытается ни закрыться, ни увернуться, будто он не представляет для нее никакой угрозы, и Экко с ужасом понимает, что он действительно не может ей навредить. Эти вопрошающие глаза – она до сих пор, на полном серьезе ждет от него ответа, – что блуждают от его лица, скрытого за маской, к сведенным судорогой пальцам в сантиметрах от ее и обратно, эти задето-поджатые губы и румяные от бега щеки что-то ломают в нем. Он просто не может! И он презирает себя за то, что не может поступить, как должно. Он ненавидит себя за то, что не может ненавидеть ее – это против его природы, и теперь ему хочется уже не душить, а позорно плакать от собственного бессилия перед ней. Почему все так?! Не дождавшись ответа, ясно-синие глаза соскальзывают с маски куда-то ему за плечо и тут же темнеют, точно заволоченное тучами небо: брови нахмурены, веселья как не бывало. Опустошенный и обессиленный погоней, вспышкой гнева, но больше всего внезапным откровением, Экко стоит перед ней истуканом. Рассеянно наблюдая перемены в ней, он с грустью понимает, что, наверное, все-таки осалил ее, хоть и не собирался участвовать в этом балагане. Мрачно хмыкнув и что-то для себя решив, Джинкс делает шаг в сторону, второй, третий, но не увеличивает дистанции между ними. Экко осознает ее маневр, только когда проворачивается вслед за ней на сто восемьдесят градусов и слышит, как с лязгом вылетает из обоймы пустая гильза. – Пусти, – он хотел произнести это твердо и грозно, но изо рта против воли вытекает почти что мольба. – А ты обойди, – Джинкс зло тянет губы, затевая новую игру. Экко сглатывает – нет в мире ничего страшнее обиженной женщины – и послушно перехватывает ключ поудобнее. Ну почему у них все так?