9. Твистер

Такие одинаковые коридоры сменяют один другой. Слева и справа, словно игральные карты в колоде, мелькают однотипные двери со строгой геометрией под золото. Пробравшись сюда, Экко вел себя как мог тихо, чтобы не привлекать внимание, однако что-то пошло не так, и теперь, подгоняемый топотом и окриками местной охраны, он, как лабораторная крыса в лабиринте, пытается найти выход и не нарваться на местных. Оказавшись на очередном распутье, Экко вертит головой, не зная, в какой коридор свернуть на этот раз. Слыша приближающиеся тяжелые ботинки, случайно вскидывает голову и обнаруживает, что весь потолок – сплошь клубок из труб, коммуникаций, строительных конструкций… и зияющий между всем этим провал пустоты. Экко достаточно некрупный и гибкий, чтобы протиснуться туда и схорониться на время. Идеально! В пару секунд он карабкается наверх и размещается там: правая нога упирается в балку, левая рука – за трубу… Ауч! Выругавшись про себя на идиотов-пилтошек, положивших болт на теплоизоляцию, Экко хватается за соседнюю, уже не такую горячую, снимает другой рукой маску, чтобы насытиться кислородом, и ,замерев, напрягает слух. Топот становится все громче и громче, и теперь, когда собственные шаги и дыхание не заглушают все на свете, парень понимает, что производящих шум ног явно больше, чем две, и одна пара так точно движется в некотором отрыве от остальных. Спустя несколько секунд аккурат под его временным убежищем оказывается до боли знакомая синяя макушка. Брови против воли ползут вверх: а она что здесь забыла? Джинкс также, как и он с десяток секунд назад, растерянно останавливается и, рискуя нарваться на патруль, мешкает в поисках выхода. – Птс! Она вскидывает голову, и озабоченное выражение лица тут же сменяется узнаванием и яркой улыбкой. Экко свешивается вниз головой, протягивает ей руку и, ухватив тонкое запястье, резко вздергивает наверх. Оказавшись среди плотного сплетения коммуникаций, Джинкс ловко хватается за все, до чего может дотянуться. «Привет», – произносит она одними губами, и его лицо обдает свеже-сладким от жвачки дыханием. Экко улыбается в ответ – он не ожидал ее здесь встретить, но очень рад, что так случилось, – однако в следующую секунду, когда спешные шаги, теперь точно миротворцев, оказываются уже почти за поворотом, переводит взгляд ей за спину и округляет в ужасе глаза. Он едва успевает подхватить ее свисающие вниз и так не вовремя сейчас слишком длинные косы, когда прямо под ними останавливается пара мундиров. – Ну и где их искать?! – тяжело дыша, спрашивает один. – А ты, видно, новенький? – Вторая неделя. А что? – За преступниками нужно гоняться. Но не слишком быстро, понимаешь? Что же тогда останется делать следующей смене? Отбирать хлеб у товарищей – совсем не по-братски, знаешь ли… Слушая болтовню снизу, Экко, как дурак, держит синие канаты, не зная, куда их пристроить. На одной руке он так долго не продержится, намотать вокруг шеи Джинкс тоже не представляется возможным: слишком мало пространства для маневра. За неимением ничего лучшего он зажимает косы в зубах, и в нос тут же, словно боксер, ударяют пропитавшие пряди насквозь запахи пороха, дыма и краски. – Постоим тут, покараулим, пока смена не закончится… А сколько нам еще? – Почти три часа. Бездна! Им не продержаться столько в таком положении. Они близко. Просто чертовски близко. И тут тесно. Ужасно тесно даже для одного, а их теперь двое. Выпрямиться в полный рост невозможно, и они зависают, согнувшись и скрючившись, касаясь друг друга локтями, коленями и – почти что – губами. Экко – сверху, растопырив руки и ноги, упираясь ими во все вокруг, точно паук; она – снизу, повиснув на трубах, словно мартышка на лианах. Стараясь производить как можно меньше шума, Экко переносит левую ногу с хлипкой тонкой трубы на двутавровую крепкую балку. Перехватывается левой рукой чуть дальше, чтобы не мешать локтем Джинкс. Она тоже, понимая, что застряли они здесь надолго, пытается, как может, расположиться удобней: цепляется левым коленным сгибом за связь сбоку от него, правой стопой – за выступ на стене, руки дружно над головой обхватывают трубу. А между тем мундиры под ними и не думают расходиться: – Оптимизация, представляешь? – Да лучше бы себя посокращали! – Верно! Здесь, наверху, жарко и душно. Экко старается экономить силы, дышать спокойно и размеренно, не отвлекаясь на щекочущие ноздри запахи, которых оказывается ошеломляюще много: он будто попал в сладко-дымное облако под названием «Джинкс», не имея при себе респиратора, эзофильтра, противогаза или хоть какой-нибудь защиты. Он не знает, сколько прошло времени с тех пор, как они здесь спрятались, однако руки и ноги от длительной статической нагрузки уже начали наливаться тяжестью. Экко смотрит на Джинкс, потому что ее лицо точно перед его, и пялиться в таком случае на трубы и металл – как-то глупо. От скуки девушка начинает немо и живо передразнивать пилтошек, да так натурально, что Экко едва не прыскает от смеха. Расслабившись, она чуть опускается и тут же беззвучно охает, дергается к нему. Причина – та самая подлая труба аккурат за ее спиной. Чтобы не обжечься снова, Джинкс цепляется рукой за что-то, что находится вне поля его зрения, и оказывается совсем уж близко. Почти скользит своей щекой по его, жарко дышит на ухо, щекочет выбившимися из плетения волосками лицо и всем этим запускает целую орду мурашек под многочисленными слоями одежды и, кажется, даже под кожей. Экко вздрагивает. – А ты слышал анекдот про табуретку? Да кто ж его не слышал?! Вместе с дурманящими запахами голову заполняют совсем уж бестактные и нелогичные мысли: если бы не отдающий кисло-металлическим привкусом гильз кляп во рту, он бы мог ее поцеловать? Это было бы не слишком? Это было бы уместно? Постоянно отвлекаясь на игры и не имея достаточного количества спокойного времени, они так и не поговорили, не обсудили, не дали четкого названия тому, что происходило между ними. Экко порывался пару раз обозначить границы, но Джинкс соскальзывала с темы, как обмылок. А теперь он в очередной раз вынужден мучаться вопросами: «можно ли?», «не слишком ли?», «уместно ли?», «ответит ли?»… От этих несчетных «ли» и неизвестности голова идет кругом, и Экко, сглотнув вязкую слюну, опускает голову ниже, утыкаясь носом ей в изгиб шеи, беззвучно и глубоко втягивает воздух и чувствует наконец ее собственный, вкусный запах, пробивающийся сквозь порох, красочную пыль и сладость жвачки. Нормально ли? Он не знает ответа, но Джинкс замирает на секунду, а после заминки зеркалит это его движение, трется носом о нежное местечко за ухом и припечатывает губы к его шее, не скрытой шарфом и воротом куртки, – не поцелуй, простое касание, но и этого оказывается достаточно, чтобы выбить из легких весь воздух. Не имея возможности ответить ей, обнять, сделать хоть что-то, Экко подается еще ближе, соприкасаясь с ней грудью и надеясь, что она правильно расценит его немую просьбу не останавливаться. И она – вот умница! – все понимает, прихватывает тонкую кожу губами, а потом и зубами, всасывает и целует уже по-настоящему – голодно и мокро. Экко жмурится, изо всех сил пытается удержать на месте крышу, что вот-вот отлетит к хренам, – в своих фантазиях он и представить не мог, что ее губы и язык на его шее будут ощущаться так! Увлекшись, Джинкс, видимо, совсем забывает, где они находятся, и ее нога срывается с уступа. Экко, сам не ожидая от себя такой прыти, успевает подхватить ее. – Ты что-нибудь слышал? – Ничего… Они встречаются глазами, и у Экко перехватывает дыхание: такая она красивая! Угольно-черные зрачки сожрали почти всю синеву, оставив лишь тонкий ободок по контуру. Столкнувшись с его – он уверен, такими же непроглядными – они тут же стыдливо прячутся за пушистыми ресницами. Припухшие и покрасневшие губы против воли хозяйки расходятся в мечтательной улыбке, и, чтобы хоть как-то сдержать прорывающееся наружу удовольствие, она смущенно закусывает нижнюю белыми, как у маленького хищника, зубами. С каждой секундой, что он разглядывает ее, по-детски нежные щеки приобретают все более восхитительный розовый оттенок, веснушки тонут и пропадают в нем, как звезды в предутренних сумерках – Экко кажется, что лучше этого он уже ничего в жизни не увидит! Скользя по ней взглядом, отпечатывая в памяти ее такую непривычную: чудесно-скромную, невинно-робкую, – он замечает еще кое-что: болезненный излом бровей, прилипшие к влажному виску волосы и то, как у нее подрагивают руки и ноги. Он уже видел такое. Как ее тонкие ладони соскальзывали с той трубы, и с каждым пройденным ими миллиметром он обмирал внутри все больше, потому что сам находился слишком далеко и не мог ничего сделать. Все, что ему оставалось тогда – это беспомощно смотреть то на нее, то на Вай и молиться Жанне, чтобы проклятый миротворец свалил из подвала Капли как можно скорее. Но теперь-то он находится достаточно – даже слишком – близко, чтобы помочь. Экко перехватывает ее бедро и заводит голень себе за поясницу, позволяя ей перенести свой вес на него. Повиснув на руках и упираясь ногой ему в спину, она забирает вторую к себе и, выпрямив, пропихивает ботинок между двумя балками над его плечом, повисая на них, просовывает руку ему под мышку и хватается за что-то за его спиной. Находиться в таком положении действительно удобнее, но теперь – о, боги! – она тесно прижимается своей промежностью к его паху, к все еще не схлынувшему от ее поцелуев возбуждению… – А он ей и говорит… Когда же они свалят… Чувствуя, как розовый жар поднимается по шее вверх, затапливает лицо и уши, и уже, кажется, готов пробиться сквозь спасительно-темную кожу, Экко теперь смотрит куда угодно, только не на нее. Это ужасно обидно. Почему он не может быть при ней невозмутимым, крутым и владеющим, если не ситуацией в целом, то хотя бы самим собой? Почему при ней он постоянно едва не валится в обморок от грохочущего очумелого сердца, не справляется с голосом и попадает вот в такие идиотские ситуации, становясь напрочь беззащитным, донельзя восприимчивым и чувствительным? Вот почему? Экко вспоминает, как, когда ему было четырнадцать, собственное тело вдруг подвело и взбунтовалось, оказалось начисто бесконтрольным, творило, что хотело и когда вздумается, и теперь он чувствовал себя точно так: одного только присутствия этой девчонки было достаточно, чтобы его организм в обход ему реагировал на нее остро, живо и совершенно автономно. Собрав в кулак все свое мужество, Экко поднимает на нее глаза. Джинкс – вся пунцовая, смущенная и перепуганная. И так каждый раз: увлекшись, заигравшись, войдя в раж, она совершенно теряет границы и связь с реальностью, а, столкнувшись с ним, лихорадочно-распахнутым перед ней, голодно-внемлющим, вдруг отступает и прячется. Перед глазами вспыхивают и гаснут воспоминания: как она растерянно замерла, коснувшись его губами впервые, как заливалась краской, упрямо тянувшись к нему под столом своей ногой, как сидела на песке, сжавшись в комок, а после, закрыв глаза ладонями и едва не вереща от смущения, и вот теперь: она старательно избегает смотреть на него, будто сама в ужасе от того, что натворила. Будто каждый раз забывает, а, перейдя черту, вдруг с удивлением обнаруживает, что он больше не мальчишка, он – почти мужчина. А она – почти женщина. И он элементарно, просто и по-человечески хочет ее, тянется к ней всем своим естеством и надеется только, что это взаимно… Нужно выбираться отсюда, пока кто-то из них не схлопотал сердечный приступ от всех этих неловкостей и не свалился на голову миротворцам, решает про себя Экко. Он оглядывается вокруг в поисках чего-нибудь, шарит по трубам и подвескам, швеллерам и двутаврам, цепляется за торчащий сверху спринклер. Бинго! Слегка царапая кожу щетиной, он трется щекой о ее ногу, чтобы привлечь внимание. Она недоуменно поднимает на него глаза, а после в указанную кивком головы сторону, себе за спину. Поняв, о чем он, растягивает губы в озорной улыбке. Джинкс забирает у него потемневшие от слюны – вот позор! – косы без посредничества рук, – о, Жанна! – мазанув его по щеке, – о, Бездна! – прямо зубами! Перехватывая трубы и балки, она отстраняется от него, подлезает над коробом и, изгибаясь в невозможную дугу, вынимает откуда-то зажигалку. Спасительный спринклер находится слишком далеко, и, чтобы достать, ей приходится вытащить ту свою ногу, что была у него сбоку и водрузить ему на плечо. Моля богов, чтобы эта пытка наконец прекратилась, Экко бросает все свои силы на то, чтобы не пялиться на шов, в котором сходятся две полосатые штанины и который оказывается точно перед его лицом. Ведет взгляд выше, по напрягшимся мышцам корсета, по грубой коже охватывающих ребра ремней – кажется, он слышит, как те скрипят от натуги – легче не становится. Сдавшись, зажмуривается и все равно под веками видит этот фантастический ракурс, потому что, вот недальновидный идиот, представлял и не раз. Вдыхает оттенки машинного масла – должно быть, вытирала руки о штаны, – и вяжущий, терпкий запах самой Джинкс, ощущает ушами мягкость и тепло ее бедер в мучительном ожидании, когда же она дотянется… А она все тянется… тянется… тянется… Чирк. Чирк. Вместо ожидаемого зажигалка выпускает снопы искр, и Экко кажется, что искрить вот-вот начнет он сам! С третьего раза огонек вспыхивает, а еще спустя пару секунд на них обрушивается во всех смыслах спасительный, остужающий благословенный дождь системы пожаротушения. От него их разгоряченная кожа едва не исходит паром, а миротворцы бегом направляются на выход, давая им наконец свободу действий. Выпутавшись из клубка, Экко сваливается вниз первым, тут же ловит совсем обессилевшую Джинкс. Разминая затекшие конечности, они находят план здания и, шлепая по мокрому полу, направляются к пожарной лестнице. Экко пробирает дрожь, как только они оказываются на крыше. Прохладный ночной воздух кажется остро свежим и пронзительным после дымно-пудрового, сладко-тягучего дурмана, в котором парень вынужден был пребывать… сколько? Час? Два? Его взгляд как всегдат находит Джинкс: и без того узкая одежда оголодало облепила ее всю, кожа пошла мурашками от холода, и, в попытках хоть как-то согреться, девушка обхватывает себя руками. Заметив на себе его взгляд, она хитро улыбается: – Нравится, когда я мокрая? – Ты мне любая нравишься. Ее глаза расширяются, челюсть отпадает, но она быстро справляется с собой: – Хм, умеет ответить… Было весело, Коротышка. Наступает пауза. Она выжидательно смотрит на него, он – на нее. Голову настойчиво атакуют мысли, что было бы неплохо поговорить, обсудить, хотя бы попытаться дать какое-нибудь название тому, что происходит между ними… Но Джинкс продрогла, день был трудным, и Экко устало снимает с себя куртку – мокрую и холодную снаружи, сухую и нагретую им внутри – накидывает ей на голые плечи и кидает под ноги борд. – Тебя подбросить до дома?