Вернутся к фанфику

Часть 6

31 января 2026, 17:30
Когда всё казалось бы утихло... Библиотека погрузилась в послеобеденную дремоту. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, ложился на страницы раскрытого учебника Джиена, но его мысли были далеки от учёбы. Он смотрел в окно, и в его воображении разворачивалась картина, от которой щемило сердце и перехватывало дыхание. Он и Сынхен. Не здесь, не в этих стенах, а в их собственном, общем пространстве. Уютная квартира, залитая вечерним светом. Книги Сынхена на полках, его собственный творческий беспорядок на столе. Они заведут собаку. Небольшую, может быть, веселого корги, который будет вилять хвостом при их возвращении. Сынхен, конечно, будет ворчать на шерсть на диване, но Джиен не раз поймает его на том, как тот тайком подкладывает псу кусочки еды со своего стола, и его строгое лицо будет озаряться той самой, редкой и прекрасной улыбкой, которую Джиен видел лишь несколько раз. Они будут счастливы. Он верил в это. Он чувствовал это каждой клеткой. «Джиен». Его имя, произнесенное тихим, надтреснутым голосом, вырвало его из сладких грез. Он медленно поднял голову, и сердце его на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Перед ним стоял Сынхен. Но это был не тот Сынхен — собранный, безупречный, с каменным, непроницаемым лицом. Этот человек стоял, ссутулившись, его плечи были напряжены, а пальцы беспомощно сжимали и разжимались по швам его темных брюк. Но самое страшное были его глаза. Они были красными, опухшими от слез, которые, казалось, вот-вот хлынут снова. В них стояла такая бездонная боль и самоотвращение, что Джиену стало физически не по себе. — Джиен, — Сынхен сглотнул, и его голос дрогнул. — Мы можем поговорить? Всего на несколько минут. Джиен, парализованный этим зрелищем, смог лишь кивнуть. Он инстинктивно почувствовал, что щит вот-вот рухнет, и из-под него хлынет нечто ужасающее. Сынхен не стал садиться. Он стоял, не в силах поднять взгляд, его дыхание было неровным. — Я... — он начал и тут же замолк, сжимая веки, словно пытаясь собрать волю в кулак. Когда он заговорил снова, слова выходили тихими, отрывистыми, но каждое из них било с сокрушительной силой. — Я собака. Я презренная скотина. Я... мусор, Джиен. Я должен был сказать тебе это. Я не могу больше молчать. Я видел, как ты смотришь на меня... с такой надеждой. И я не могу больше этого выносить. Моя совесть... она съедает меня заживо. Джиен сидел, не двигаясь, не дыша. Весь его выстроенный мир, все мечты о будущем с корги и уютными вечерами начали трещать и рушиться с оглушительным грохотом, который был слышен только ему. — Это был я, — выдохнул Сынхен, и наконец поднял на Джиена свой полный слез взгляд. — В том мотеле. Тот, кто... надругался над тобой. Кто изнасиловал тебя. Воздух с силой вырвался из легких Джиена. Комната поплыла перед глазами. Он услышал собственный сдавленный стон. — Я был пьян. Не просто пьян — я был в невменяемом состоянии, — продолжал Сынхен, его речь стала быстрее, словно он боялся, что его перебьют, что он не сможет договорить. — Но это не оправдание. Никакое. Во мне в тот момент не было ничего человеческого. Только грязное, подлое животное. Я увидел тебя... ты был такой потерянный, такой беззащитный. И вместо того, чтобы помочь, чтобы отвести тебя домой, я... я воспользовался твоим состоянием. Я видел, что ты не в себе, что ты не можешь сопротивляться, не можешь дать согласие. И мне было на это плевать. Мне было плевать на тебя. Глаза Джиена залила алая пелена. Все месяцы боли, стыда, ярости и отчаяния, которые он носил в себе, сконцентрировались в один бешеный, слепой импульс. Он резко вскочил, с грохотом отодвинув стул. Его рука, сжатая в кулак, сама по себе взметнулась и с размаху врезалась в щеку Сынхена. Звук пощечины — громкий, сочный, – прокатился по тихой библиотеке, заставив пару студентов на другом конце зала поднять головы. Голова Сынхена резко дёрнулась в сторону от силы удара. Но он не отступил ни на шаг. Не вскрикнул. Не поднял руку, чтобы защититься. Он принял удар. Просто стоял, опустив голову, принимая его как должное. На его бледной, идеальной коже проступил яркий, расплывающийся красный след. Отпечаток пальцев Джиена. Он знал, что к утру там будет синяк. Физическое свидетельство его вины, которое он будет носить на себе, как клеймо. Медленно, с трудом, Сынхен повернул голову обратно. Его глаза были пусты. В них не было ни злобы, ни упрёка, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. — Ты можешь пойти в деканат, — его голос был глухим и ровным. — Рассказать всё. Я не стану ничего отрицать. Я признаю всё. Я заслужил любое наказание. Он смотрел на Джиена не с мольбой, а с полным, безоговорочным принятием своей участи. — Я не прошу у тебя прощения. Я знаю, что не достоин его. Я... я никогда не прощу себя. Сынхен развернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл к выходу. Его спина была неестественно прямой, а шаги — ровными и точными, но в этой показной собранности читалась такая бездна отчаяния, что смотреть было больно. Джиен остался стоять посреди библиотеки, его кулак всё ещё горел. Он смотрел на удаляющуюся спину человека, который только что уничтожил все его мечты и признался в самом страшном предательстве. Но удар не принёс облегчения. Ярость сменилась леденящей пустотой. Правда, которую он так жаждал узнать, оказалась ядом, разъедающим душу. Джиен не помнил, как добрался до своей комнаты в общежитии. Словно на автопилоте, он миновал коридоры, не видя лиц, не слыша голосов. Дверь захлопнулась за ним, и он прислонился к ней, словно спасаясь от погони. В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот от того удара — не физический, а тот, что раздался внутри него, когда рушилась вселенная. Тело отозвалось на стресс первым. Сначала его затрясло — мелкая, неконтролируемая дрожь в коленях и руках. Потом волной подкатила тошнота. Он едва успел добежать до раковины, прежде чем его вырвало — судорожно, болезненно, пусто. Это был не столько физический недуг, сколько попытка тела извергнуть наружу яд, который только что влили в его душу. Он рухнул на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл лицо руками. И тогда, сквозь шум в ушах, полезли обрывки. Не воспоминания — их не было. Лишь смутные, обрывчатые ощущения, которые он годами подавлял, потому что не мог с ними жить. Прикосновение. Чужое, настойчивое. Не нежность, не страсть. Владение. Запах. Дешёвый одеколон, смешанный с дымом и алкоголем. И что-то ещё... что-то, что он не мог опознать. Звук. Собственное прерывистое дыхание. И низкий, спокойный голос. Тот самый голос, который он сегодня слышал в библиотеке. Тот, что говорил: «Я собака. Я мусор». «Я заслужил любое наказание». Ненависть подступила к горлу новой тошнотой. Горячая, слепая, всепоглощающая. Он ненавидел Сынхена. Ненавидел его за ту ночь. Ненавидел за его ложь все эти месяцы. Ненавидел за то, что тот осмелился выглядеть разбитым, как будто это он был жертвой! Он сжал кулаки, представляя, как снова и снова бьёт его по лицу, пока тот каменный фасад не рассыплется в прах. Но под ненавистью, как подводное течение, копошилось другое — жгучее, постыдное любопытство. Что именно произошло? Как он оказался в той комнате? Что говорил Сынхен? Что говорил он сам? Было ли где-то в этом кошмаре хоть что-то, кроме насилия? Какая-то капля жалости? Момент сожаления? Его разум, лишённый чёткой картины, лихорадочно собирал пазл из обрывков чувств, запахов и звуков, создавая всё новые и новые, ещё более ужасные версии того вечера. Он хотел знать. И боялся этого знания больше всего на свете. Он не спал всю ночь. Пролежал до утра на полу, глядя в потолок, перемалывая в голове одни и те же вопросы, одну и ту же боль. На утренних парах он был пустым местом. Тело сидело на лекции, а разум блуждал в том тёмном переулке, в коридоре того мотеля, за той дверью... После последней пары что-то в нём щёлкнуло. Оцепенение сменилось отчаянной, иррациональной решимостью. Он не мог оставаться в неведении. Он не мог позволить Сынхену просто уйти, спрятаться за своей показной жертвенностью. Тот сказал: «Я заслужил любое наказание». Что ж, Джиен собирался его наказать. Самым страшным образом — заставив рассказать всё. До последней, грязной подробности. Он не строил планов. Он просто пошёл. Ноги сами несли его по знакомым коридорам к аудиториям старших курсов. Он спрашивал у встречных студентов, не видели ли Сынхена. В его голосе была такая неестественная напряжённость, что на него смотрели с удивлением, но всё же указывали направление. И вот он стоял в полупустом коридоре возле лаборатории, где, как сказали, Сынхен должен быть. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя абсолютно разбитым, но его гнала вперёд неведомая сила — смесь ненависти, боли и того самого проклятого любопытства, которое грозило добить его окончательно. Дверь лаборатории открылась, и оттуда вышел он. Один. В той же тёмной одежде. На его лице, на левой щеке, явственно проступал желтовато-лиловый синяк, который оставила его собственная рука. Сынхен увидел его, и на его измождённом лице не было ни удивления, ни страха. Лишь та же бесконечная усталость и тихое ожидание. Они стояли друг напротив друга, в тишине пустынного коридора. Глаза Джиена, полые от бессонницы и боли, встретились с глазами Сынхена — бездонными и полными молчаливого признания. Джиен сделал шаг вперёд. Его взгляд упал на свежий синяк на левой щеке Сынхена — его работа. И что-то в нем снова сорвалось с цепи. Быстро, резко, почти неосознанно его рука снова взметнулась и врезалась ему в лицо. На этот раз — по правой щеке. Еще один шлепок. Сынхен снова даже не дрогнул. Только глаза его на мгновение блеснули влагой, но он тут же погасил ее. Он просто смотрел на Джиена. Молча Принимая. — Я, блять, ненавижу тебя, — прошипел Джиен, его голос срывался от нахлынувших чувств. Он шагнул еще вперед, в его пространство, ворвался в него. — Но мне нужно знать. Его рука вцепилась в галстук Сынхена — дорогой, шелковый. Джиен дернул его на себя, с силой, заставляя Сынхена наклониться, сократив расстояние между их лицами до сантиметров. Он чувствовал его прерывистое дыхание на своей коже. — Что произошло той ночью, сука? — его слова были обжигающе тихими и оттого еще более страшными. — Ты мне всё расскажешь. Всё. До последней чёртовой детали. Он не отпускал галстук, а другой рукой схватил его за запястье, сильно сжимая. Он уже разворачивался, чтобы потащить его за собой — в туалет, в подсобку, в пустую аудиторию, неважно куда, лишь бы быть подальше от чужих глаз, — когда из-за угла послышались торопливые шаги. — Хён? Джиен? Что происх... — появился Дэсон, его лицо выражало смесь недоумения и тревоги. Его взгляд скользнул по лицу Сынхена с двумя свежими следами от пощечин, по Джиену, вцепившемуся в его друга. Но Джиен был не в настроении объясняться. Его терпение лопнуло. — Ой, Дэсон, съеби нахуй! — рявкнул он, даже не глядя в его сторону, его все внимание было приковано к Сынхену. — Не до тебя сейчас. И, не обращая внимания на шокированное лицо Дэсона, он снова дернул Сынхена за галстук и поволок его за собой по коридору, ища хоть какое-то уединенное место, где он наконец вырвет эту правду, даже если она убьет их обоих. Все замерли в коридорах, Джиен, с лицом, искаженным такой первобытной яростью, что его было почти не узнать, вцепился мертвой хваткой в шелковый галстук Сынхена и, не говоря ни слова, потащил его за собой, как манекен. — Ты видела это? — прошептала одна из студенток, ее глаза стали круглыми от шока. — Он его просто поволок! — Боже мой, — ее подруга прикрыла ладонью рот, чтобы скрыть неподдельный ужас, смешанный с любопытством. — У него на щеках... красные следы. Похоже, этот первокурсник его уже бил. Выглядит так, будто нашего главу поймали на измене. По толпе пробежал сдавленный, нервный смешок. Зрелище было сюрреалистичным: всегда невозмутимый, почти королевский Сынхен, президент студсовета, позволял себя тащить за галстук взбешенному Джиену, не оказывая ни малейшего сопротивления. Его покорность была пугающей. Дэсон, стоявший в нескольких метрах, наблюдал за происходящим, словно парализованный. Его мозг отказывался верить в реальность происходящего. Его Хён, его единственный человек, который всегда держал все под контролем... позволял так с собой обращаться? Что, черт возьми, случилось? Щелчок сознания вернул его к реальности. Рука сама потянулась к телефону, пальцы дрожали. Дэсон -> Теяну: Твой конченый друг только что уволок Сынхена в неизвестном направлении. Выглядело это как пиздец из триллера. МОЙ ХЁН ДАЖЕ НЕ СОПРОТИВЛЯЛСЯ. Бросай все дела и помоги найти их. Мне страшно Т^Т. Тем временем Джиен, не обращая внимания на шепот и взгляды, впивавшиеся ему в спину, с силой распахнул дверь в первую попавшуюся пустую аудиторию и втолкнул Сынхена внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась, но не защелкнулась. Воздух в классе был спертым, пах мелом и пылью. Лучи заходящего солнца косо падали через грязные окна, освещая клубы пыли, взметнувшиеся от их резкого появления. Джиен, тяжело дыша, с силой толкнул Сынхена в грудь, отбрасывая его к учительскому столу. —Говори, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Он подошел вплотную, нарушая любое личное пространство. — Весь этот вечер. От начала и до конца. Без единой утайки. Я хочу слышать каждое твое мерзкое слово. Сынхен, пошатнувшись, нашел опору о край стола. Он медленно, с невероятным самообладанием, поправил помятый галстук и ошейник рубашки. Затем он подошел к первому ряду парт и опустился на одну из них, как будто садясь читать лекцию. Его движения были уставшими, но исполненными странного достоинства. Лицо было бледным, а на щеках алели свежие отпечатки пальцев Джиена. — В ту ночь... — начал он, и его голос был на удивление ровным, лишь легкая хрипотца выдавала напряжение. — Мы с Дэсоном поискали тебя немного, да и забили. Подумали, что тебя забрали друзья. — Он уставился в пыльную поверхность парты перед собой, его взгляд был отрешенным. — И когда я уже уходил, услышал... какой-то разговор в переулке. Смотрю, а ты и какой-то... тип. Он тебя трогал. Ты стоял, пошатываясь, и выглядел... не просто пьяным. Ты выглядел таким... Отрешеным, беспомощным. Я вмешался. Отогнал его. Джиен, все еще стоявший над ним, сжал кулаки так, что кости затрещали. Но он молчал, заставляя себя слушать. — Ты... ты даже на ногах не мог стоять. Просто осел на асфальт. Я тебя поднял... на спину. — Сынхен сделал паузу, его горло сглотнуло. — Начал спрашивать, где ты живешь, как тебя донести. Но ты был в невменяемом состоянии, только что-то бубнил. Я уже подумывал... тащить тебя к себе, раз уж иначе никак. — Он замолчал, и легкий румянец тронул его скулы под синяками. — И неожиданно ты... ты сказал, что у меня... сексуальная шея. И... коснулся её губами. Просто приложился. В аудитории повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Джиена. — И пока я тебя нес, — продолжил Сынхен, его голос стал тише, — ты начал... целовать её. Оставлять засосы. Я... я тебя чуть не уронил от неожиданности. Но ты вцепился в меня сильнее, обвил руками, словно боялся, что я тебя отпущу. Я... я не реагировал. Не знал, как. А потом ты повернул голову, увидел этот мотель и... стал сползать у меня со спины. Ты говорил, что устал, что не можешь уже. просился туда переночевать. Говорил, что дальше нести тебя уже никак. Ну, я... я и снял тебе номер там. Он глубоко вздохнул, его пальцы сплелись в тугой замок на коленях. Казалось, каждое слово давалось ему с огромным трудом. —Уложил на кровать. И Уже развернулся, чтобы уйти. Но ты... начал кричать. Барахтаться. Говорил, что тебе жарко и душно, что ты задыхаешься, умолял, чтобы я тебя раздел. Я... я помог. Снял с тебя ветровку, обувь.И тогда ты... ты неожиданно встал. Подошел ко мне вплотную. Глаза Сынхена наполнились влагой, он отчаянно моргал, пытаясь сдержать слезы. Его голос, наконец, дрогнул, в нем послышались надрывные нотки. —и я... я как последнее животное... возбудился. Ты трогал меня... ты был так близко... а потом мы... мы... Он не смог договорить. Его голова бессильно упала на сложенные руки. Плечи напряглись. В аудитории стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Сынхена. Джиен смотрел на него, и его собственная ярость начала давать трещины. Сынхен выглядел больше жертвой чем Джиен и это его раздражало. И когда Сынхен, преодолевая себя, поднял на него взгляд — взгляд, полный такой бездонной боли, стыда и сожаления, что перехватывало дыхание, — что-то в сознании Джиена щелкнуло. И в этот миг стены аудитории поплыли, запах пыли сменился запахом холодного ночного воздуха, а перед его глазами, как вспышка, пронеслись воспоминания. Он вспомнил... Ему было холодно. Он сидел на бетонном бордюре, судорожно прижимая к груди остывающую булочку, как единственный источник тепла. Нос заложило, щеки и кончики ушей заледенели. А ветровка свисала с плеч. Вдруг над ним нависла большая тень, перекрывая тусклый свет фонаря. Он даже не поднял головы, чтобы разглядеть лицо. В его заплетающемся сознании мелькнула смутная мысль, что это кто-то из тех, кто его успокаивал и подарил булочки. Его грубо подняли за локоть, и он послушно, на абсолютно ватных, подкашивающихся ногах, встал. Перед глазами плыло, мир качался. Он инстинктивно прижался к сильной руке, что вела его, ища хоть какой-то опоры в этом качающемся мире. Его резко прижали к чему-то холодному и шершавому — кирпичной стене. Руки сами уперлись в нее, туда же прижалась и щека. И вдруг... по его телу поползли чужие руки. Они были настойчивыми, жадными, оскверняющими. Джиен сквозь алкогольный туман чувствовал, как они ползают по его спине, сжимают талию, ощупывают бедра, сдавливают ягодицы. Пальцы, холодные и цепкие, залезли под тонкую ткань футболки, прикоснулись к оголенной коже на груди. Джиен все чувствовал, но его голова была тяжелой, как чугунная болванка. Он не сопротивлялся. Почему? Он и сам не понимал. Это было похоже на кошмарный сон, когда хочешь закричать, но не можешь. Эти руки вызывали у него глухое, тошнотворное отвращение. И тут из-за угла раздался крик. В ушах стоял оглушительный гул. Цепкие, мерзкие руки его неожиданно отпустили. Он услышал глухие удары, сдавленные ругательства — там, в темноте, кто-то дрался. Потом кто-то подошел к нему. Кто-то большой. Кто-то резко, но без грубости, повернул его голову. Джиен смотрел куда-то вверх, в темное небо, не видя лица перед собой из-за пелены в глазах. Снова руки. Но это были другие руки. Твердые, но не грубые. Они похлопали его по щекам, пытаясь привести в чувство. Тыльная сторона ладони, теплая и широкая, коснулась его лба, словно проверяя температуру. А потом... потом большая, теплая ладонь нежно легла ему на глаза, полностью укрыв от происходящего вокруг, заслонив тот ужас. И эти руки повели его. Куда-то в сторону, прочь от этого места. Джиен, почти невидящий, споткнулся обо что-то мягкое, лежащее на земле... или о кого-то . Когда рука наконец убралась с его глаз, он с удивлением обнаружил. Он оказался снова на том самом бордюре, где сидел раньше, как будто ничего и не произошло. Но в висках стучало, голова раскалывалась от боли и остатков алкоголя. Он рухнул на корточки, сжавшись в комок, пытаясь подавить тошноту и головокружение. Кто-то снова пытался что-то спросить у него, но Джиен не слышал ничего, кроме гула в ушах. Он бессмысленно водил пальцем по шершавому асфальту, выводя невидимые узоры. И тут перед ним, так же опустившись на корточки, оказался его спаситель — спиной к нему. Не думая, движимый инстинктом, Джиен обвил его шею руками и всем телом прижался к широкой, крепкой спине. В этот момент она казалась ему единственной опорой в шатком мире, самой надежной защитой. Монотонное покачивание и низкий, глухой голос, что-то говоривший ему, убаюкивали, усыпляли остатки сознания. И в тот миг, когда Джиен немного отрезвел, он открыл глаза и увидел прямо перед собой — шею. Кожу над напряженной трапецией. И его пронзила странная, дикая мысль — ему захотелось укусить ее, пометить, почувствовать вкус. Он прижался губами к коже, почувствовал ее солоноватый вкус и шепотом, губами по шее, прошептал: «Какая же она у тебя сексуальная...» Он чуть не потерял равновесие и сильнее вцепился в сильные плечи, и почувствовал, как они под его ладонями задрожали мелкой, едва заметной дрожью. Эта дрожь, эта потеря контроля у такого человека, странным образом завела его еще сильнее. Он поднял голову и увидел вдали вывеску — дешевый мотель. Как в дешёвом порно. И ему дико захотелось туда. Прямо сейчас. Он начал сползать с его спины, чуть ли не падая, бормоча: «Туда... Хочу туда...» В номере его аккуратно, почти с нежностью, уложили на прохладную, пахнущую дезинфекцией простыню. Но эта аккуратность бесила Джиена. Ему хотелось дикости, грубости, животного инстинкта. И когда его «спаситель» развернулся, чтобы уйти, Джиен почувствовал прилив паники и ярости. Он начал истерить, кричать, что ему душно, что его бросают, просил раздеть его, сам пытался в своих рукавах. Он чувствовал, как дрожат те пальцы, что снимали ему обувь, а затем и верхнюю одежду. Он чувствовал, какие они горячие. И он хотел, чтобы эти большие, горячие руки исследовали каждый сантиметр его тела. От этой мысли его собственное тело отозвалось мгновенным возбуждением. И когда тот, наконец, освободил его от одежды и снова сделал шаг к двери, Джиен воспользовался моментом. Он резко подскочил и двинулся на него, прижав его к стене, вплотную, вжимаясь всем телом. Он запустил руки под мягкое худи парня, ощупывая горячую, упругую кожу. Тело под его руками вздрогнуло, замерло, не сопротивляясь. Джиен водил ладонями по торсу, по спине, по груди. Ему захотелось большего. Он поднял взгляд, чтобы увидеть лицо, и... Да. Это был он. Сынхен. Его глаза были точно такие же, как сейчас, в этой пустой аудитории — полные шока, стыда и чего-то еще, чего Джиен тогда не понял. Не останавливаясь, Джиен одной рукой стал расстегивать его ремень, тянуть за молнию на штанах. Сынхен пытался остановить, убирал его руки, но его движения были вялыми, без настоящей силы. Джиен был неумолим. Он прижался лицом к его груди, вдыхая горячий воздух через ткань худи, так что Сынхен чувствовал его жаркое дыхание на своей коже. «Не ломайся, — хрипло прошептал Джиен, его пальцы нашли резинку боксеров. — Я беру всю ответственность. Расслабься...» И он запустил руку внутрь. Его пальцы сомкнулись вокруг члена. Он был большим, твердым и обжигающе горячим. Джиен начал дрочить ему, ритмично, уверенно. Сынхен старался не реагировать, но его тело выдавало его с головой — он был ужасно смущен, его дыхание сбивалось, и из груди вырывались тихие, сдавленные стоны. Джиен был в восторге. Его возбуждала эта картина — контролирующий себя человек, дрожал под его прикосновениями. Он чувствовал свою власть над ним. Не отпуская его взгляда, Джиен медленно опустился на колени. Пол был холодным и липким, но он не обращал внимания. Его глаза были прикованы к лицу Сынхена, к его полуприкрытым векам, к сжатым губам. Он наклонился и, не отводя взгляда, взял его в рот. Он делал это без всякой нежности, с почти животной жаждой. Он исследовал его длинным, влажным движением языка от самого основания до тугой головки, задерживался там, играя ей, чувствуя, как все тело Сынхена напрягается и вздрагивает. Он слышал его прерывистое, хриплое дыхание где-то над головой. Его собственное возбуждение было таким острым, что граничило с болью. Он чувствовал солоноватый вкус кожи, ощущал пульсацию вены на его члене и понимал, что доводит этого человека до края, и это знание опьяняло его сильнее любого алкоголя. Воздух в номере мотеля был сперт и густ, пах дешевым освежителем, хлоркой и чем-то еще — потом, кожей и сексом, который еще не случился, но уже витал в пространстве, как тяжелый, возбуждающий флер. Его взгляд был прикован к Сынхену. Тот стоял, прислонившись к стене, как приговоренный к расстрелу. Его лицо, обычно представляющее собой маску невозмутимости, было искажено. Щеки горели румянцем, губы были плотно сжаты, но поджаты не от гнева, а от попытки сдержать предательские звуки. Глаза, темные и бездонные, были широко раскрыты и смотрели куда-то поверх головы Джиена, в потолок, словно ища там спасения или ответа. В них читался ужас, стыд и… невозможность сопротивляться. Джиен видел это. И это сводило его с ума. Власть, которую он ощущал в этот момент, была пьянящей и горькой. Он теперь держал на своем языке самого Сынхена — сильного, недоступного, идеального. Он не стал медлить. Его руки уперлись в бедра Сынхена, чтобы стабилизировать себя, пальцы впились в мышечную ткань. Он наклонился, и его губы, влажные и горячие, сомкнулись вокруг основания его члена. Джиен замер на секунду, вдыхая его мускусный, животный аромат, смешанный с запахом стирального порошка от одежды. Этот запах врезался ему в память. Затем он начал двигаться. Медленно, почти с исследовательским любопытством. Его язык скользил по напряженной коже, вырисовывая мокрые узоры, ощущая каждую прожилку, каждый изгиб. Он поднимался все выше, к головке, и задерживался там, водя кончиком языка по самой чувствительной ее части, чувствуя, как все тело Сынхена содрогалось от этого прикосновения. Над ним послышался резкий, сдавленный вдох. Джиен поднял взгляд. Сынхен закусил губу до белизны, его шея была вытянута, сухожилия напряглись, как тетива. Его руки, сжатые в кулаки, были прижаты к стене по бокам. — Расслабься, — прохрипел Джиен, его голос был чужим, губы коснулись кожи вновь. — Я же сказал… не ломайся. Он взял его в рот глубже, уже не играя, а с конкретной целью. Его движения стали ритмичными, настойчивыми. Он контролировал глубину, темп, силу. Одной рукой он продолжал держать Сынхена за бедро, а другой нашел его яйца и начал нежно перебирать их, мять в ладони. Сынхен издал звук, похожий на стон, смешанный с рыданием. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу, прежде чем он силой воли заставил их замереть. Его дыхание стало частым и прерывистым, грудь вздымалась под худи. Каждое движение головы Джиена, каждый скользящий прикосновение его языка доводили Сынхена до края. Он пытался бороться, пытался оттолкнуть его, но его руки лишь бессильно опустились, а пальцы вцепились в материал своих штанов, сминая его. Джиен видел это. Видел, как тот теряет контроль. И это зрелище было для него сильнейшим афродизиаком. Его собственная одежда стала невыносимо тесной. Он чувствовал, как по его спине струится пот, как дрожат его собственные ноги от неудобной позы, но он не останавливался. Он хотел больше. Хотел, чтобы этот холодный, безупречный человек полностью распался у него на глазах, под его губами и руками. Он ускорился, применив все, что знал, сосредоточившись на самых чувствительных точках. Его пальцы сжали основание члена, создавая большее давление, а его рот работал над головкой, засасывая, лаская языком уздечку. Сынхен застонал — громко, гортанно, уже не в силах сдерживаться. Его голова откинулась назад, ударившись о стену с глухим стуком. Все его тело напряглось, как струна, готовясь лопнуть. Его руки наконец сорвались с места и вцепились в волосы Джиена — не чтоб ы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти хоть какую-то точку опоры в этом водовороте ощущений. И это стало последней каплей. С мощным, сдавленным криком, в котором смешались боль, стыд и невыносимое наслаждение, Сынхен кончил. Джиен, не отрываясь, принял все, чувствуя, как его рот заполняется теплой, соленой жидкостью. Он не отпускал его еще несколько секунд, пока последние судороги не прошли по телу Сынхена, и только тогда медленно отстранился. Он поднял взгляд. Сынхен стоял, опершись о стену, его глаза были закрыты, лицо залито краской стыда. Он тяжело дышал, его тело обмякло. На нем не осталось и тени того могущественного человека, которым он был. Было лишь сломленное, униженное существо. Джиен медленно отстранился, его губы блестели. Он поднялся с колен, движения его были немного неуверенными, ноги затекли. Не говоря ни слова, он, не отрывая взгляда от Сынхена, скинул с себя оставшуюся одежду — сначала футболку, потом сковывающие движения джинсы и боксеры. Они с мягким шлепком упали на грязный ковер. Он отступил на шаг и лег на край прохладной, мятой постели, прямо напротив Сынхена, все еще прислонившегося к стене. Джиен раздвинул ноги — не просто удобно устроился, а сделал это с вызовом, с немым приглашением, даже приказом. Его возбужденное тело было полностью открыто, уязвимо и в то же время доминирующе в этой уязвимости. Сынхен стоял несколько секунд, его грудь все еще тяжело вздымалась. Он не двигался с места у стены, но теперь его позиция изменился. Из сломленного и виноватого он превращался в нечто иное. Его взгляд, темный и тяжелый, медленно скользнул по обнаженному телу Джиена. Затем он сделал шаг вперед. Не неуверенно, а с внезапной, пугающей целеустремленностью. Его ноги действительно дрожали, он был похож на новорожденного жеребенка, пытающегося встать он подошел к кровати и навис над Джиеном, заслонив собой тусклый свет лампы. Его тень поглотила Джиена. В этом движении была не просьба, не покорность, а владение. Джиен, глядя снизу вверх на этот силуэт, просто лег, приникнув к постели, его спина выгнулась в пояснице неестественным, почти кошачьим жестом покорности и желания. В этот момент Джиен, не отпуская его взгляда, медленно, почти демонстративно раскинул руки и запрокинул их за голову, полностью отдаваясь происходящему, демонстрируя полную уязвимость и доверие. Сынхен наклонился ниже. Джиен, лежа на спине, протянул к нему свою ногу, коснувшись носком его плеча, затем провел стопой по его щеке. Это был странный, интимный и властный жест. Сынхен откликнулся на него с поразительной готовностью. Он наклонился и губами, горячими и мягкими, коснулся его ступни. Не страстно, а почти что благоговейно. Он оставил там легкий, почти невесомый поцелуй. Затем его губы начали медленное, неспешное путешествие вверх. Он целовал его лодыжку, икру, чувствуя под губами напряженную мышцу. Джиену стало щекотно, и он издал легкий, сдавленный смешок, который тут же перешел в тихий стон, когда поцелуи стали настойчивее. Но затем что-то изменилось. Нежность внезапно сменилась легкой, игривой агрессией. Сынхен стал оставлять на нежной коже внутренней стороны бедра Джиена не просто поцелуи, а легкие, но ощутимые укусы. Сначала один, ниже колена, заставив Джиена вздрогнуть. Потом другой, выше, уже на самой ляжке, ближе к паху. Эти укусы не были болезненными, но были ощутимы. Его губы и язык были горячими, а после каждого укуса Джиен вздрагивал и издавал сдавленные стоны. По мере того как Сынхен поднимался выше, к внутренней поверхности бедра, атмосфера в комнате накалялась. Джиен чувствовал, как его собственное возбуждение зашкаливает от этого странного сочетания нежности и агрессии, от осознания мощи, сконцентрированной в человеке над ним. И в этот миг, словно уловив эту перемену в его дыхании, почувствовав, как напряглось его тело, Сынхен поднялся. Он достиг «самого интересного места». И, ни секунды не раздумывая, без тени сомнения или нерешительности, он наклонился и взял его в рот. Джиен буквально взвыл от неожиданности и наслаждения. Его тело выгнулось дугой. Джиен резко вдохнул, его руки непроизвольно сжали простыни по бокам от головы. Это было не так, как он делал сам. Сынхен делал это так, словно это был его долг, и он отдавался этому полностью. Джиен инстинктивно закинул ноги на плечи Сынхену, замыкая его в ловушке, притягивая его лицо ближе. Его тело выгибалось следуя за каждым движением. Пальцы впивались в матрас. Он стонал, уже не пытаясь сдерживаться. Звуки вырывались из его груди низкими, гортанными криками. Он знал, что долго не протянет. Стимуляция была слишком интенсивной, слишком идеальной. Каждое движение языка, каждое глубокое погружение, каждый стон, который он чувствовал вибрацией через тело Сынхена, приближали его к краю. Мир сузился до тела над ним и до невыносимо сладого огня, разливающегося в его животе. И когда пик стал неизбежным, его руки сами взметнулись вверх, вцепившись в темные волосы Сынхена с такой силой, что, казалось, вырвут их с корнем. Он прижал его голову к себе, не давая тому отстраниться ни на миллиметр, полностью поглощенный судорогами наслаждения. — А-ах... — его крик был хриплым, надрывным, вырвавшимся из самой глубины. Он чувствовал, как влажная теплота рта Сынхена обволакивает его, как его язык совершает точные, выверенные движения. Он выгнулся в пояснице так сильно, что даже не ожидал от себя такой гибкости. Лопатки почти оторвались от матраса, все его тело представляло собой одну напряженную струну, натянутую между ногами на плечах Сынхена и его головой, впившейся в подушку. Он кончил, его тело билось в конвульсиях, а пальцы все еще с безумной силой впивались в волосы Сынхена, удерживая его в плену до самого конца. Когда хватка наконец ослабла, Джиен рухнул на спину, его грудь тяжело вздымалась, легкие горели. Он лежал, раскинувшись, совершенно опустошенный. Сынхен медленно отстранился. Он поднялся, его движения были резкими. Он отвернулся и, сделав шаг в сторону, резко, с отвращением, выплюнул на пол. Звук был грубым и громким. Он не смотрел на Джиена, его спина была напряжена. Воздух в комнате снова застыл, тяжелый и неловкий, наполненный невысказанными словами и грузом взаимного стыда. Джиен лежал на спине, его тело было одним сплошным нервным окончанием. Каждая клетка кричала о нетерпении, требуя большего, требуя заполнения, требуя того, чтобы эта мучительная, сладкая агония ожидания наконец прекратилась. Воздух, который он выдыхал, был обжигающе горяч, а кожа покрылась легкой испариной, отчего она лоснилась в тусклом свете лампы. — Кончай тянуть резину, — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, больше похожий на рычание. Он выгнул спину, оторвав лопатки от матраса, в немом, отчаянном предложении. Его пальцы с такой силой впились в простыню, что ткань затрещала по швам. — Вставляй уже, я больше не могу ждать! Слышишь? Начал — так доводи до конца! Но Сынхен стоял как вкопанный. Он не просто не двигался — он казался пустым. Его взгляд был остекленевшим и устремленным в никуда, за пределы этих грязных стен, лицо — маской из бледности и отрешенности. Казалось, он пытался силой воли отключиться от реальности, сбежать от того, что происходило и что вот-вот должно было случиться. Эта его отстраненность, это молчаливое сопротивление взбесили Джиена пуще всего. Его нога, как плеть, резко дернулась и ударила Сынхена по внешней стороне бедра. Удар был не сильным, но резким. — Проснись, блять! — выдохнул он, в его глазах плясали чертики ярости и нетерпения. Удар сработал. Сынхен вздрогнул всем телом, словно его ошпарили кипятком. Его глаза метнулись в сторону Джиена, и в них на секунду вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Рывком он перехватил его ступню, сжал ее в своей ладони — и сдавил с такой неожиданной силой, что Джиен почувствовал, как кости хрустнули под этим напором. Боль, острая и внезапная, вырвала у Джиена громкий, протяжный стон, в котором смешались шок, боль и… странное, извращенное удовольствие. Этот звук словно обжег Сынхена. Он тут же разжал пальцы, словно прикоснулся к раскаленному металлу. В его глазах замелькала паника, вина, и он сделал нерешительный шаг вперед. — Прости, я не… я не хотел… — он начал запинаться, но Джиен перебил его хриплым, почти истеричным смешком. — Вот как? — Его ноги, будто обладая собственным разумом, обвились вокруг бедер Сынхена, притягивая его, не давая отступить. Цепкие, как лианы. — Хочешь извиниться? Серьезно? — Он выдохнул, и его дыхание обожгло кожу Сынхена. — Тогда вытрахай из меня это свое «прости». Выеби его, и я все забуду. Всё. Сынхен застыл. Его лицо выражало абсолютное, полнейшее смятение. Он выглядел так, словно ему предложили решить сложнейшее уравнение за две секунды. Но под давлением ног Джиена и его взгляда, полного вызова и муки, он сделал еще один шаг. Их тела, наконец, соприкоснулись. Кожа к коже. Горячая, влажная, живая. Джиен вздрогнул всем телом, и тихий, сдавленный стон вырвался из его груди. Это прикосновение, долгожданное и пугающее, свело его с ума. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бедер стекает влага, его собственное тело предательски готовилось, жаждало этого. Он был на грани, и эта грань была невероятно тонкой и острой. Сынхен же смотрел на него, и в его глазах читалась полная потерянность. Он видел, как Джиен буквально тает под ним, как его тело трепещет от предвкушения, но он, казалось, не знал, с какой стороны к нему подступиться. Он выглядел как новичок перед сложным механизмом. Нервно, почти стыдливо, он провел языком по указательному пальцу и робко, неуверенно прикоснулся им к его входу. Но слюны было катастрофически мало. Палец встретил сопротивление, вызвав у Джиена лишь нетерпеливый, раздраженный стон и очередной толчок бедрами. — Да что ты как… — не закончил он, но Сынхен, кажется, понял. Он отвел руку, и на его лице промелькнула тень досады. Затем, будто действуя по подсказке какого-то древнего инстинкта, он провел ладонью по своему члену, собирая выступившую на головке влагу, и снова поднес теперь уже влажный палец к его промежности. На этот раз, когда подушечка пальца коснулась растянутого, чувствительного отверстия, Джиен аж подпрыгнул. И не от боли. От ожидания. Палец вошел легче. Всего один. Медленно, осторожно, всего на одну фалангу. Ощущения были сбивающими с толку. Сначала — легкое жжение, непривычное давление, чувство вторжения. Но почти сразу же за этим послышалась волна тепла, странного, глубокого удовольствия, которое начало разливаться по низу живота. Его собственное тело, предательское и жаждущее, начало подстраиваться, принимать. — Еще… — выдохнул Джиен, его голос был сиплым от наслаждения. Он подавал бедра навстречу, подталкивая. — Давай же, еще один… Сынхен, подчиняясь, ввел палец глубже, а затем, после короткой паузы, добавил второй. Теперь Джиен ощутил настоящую, полноценную полноту. Растяжение. Чувство, что его заполняют. Сынхен начал двигать пальцами — сначала просто вводя и выводя, потом начав аккуратно раздвигать их внутри, растягивая напряженные мышцы. И вот тогда Джиен полностью отпустил себя. Его стоны стали громче. Он ловил каждый толчок, каждый круговое движение. Его тело начало отвечать само, подстраиваясь под ритм, задаваемый Сынхеном. Он постанывал, уже не стесняясь, его руки разжали простыню и беспомощно закачались по бокам. Это была не просто подготовка. Это был уже сам по себе кайф. Глубокий, пронизывающий, заставляющий забыть обо всем на свете. Он лежал, полностью отдавшись на волю другого человека, и ловил этот нарастающий вулкан удовольствия, зная, что это — только начало. Изначальная нежность Сынхена была обманчива, как тишина перед бурей. Он вошёл в Джиена с почти болезненным вниманием к каждому микродвижению, к каждой реакции его тела. Это была не просто физическая подготовка. Каждый сантиметр продвижения встречался с сопротивлением мышц, которые постепенно, нехотя, поддавались, открываясь ему. Джиен чувствовал себя распахиваемым, как книга, чьи страницы никогда прежде не листали. Его дыхание стало прерывистым, губы запеклись от частого, неглубокого дыхания. — Д-дай секунду… — выдохнул он, когда Сынхен, наконец, заполнил его полностью. И Сынхен дал. Он замер, давая Джиену прочувствовать необыкновенную, почти невыносимую полноту. Затем начал двигаться. Медленно. Так медленно, что Джиен мог отследить каждый этап этого движения: плавный уход, оставляющий ощущение пустоты и холода, и такое же плавное, неумолимое возвращение, несущее с собой волну тепла и давления, растекающегося по самым потаенным уголкам его тела. Его руки, до этого беспомощно скользившие по простыне, нашли, наконец, точку опоры — он вцепился в предплечья Сынхена, чувствуя под пальцами напряженные мышцы. И тогда ритм начал меняться. Медленные, почти церемониальные толчки сменились более уверенными, настойчивыми. Сынхен перестал просто входить — он начал вбивать себя, ввинчиваться, находить такие глубины, о которых Джиен не подозревал. Каждый такой удар заставлял его вздрагивать, глаза самопроизвольно закатывались, а из горла вырывались нечленораздельные, хриплые звуки. Он пытался просить о пощаде, о передышке, но его слова растворялись в стонах, тонули в накатывающих волнах удовольствия, которое уже граничило с болью. Он был переполнен, его сознание сузилось до этого тела над ним, внутри него, до этого ритма, который вытеснял все мысли. — П-подожди… м-медленнее… — это было уже не требованием, а мольбой, но Сынхен, казалось, не слышал. Или слышал, но понимал иначе. Его движения стали еще жестче, еще безжалостнее. Он выжимал из Джиена все соки, всю волю, все сопротивление. Затем последовал резкий, уверенный переворот. Мир закружился, и Джиен оказался на животе, лицом в подушку, пахнущую пылью и чужим потом. Прежде чем он успел сообразить что-либо, Сынхен снова вошел в него — и в этой позе это было иначе. Глубже. Прицельнее. Первый же толчок вышиб из Джиена воздух, и он понял, что больше не может дышать полной грудью — только короткие, прерывистые вздохи, синхронизированные с этими мощными, проникающими движениями. По его коже побежали мурашки, будто от разряда тока. Сынхен навис над ним, его грудь прижалась к вспотевшей спине Джиена. И тогда он ощутил на своей шее — не губы, а острые, почти болезненные укусы. Сынхен впивался в него, как вампир, помечая, и каждый укус вызывал у Джиена низкий, рычащий стон, рождавшийся где-то в глубине груди. Это была уже не просто близость; это было поглощение. И пошло-поехало. Его спина, плечи, лопатки стали полотном, которое Сынхен покрывал бесконечной чередой поцелуев и укусов. Нежность сменялась легкой болью, боль — жгучим удовольствием. Он не оставлял живого места, и Джиен плавился под этим двойным натиском — безжалостных толчков снизу и огненных прикосновений сверху. Его тело перестало ему принадлежать, оно было инструментом в руках Сынхена. Руки Сынхена сжимали его талию, бедра, сдавливали ягодицы, впивались в плоть, оставляя красные следы. Временами раздавался резкий хлопок — шлепок, от которого Джиен вздрагивал всем телом, и новая, острая волна удовольствия пронзала его, смешиваясь с глубоким, сокрушительным давлением внутри. В конце концов, Джиен сдался окончательно. Он уткнулся лицом в подушку, глуша в ней свои стоны и крики. Его руки бессильно разжались, отпустив руки Сынхена. Он лежал, полностью подчинившись, захлебываясь этим морем ощущений, каждое из которых было острее предыдущего. Это было слишком — слишком интенсивно, слишком глубоко, слишком всепоглощающе. Он был на грани, и эта грань была прекрасна и ужасна одновременно. Когда судороги наслаждения окончательно отпустили их тела, в номере повисла гнетущая, звонкая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием. Джиен лежал полностью разбитый, его сознание медленно возвращалось из небытия, принося с собой тяжесть в конечностях и смутный стыд. Он пытался собраться с мыслями, как вдруг руки Сынхена вновь коснулись его тела. Прежде чем Джиен успел что-то понять, Сынхен ловко подхватил его под сгибы коленей и за спину, легко приподняв на весу. Джиен ахнул от неожиданности — его ноги беспомошно разъехались, руки повисли плетьми. Он оказался в невероятно уязвимой, почти унизительной позе — полностью открытый, лишенный какой-либо опоры, зависящий только от того, кто его держал. Его очень смутила эта поза. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал слабо и испуганно. Он попытался вырваться, но его конечности, ослабленные предыдущим напряжением, не слушались. Он мог лишь беспомошно шевелить стопами. — Положи... Положи меня. Я не хочу так. Нет... Нет, не надо... Но его протесты, похоже, не долетели до Сынхена или были проигнорированы. Тот лишь плотнее прижал его к себе, и Джиен почувствовал, как его собственное влажное, чувствительное тело снова прижалось к бедрам Сынхена. А затем — знакомое, обжигающее давление, более интенсивное, чем когда-либо. Сынхен вошел в него снова. В этом новом, вынужденном положении, когда его таз был приподнят и полностью обнажен, а вес тела преобладал над ним, каждое движение ощущалось с удвоенной, почти невыносимой силой. Это было глубже, чем когда-либо прежде. Казалось, Сынхен проникал в самую его сердцевину, достигая мест, которые прежде оставались нетронутыми. Джиен издал резкий, задыхающийся звук, его протесты застряли в горле, раздавленные новой, шокирующей волной ощущений. Его тело, предательски отзывчивое, несмотря на умоляющий разум, снова начало откликаться. Слезы выступили на его глазах от смеси унижения, перевозбуждения и невозможности сопротивляться. Он был пленником в этих руках, пленником собственной физиологии, и Сынхен безжалостно этим пользовался, вновь и вновь погружаясь в него в этом невыносимо уязвимом положении, выжимая из него последние капли податливости и покорности. Джиен завис в этом невыносимом положении, его тело, предательски отзывчивое, горело от нового, шокирующего проникновения. Каждый толчок Сынхена в этой вынужденной, унизительной позе достигал такой невероятной глубины, что Джиену казалось, будто его пронзают насквозь. — Стой... пожалуйста... — его голос был уже не протестом, а сдавленным, беспомощным стоном. Слезы, вызванные переизбытком ощущений и чувством утраты контроля, текли по его вискам и капали на простыню. Он пытался сомкнуть ноги, слабо упереться руками в грудь Сынхена, но его конечности были как ватные, парализованные наслаждением, граничащим с болью. Сынхен, казалось, не слышал или не хотел слышать. Его движения были такими же неумолимыми, как прилив. Он держал Джиена с легкостью, которая пугала, его пальцы впивались в его кожу, оставляя красные отметины. В его глазах, темных и сосредоточенных, читалась какая-то одержимость, потребность довести это до самого конца, до полного уничтожения всех границ. Джиен чувствовал, как его собственное тело предает его снова. Волны удовольствия, несмотря на его мольбы, нарастали, становясь все более интенсивными, более сокрушительными. Его стоны стали громче, теряя осмысленность, превращаясь в сплошной, прерывистый вопль. Он больше не просил остановиться. Он просто существовал как сосуд, наполняемый этим невыносимым, всепоглощающим ощущением. Сынхен наклонился ниже, его дыхание обжигало шею Джиена. —Ты чувствуешь это? — его голос прозвучал хрипло и приглушенно, прямо у его уха. — Чувствуешь, как глубоко? Джиен не мог ответить. Он мог только закинуть голову назад и беззвучно шевелить губами, пока очередной, особенно сильный толчок не вырвал у него новый, оглушительный крик. Его пальцы судорожно вцепились в предплечья Сынхена, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом бушующем море. Он был полностью во власти другого человека, лишенный воли, стыда, способности мыслить. Существовало только это тело, этот ритм, это проникновение, достигающее самых потаенных уголков его существа. И когда пик снова стал неизбежным, Джиен понял, что сопротивляться бесполезно. Он просто закрыл глаза и позволил волне накрыть его с головой, его тело затряслось в немых конвульсиях, а Сынхен, почувствовав это, лишь плотнее прижал его к себе, завершая свой методичный, безжалостный ритуал обладания. Когда все закончилось, Сынхен осторожно опустил его на мятую простыню, Джиен инстинктивно прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Джиен лежал на спине, его грудь вздымалась, пытаясь поймать ритм после шквальной физической и эмоциональной бури. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным, его мышцы дрожали мелкой дрожью, а ум был окутан туманом истощения. Но его взгляд, блуждающий под полуприкрытыми веками, уперся в фигуру, застывшую в нескольких сантиметрах от кровати. Сынхен стоял, его голова была запрокинута, а глаза закрыты. Но даже в полумраке, в этом положении полного изнеможения, Джиен не мог не заметить, что у этой падлы все ещё стоит. Внутри Джиена что-то оборвалось — не ярость, не страсть, а невыносимая, утомленная досада. Тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и смешком, вырвался из его груди. На каком-то глубоком, животном уровне он понял, что это не конец. Что эта ночь еще не отпустила их. С невероятным усилием, заставляя свое обессиленное тело подчиняться, он оперся на локоть, затем медленно привстал на колени на краю кровати. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Теперь, сидя на пятках, он оказался чуть выше уровня паха Сынхена. Голова кружилась, в висках стучало. Он поднял взгляд. Сынхен не шевелился, его лицо было маской отрешенности, но Джиен видел, как напряжены его челюсти, как быстро бьется пульс на его шее. Его молчание было оглушительным. — Ну чего ты... — голос Джиена был хриплым, слова путались и цеплялись друг за друга, как пьяные. — Чего ты вообще еще... стоишь, а?.. — Он сглотнул комок усталости и чего-то горького. — Ненасытный... Доигрался уже... черт... Это были не слова, а утомленное, бессвязное бормотание, звуковой фон к его собственным действиям. Его рука, влажная и липкая от их общих соков, медленно, почти нехотя, протянулась вперед. Пальцы, все еще дрожащие, обхватили горячую, твердую плоть. Он начал дрочить ему. Не с яростью или желанием, а с какой-то странной, отстраненной практичностью. Его движения были медленными, ритмичными, но лишенными какого-либо огня. Он смотрел на свою руку, на то, как его пальцы скользят по напряженной коже, как под ней пульсирует жизнь, совершенно не связанная с его собственным истощением. Он был просто инструментом, механизмом, доводящим до логического завершения незаконченный процесс. Он не смотрел Сынхену в лицо, не искал в его глазах ни одобрения, ни протеста. Его взгляд был прикован к точке соприкосновения его ладони и тела другого человека. Он слышал, как дыхание Сынхена становилось глубже, как по телу того пробежала легкая дрожь, но сам Джиен оставался странно бесстрастным. Его рука двигалась автоматически, словно заведенная пружина, сознание затуманенное, плавающее в океане усталости и опустошения. Он так погрузился в монотонный ритм, что не заметил, как наклонился вперед, и его лицо оказалось в опасной близости — всего в пару сантиметрах от возбужденной плоти. Его горячее, влажное дыхание омывало кожу, и это, должно быть, стало последней каплей. Железная хватка на его запястье возникла внезапно, словно капкан. Боль, острая и неожиданная, на секунду пронзила туман в его голове. Джиен медленно, с видимым усилием, поднял взгляд. Его глаза, затуманенные усталостью и пережитым, встретились с взглядом Сынхена. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни упрека. Лишь та же мрачная, неумолимая решимость, что виделась ему раньше — холодное пламя, готовое поглотить все на своем пути. Не было ни слова, ни предупреждения. Следующее, что почувствовал Джиен — это сокрушительная сила, что пригвоздила его к матрасу. Сынхен не просто навалился на него; он уселся на корточки над ним, его колени сжали Джиена по бокам, вновь заключая в ловушку. Джиен лежал на спине, его тело одеревенело, руки беспомощно раскинулись, ладонями вверх. И тогда началось новое наступление. Сынхен навис над ним, и его атака была точечной, методичной. Он опустил голову, и его рот обрушился на грудь Джиена. Горячий, шершавый язык прошелся по одному соску, заставив его затвердеть под этим настойчивым прикосновением, затем переключился на другой. Джиен вздрогнул, из его губ вырвался сдавленный, похожий на стон звук. Но это было лишь началом. Зубы Сынхена сомкнулись на нежной коже ключицы. Затем ниже, на грудной клетке, он оставил первый багровый засос. Кровь прилила к поверхности под давлением, кожа воспалилась, отмечая территорию. Ощущение было двойственным — обжигающая боль и странное, щекочущее нервы удовольствие. Пока его рот и зубы вели свою работу, его рука скользнула в пространство между их телами. Большая, горячая ладонь обхватила разом два члена — его собственный, все еще твердый и требовательный, и Джиена, отзывчивый и податливый, несмотря на истощение. Он начал дрочить их вместе, в унисон. Это было до неприличия интимно. Трение кожи о кожу, смешивающаяся влага, жар, исходящий от сжатого кулака — все это создавало новый, оглушительный вихрь ощущений, который угрожал смести последние остатки сопротивления Джиена. Первой реакцией Джиена было возмущение. Он уперся дрожащими, обессиленными ладонями в плечи Сынхена, пытаясь оттолкнуть эту тушу, это наваждение. —Хватит... — его голос был хриплым шепотом, полным бессилия. — Прекрати... Я сказал... хватит... Но его руки, лишенные силы, соскользнули по потной, напряженной мускулатуре, не оставив и следа. Отчаяние смешалось с яростью и этим предательским, ползучим наслаждением, что разливалось по его жилам от каждого движения руки Сынхена, от каждого прикосновения его губ. Вместо того чтобы оттолкнуть, его пальцы, сведенные почти судорогой, впились в спину Сынхена. Сначала это было просто цепляние, попытка удержаться в реальности. Но затем, повинуясь какому-то инстинкту, его ногти впились в плоть. Он не просто держался — он царапал. Длинные, красные, почти кровавые полосы проступили на смуглой коже, немое свидетельство его агонии, его последней попытки оставить свой след в этом безумии, пометить свою боль. Он больше не боролся. Он цеплялся, его тело выгибалось в немом противоречии — пытаясь одновременно и отстраниться от губы, выжигающей его кожу, и приблизиться к кулаку, сводящему его с ума. Его протесты растворились в бессвязном, хриплом стонании, в котором тонули последние проблески сознательной воли. . Вскоре последние судороги наслаждения отступили, оставив после себя полную, оглушительную тишину, нарушаемую лишь хриплым, прерывистым дыханием. Казалось, сама комната выдохнула, смирившись с тем, что буря миновала. Джиен лежал на спине, его тело в мгновенье раслабилось. Каждая мышца, каждый нерв, до предела напряженные минуту назад, теперь онемели и отказывались служить. Веки налились тяжестью, неумолимо опускаясь. Сквозь узкую щель ресниц он смутно видел тусклый свет лампы на потолке, но сознание уже уплывало в тёплые волны беспамятства. Он был на грани, чтобы провалиться в глубокий сон. Рядом Сынхен тяжело рухнул на матрас. Пружины жалобно взвизгнули. Он перевернулся на спину, его грудь высоко вздымалась, ловя воздух. Он зажмурился, пытаясь прогнать остатки адреналина, сконцентрироваться на простом физическом действие — вдох, выдох. И тогда, Джиен нашёл в себе последний, крошечный остаток сил. С тихим, сонным стоном он зашевелился. Сначала просто повернулся на бок, к теплу, исходящему от тела рядом. Потом, с невероятным усилием, словно перекатывая валун, он всей своей массой, теплой, влажной и безвольной, перевалился на Сынхена. Его голова нашла привычное, инстинктивное место в изгибе его шеи, уткнувшись носом в кожу. Сынхен замер. Его дыхание прервалось. Все его тело напряглось на секунду, шокированное этим внезапным вторжением. Он лежал неподвижно, не зная, как реагировать. А потом... потом его тело ответило за него. Рука, лежавшая на одеяле ладонью вверх, медленно, будто против своей воли, приподнялась. Она не обняла, нет — она просто легла на спину Джиена, на его лопатку. Тяжелая, теплая, успокаивающая. Просто лежала, ощущая под ладонью ритмичный подъем и опускание его дыхания. И тогда Джиен, уже почти полностью отключившийся, сладко причмокнул губами прямо у его шеи, как довольный ребенок. Звук был едва слышным, влажным и безмерно удовлетворенным. Как у младенца, нашедшего грудь. После этого его тело окончательно обмякло, став абсолютно тяжелым и расслабленным. Дыхание выровнялось, превратившись в глубокие, ровные вздохи спящего человека. Воздух в библиотеке застыл, стал густым и вязким, как сироп. Слова Сынхена, тяжёлые, влажные от слёз, падали в эту тишину, как камни в болото. — Я знаю, я просто животное, — его голос был надтреснутым шёпотом, полным самоотвращения. — Кабель, движимый инстинктами. Я никогда себе этого не прощу. Никогда. Джиен слушал, его собственное дыхание замерло. Параллельно с этим потоком самоуничижения, в его сознании, как вспышки молнии, проносились обрывки той ночи. Яркие, осязаемые. Не грубые руки, держащие его насильно, а его собственные пальцы, впивающиеся в напряжённые плечи Сынхена. Не мольбы о пощаде, а его собственный хриплый, пьяный шёпот: «Ещё... Быстрее... не останавливайся...» — Ты... ты был так красив тогда, — продолжал Сынхен, и в его голосе прорвалась такая боль, что Джиен инстинктивно сжался. — В лунном свете... эта обнажённая, упругая кожа... Каждый изгиб твоего тела впитывал мой взгляд и затуманивал разум. Я не мог трезво мыслить. Я больше никогда не буду пить. А ты же... ты просил остановиться, а я... я... Он не договорил, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Джиен сидел с широко распахнутыми глазами, разрываясь между двумя реальностями. Одна — кристально ясная, его собственная память, где он был не пассивной жертвой, а активным, пусть и отравленным алкоголем, участником. Другая — эта душераздирающая исповедь, где Сынхен выставлял себя монстром. «Но я же всё помню», — кричал внутри него голос разума. «Я помню, как сам тянул его к себе. Помню, как целовал его шею...» Сынхен, не встречая возражений, погружался в пучину самообвинения всё глубже, его слова становились всё более отчаянными и нелепыми на фоне воспоминаний Джиена. — Даже... даже когда ты был уже бессилен, совсем без сил... я всё равно, движимый не здравым рассудком, принудил тебя к интиму, чтобы удовлетвориться. Я не знаю, под чем я тогда был. Ты был как наркотик. Я понимал, что так нельзя, что это гнусно, но мной двигало одно лишь слепое возбуждение. А ты... — его голос сорвался на жалобный, разбитый шёпот, — ты лежал как последнее спасение для меня. Как лучик благодати во тьме моего падения. И я... я осквернил это. В этот момент вся остаточная злость, всё смятение, что кипели в Джиене, мгновенно улетучились. Их словно сдуло ветром, обнажив нечто хрупкое и щемящее. Он смотрел на Сынхена — этого сильного, гордого человека, который сейчас плакал, приписывая себе все грехи мира, — и вдруг с ослепительной ясностью всё понял. Он... он лжёт. Осознанно. Он выставляет себя чудовищем, насильником, «кабелем», только... Ради чего?... ради меня? Мысль была настолько невероятной, настолько потрясающей своей жертвенностью, что у Джиена перехватило дыхание. Он увидел не извращенца, а рыцаря, бросающего своё доброе имя под копыта, чтобы спасти репутацию дамы. Только здесь «дамой» выступал он сам, Джиен, а «репутацией» — его право чувствовать себя невинной жертвой, а не человеком, который в пьяном угаре сам ринулся в омут страсти. Он делает это, чтобы я не почувствовал себя шлюхой, — с жгучим стыдом и какой-то невероятной нежностью подумал Джиен. Чтобы у меня был повод ненавидеть его, а не себя. Он принимает всю вину, всю грязь на себя, чтобы я мог остаться чистым в своих глазах. По его щекам разлился жар. Он покраснел. Не от стыда за ту ночь, а от смущения перед этой чудовищной, прекрасной ложью. Перед этой готовностью другого человека стать чудовищем в его глазах ради его душевного спокойствия. Перед ним сидел не насильник. Перед ним сидел человек, который... любил его, — но любил настолько, что был готов уничтожить себя, лишь бы пощадить его. И в этот момент Джиен понял, что делать дальше. Говорить правду? Разрушать этот хрупкий, жертвенный карточный домик, который Сынхен выстроил, чтобы защитить его? Нет. Иногда правда — не самая большая добродетель. Иногда большее мужество — принять чужую жертву. Он медленно двинулся. Его ноги были ватными, но он заставил их двигаться. Он подошёл к Сынхену, который сидел на стуле и остановился . Слова, полные самоуничижения и ненависти к себе, всё ещё висели в воздухе, как ядовитый туман. Сынхен сидел сгорбленный, его фигура выражала такую беспросветную тоску, что казалось, он вот-вот рассыплется в прах. Он не видел и не слышал ничего вокруг, погружённый в ад собственного изготовления. Джиен стоял перед ним. Вся злость, всё недоумение уступили место странному, щемящему пониманию. Он смотрел на этого «монстра», который с таким исступлением рвал на себе кожу, чтобы прикрыть его, Джиена, мнимую невинность. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Он не искал другого стула, не пытался сесть. Ему нужно было быть на одном уровне с ним, нужно было дотянуться. — Тебя так послушать, — голос Джиена прозвучал тихо, но чётко, разрезая тяжёлую тишину, — так и вправду монстр какой-то. Сынхен вздрогнул, но не поднял глаз. Казалось, он даже согласился с этим определением. И тогда Джиен медленно, почти ритуально, протянул руки. Его пальцы, тёплые и живые, коснулись ледяной кожи Сынхена. Он взял его лицо в свои ладони — нежно, но твёрдо, заставляя того поднять голову. Он увидел заплаканные, красные глаза, полные такого стыда и отчаяния, что сердце его сжалось. — Замолчи, — сказал Джиен, и в его голосе не было просьбы. — Просто... замолчи. И прежде чем Сынхен успел что-то понять, что-то сказать, Джиен наклонился и прижался своими губами к его губам. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было тихое, но безоговорочное опровержение. Отрицание всех тех ужасных слов, что только что были сказаны. Джиен целовал его, углубляя поцелуй, с той же настойчивостью, с какой Сынхен только что казнил себя словами. Он вкладывал в этот поцелуй всё, что понял — и прощение, и боль, и благодарность за эту чудовищную, прекрасную жертву, и своё собственное, внезапно обретённое принятие. Сынхен застыл. Его глаза, ещё секунду назад полные слез, теперь распахнулись от чистого, немого шока. Он не отвечал на поцелуй. Его тело окаменело. Но... он и не отстранился. Он не оттолкнул Джиена. Он просто позволил этому случиться, позволил губам Джиена двигаться против его собственных неподвижных, словно бы не веря, что это происходит наяву. Что его, монстра, чудовища, могут вот так поцеловать. Не с отвращением, не с жалостью, а с такой... с такой нежностью, которая обжигала сильнее любой ненависти. Это был поцелуй, который стирал всё. Стирал ложь, стирал вину, стирал грань между палачом и жертвой. В тихой библиотеке, среди пыльных стеллажей, два человека — один сидящий, сломленный своей ложной правдой, другой стоящий перед ним, приносящий своё прощение в виде молчаливого поцелуя — нашли своё странное, хрупкое перемирие. И в этом поцелуе, который длился вечность, таял не только стыд Сынхена, но и последние остатки страха в сердце Джиена. Джиен медленно отстранился, разрывая поцелуй, но не разрывая зрительного контакта. Его ладони всё ещё мягко обрамляли лицо Сынхена, большие пальцы смахивали остатки влаги с его щёк. Он смотрел в эти тёмные, испуганные глаза, в которых теперь читалась не только боль, но и полная, обезоруживающая растерянность. Не говоря ни слова, Джиен принял решение. Он не отошёл, не сел напротив. Ему нужно было больше. Больше близости. Больше контакта. Чтобы стереть то невидимое расстояние, что Сынхен пытался создать своей исповедью. Медленно, давая тому возможность отпрянуть, он развернулся и опустился на его колени, устроившись боком. Его собственный вес, лёгкий, но ощутимый, прижался к Сынхену, а рука обвилась вокруг его шеи для равновесия. Сынхен замер. Его собственные руки всё ещё бессильно лежали на коленях. Он, казалось, перестал дышать. Быть может, впервые за всю жизнь он не знал, как реагировать, как себя вести. Его маска монстра треснула, и под ней оказался просто человек — растерянный, уязвимый и бесконечно уставший. Джиен снова прикоснулся к его губам. На этот раз поцелуй был другим — не опровергающим и не успокаивающим. Он был нежным. Исследующим. Губа Джиена мягко скользнула по его губе, уголку рта, как бы заново узнавая его очертания. И тогда в теле Сынхена что-то дрогнуло. Лёд тронулся. Его веки медленно сомкнулись, и он издал едва слышный, сдавленный звук — не стон и не рыдание, а нечто среднее, звук лопающегося внутреннего нарыва. Его собственная рука, лежавшая на колене, неуверенно приподнялась и коснулась бедра Джиена. Сначала просто кончиками пальцев, будто проверяя, реально ли это прикосновение. Потом ладонь легла на него полностью, тёплая и тяжёлая. Джиен почувствовал это движение, эту крошечную капитуляцию, и углубил поцелуй. Прошло всего мгновенье когда Джиен медленно отстранился, его дыхание было тёплым и неровным. Влажный след их поцелуя ещё связывал их, как невидимая нить. Сынхен сидел, совершенно остолбеневший, его губы слегка приоткрылись, а в глазах плескалась полная, абсолютная растерянность. — Что... — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он попытался отыскать в голове хоть какую-то логику, хоть какой-то смысл в том, что только что произошло. — Что это... значило? Джиен смотрел на него, и в его глазах танцевали озорные, нежные искорки. Лёгкая улыбка тронула его губы. —Я же говорил, — его палец нежно провёл по линии челюсти Сынхена, — что возьму всю ответственность на себя. И он снова наклонился, но на этот раз его поцелуи были другими. Они не были страстными или требовательными. Они были... ласковыми. Нежными, как прикосновение крыла бабочки. Он коснулся губами уголка его рта, затем — места под глазом, где ещё не высохли следы слёз. Он оставил лёгкий, тёплый поцелуй на его лбу, на скуле, на кончике носа. Он буквально осыпал его лицо этим дождём из безмолвных обещаний и прощений, спускаясь ниже, к шее, где его губы задержались чуть дольше, чувствуя под собой учащённый пульс. Сынхен сидел, не двигаясь, его веки сомкнулись, и он сглотнул комок в горле. Он был полностью парализован этой внезапной, обрушившейся на него нежностью. Джиен снова заговорил, его губы почти касались кожи Сынхена, а голос был низким и немного шаловливым. Он слегка поёрзал на его коленях, чтобы лучше устроиться. —Боже, Сонбе... — прошептал он, и в его голосе слышалась и мольба, и вызов. — Если ты меня сейчас грубо не возьмёшь, не сделаешь со мной всё, что захочешь... я буду до конца своих дней испытывать перед тобой жуткую вину и стыд. Понимаешь? Сынхен резко открыл глаза. Его лицо, и без того раскрасневшееся, залилось таким густым румянцем, что, казалось, вот-вот задымится. Он перевёл дух, его мозг, наконец, начал подавать сигналы тревоги, далёкие от страсти. —Мы... — он сглотнул, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. — Мы вообще-то в библиотеке. Тут... камеры. И... люди могут зайти. Джиен фыркнул, совершенно не смущённый. Его руки обвились вокруг шеи Сынхена. —Это не проблема, — отмахнулся он. — Пойдём ко мне в комнату. Сынхен потупил взгляд, внезапно напоминая огромного, смущённого щенка, который только что напакостил. —У... у первашей общежития старые, — пробормотал он, изучая узор на своем рукаве. — И на первом этаже... Они не очень. А я... — он замолчал, а потом слова вырвались у него против воли, тихо и поспешно: — А я живу в новых. Там... и звукоизоляция получше. И... в принципе... должно быть лучше. Наступила секунда тишины. А затем Джиен рассмеялся — негромко, но от всего сердца. Он притянул Сынхена ближе, прижавшись лбом к его виску. —Вот ты погляди на него, — прошептал он с притворным укором, но в его голосе сквозила безудержная нежность. — Только дай тебе повод — и опять хочешь согрешить. Так ещё и со всеми удобствами. Сынхен ничего не ответил. Он лишь закрыл глаза, чувствуя, как жар разливается по его щекам, но на этот раз в его смущении уже не было стыда. Было предвкушение. И молчаливое согласие на всё, что угодно. Путь от библиотеки до нового корпуса общежития показался им одновременно вечностью и одним мгновением. Они шли рядом, но не касаясь друг друга, будто между ними по-прежнему висела невидимая стена из невысказанных слов и обжигающих воспоминаний. Джиен шёл чуть впереди, его шаг был упругим и уверенным, он время от времени оборачивался, чтобы бросить на Сынхена взгляд, полный тёплого вызова. Сынхен же двигался следом, словно находясь в лёгком трансе, его обычно безупречная осанка была сломлена, взгляд прикован к спине Джиена. В узком коридоре, где никого не было, Джиен вдруг остановился, резко развернулся и, прижав Сынхена к стене, снова поцеловал — коротко, но властно, словно ставя печать. —Не отставай, — прошептал он ему в губы, и в его глазах плясали чёртики. Сынхен лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его уши горели. Он хотел было засмеяться, ведь чтобы учинить такое, Джиен вытянулся на носочках. Это выглядело мило. Наконец они достигли двери с номером, который Сынхен назвал дрогнувшим голосом. Его пальцы немного дрожали, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Дверь открылась с тихим щелчком, впуская их в полумрак. Воздух внутри был прохладным и чистым, пахло свежей краской и нейтральным чистящим средством. Джиен переступил порог первым, окидывая взглядом аккуратную, почти стерильную комнату: застеленная кровать, аккуратный письменный стол, книги, расставленные по полкам в строгом порядке. Типичное царство Сынхена каким он его и представлял. —Ну что ж, — обернулся он к Сынхену, который нерешительно замер в дверном проёме, словно гость в собственном доме. — Правду говорил, лучше. Он сделал шаг к нему, и дверь с тихим стуком закрылась, окончательно отсекая их от внешнего мира. Звук этот словно разбудил Сынхена от оцепенения. Он всё ещё старался дышать ровно, всё ещё пытался сохранить остатки контроля, но Джиен уже не давал ему шанса. Джиен подошёл вплотную, его руки легли на напряжённые предплечья Сынхена. —Ну? — тихо спросил он, его губы снова оказались опасно близко. — Ты же обещал... Согрешить. Или передумал? Этот намёк, это напоминание о его же собственных словах, стало последней каплей. Что-то щёлкнуло в Сынхене. Его смущение, его нерешительность, его попытки быть правильным — всё это рухнуло под натиском той правды, что жила в его крови и плоти с той самой ночи. Он не сказал ни слова. Вместо ответа его руки, наконец, пришли в движение. Резко, почти грубо, он схватил Джиена за бёдра и, развернув, прижал к той же двери, что только что закрылась. Его тело, большое и горячее, навалилось на Джиена, забирая у того дар речи. В его глазах, тёмных и бездонных, больше не было растерянности. Горел тот самый огонь, что Джиен требовал — дикий, необузданный и лишённый всяких условностей. — Молчи, — на этот раз это приказал Сынхен, и его низкий, хриплый голос не предвещал ничего нежного. Его рот нашёл губы Джиена уже не с вопросом, а с утверждением. Это был поцелуй-захват. В нём была вся накопленная ярость на самого себя, вся боль, вся тоска и то освобождение, что принёс ему Джиен своим прощением. Его руки рвали с Джиена кофту, его пальцы впивались в его талию, прижимая его так сильно к двери, что та затрещала. Джиен лишь закинул голову назад, обнажая шею, и глухой, сдавленный стон вырвался из его груди. Он обвил ногами бёдра Сынхена, цепляясь, притягивая его ближе, отвечая на каждое жёсткое движение таким же яростным откликом. Все слова были забыты. Все сомнения сожжены в этом внезапно вспыхнувшем пламени. Они наконец-то говорили на одном языке — языке прикосновений, вздохов и боли, которая была слаще любой нежности. И комната с её прекрасной звукоизоляцией поглощала каждый звук их стремительного, неистового падения. Тем временем, в другом конце кампуса, ситуация складывалась по принципу «спасатели в западне». Дэсон, с лицом, выражавшим смесь паники и ярости, буквально налетел на Теяна, который как раз выходил из столовой. — Тэян! — Дэсон схватил его за плечи, его глаза были круглыми от ужаса. — Ты не поверишь! Твой дружок-псих, Джиен, только что уволок Сынхена! Просто... потащил его за галстук! Тэян, с набитым ртом булочки, замер и медленно прожевал. —Что? — это было всё, что он смог выдавить. — Уволок? Куда? — Я же говорю, не знаю! — Дэсон развёл руками, его голос сорвался на высокой ноте. — Они просто исчезли в коридоре! И Хён... Хён даже не сопротивлялся! Он был какой-то... стеклянный. Я тебе звонил! Тэян нахмурился, доставая телефон. Действительно, несколько пропущенных. —Извини, не слышал. Но... Джиен? Серьёзно? Может, они просто о чём-то поговорить пошли? — На разговор так не таскают! — парировал Дэсон. — У Хёна на щеках были красные следы! Как от пощёчин! Мы должны их найти! Тэян, всё ещё скептически настроенный, но уже заинтригованный, вздохнул. —Ладно, ладно. Давай поищем. Они проверили несколько ближайших аудиторий, заглядывали в пустые классы, но нигде не было ни намёка на их друзей. Напряжение нарастало. — Может, на верхних этажах? — предположил Тэян, уже начиная делиться беспокойством Дэсона. — Лифтом быстрее, — буркнул Дэсон, уже направляясь к лифтовому холлу. Они вошли в кабину, и Дэсон с раздражением ткнул кнопку нужного этажа. Двери с шипением закрылись. Лифт с лёгким толчком рванул вверх. — Я просто не понимаю, что могло случиться, — Дэсон нервно бегал по маленькому пространству. — Они в последнее время даже не общались. А тут вдруг... такой страстный порыв? — Может, Джиену наконец надоело просто смотреть на твоего Хёна томным взглядом, и он решил перейти к активным действиям? — предположил Тэян с сарказмом. В этот самый момент лифт с оглушительным лязгом и скрежетом остановился. Свет мигнул и погас, а через секунду загорелся аварийный, залив кабину тусклым жёлтым светом. Наступила мёртвая тишина. Тэян и Дэсон медленно переглянулись. — Ты... — Дэсон с невероятным подозрением посмотрел на Тэяна. — Ты что-нибудь нажимал? — Я? Нет! Это ты тыкал кнопки, как сумасшедший! Дэсон с силой нажал на кнопку вызова диспетчера. Раздался противный треск, а затем спокойный женский голос: —Диспетчерская, слушаю. — Алло! — почти закричал Дэсон. — Мы в лифте в главном корпусе! Он сломался! Мы застряли! — Понимаю, — голос на том конце оставался невозмутимым. — Сообщение зафиксировано. Ремонтная бригада будет на месте ориентировочно через час. — ЧЕРЕЗ ЧАС? — Дэсон взревел так, что динамик затрещал. — Вы с ума сошли! Выпустите нас отсюда немедленно! — Сэр, успокойтесь, — безразличный голос диспетчера был как красная тряпка для быка. — Бригада выедет, как только освободится. Связь оборвалась. Дэсон с силой пнул дверь лифта, отчего та глухо звякнула, но не поддалась. — Успокойся, — попытался быть голосом разума Тэян, но его собственное спокойствие тоже дало трещину. — Может, они просто... пьют чай и... Общаются. — Ты хоть сам-то в это веришь? — съязвил Дэсон. — Нет, — честно признался Тэян, опускаясь на пол в углу кабины. — Не верю. — Прекрасное! Просто великолепное положение! — он забегал по крошечному пространству, сжимая и разжимая кулаки. — Мы заперты здесь, как крысы, а в это время этот псих… — Хватит уже называть его психом! — Тэян, до этого мрачно молчавший, резко поднялся с пола. Его собственное терпение лопнуло. — Может, для начала разберёмся, что произошло? А не будем делать поспешных выводов! — Какие ещё выводы? — Дэсон язвительно рассмеялся, остановившись перед ним. — Я видел всё своими глазами! Твой милый Джиен вцепился в Хёна, как маньяк! На его лице были следы! Он его, блять, бил, Тэян! Понимаешь? Бил! — А ты не думал, что у этого могла быть причина? — Тэян шагнул вперёд, его голос повысился. — Твой идеальный Сынхен — не ангел! Может, он сам что-то натворил? Может, он сказал или сделал что-то, что довело Джиена до точки? — О, конечно! — Дэсон ядовито ухмыльнулся. — Это же Хён во всём виноват! Это он ходит и бьёт людей, а потом позволяет таскать себя за галстук! Логично! Ты всегда его покрываешь! Готов оправдать любую его дикость! — Я не покрываю! Я пытаюсь мыслить рационально, чего не скажешь о тебе! — Тэян ткнул пальцем в грудь Дэсону. — Ты с самого начала на Джиена смотришь свысока! «Шумный», «назойливый», «не в его лиге»! А теперь, когда он проявил хоть какую-то инициативу, ты сразу кричишь «псих»! — Инициативу? — Дэсон фальшиво рассмеялся. — Это у него называется «инициатива»? Называй вещи своими именами, Тэян! Это насилие! А ты стоишь здесь и защищаешь насильника, который, возможно, сейчас калечит моего лучшего друга! — ТВОЕГО лучшего друга? — Тэян взорвался. — А я что, так, статист? И Джиен для тебя просто «насильник»? Ты вообще ничего о нём не знаешь! Ты видел только его улыбку и дурацкие шутки! Ты не видел, через что он прошёл! — Ага, конечно! — Дэсон презрительно фыркнул. — У него, наверное, было трудное детство, поэтому он теперь имеет право хватать людей и волочь их куда попало! Отличная логика! Может, ещё и цветочков ему подарить? — Да заткнись ты! — Тэян от злости даже подпрыгнул. — Ты так ноешь о Сынхене, будто он хрустальная ваза! Он взрослый мужчина, он мог дать сдачи, если бы хотел! Но он не стал! Может, ему это было нужно? Может, ему надоела эта твоя удушающая опека, и он сам пошёл на конфликт? — Как ты смеешь! — Дэсон наклонился к нему, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Я о нём забочусь! А ты и твой дружок только и умеете, что ломать всё вокруг! Хён — собранный, умный, он знает, что делает! А Джиен — это ураган в штанах, который не знает, чего хочет! — А ты — его личная горничная, которая вечно ходит с ним! — выпалил Тэян. — Может, ему надоело быть твоим идеальным «Хёном»? Может, он и сам хочет быть немного «ураганом»? И Джиен как раз ему в этом помогает! — Молчи! Ты ничего не понимаешь в наших отношениях! —Да потому что это не отношения, а собственничество! Ты просто не можешь смириться, что у твоего «Хёна» может быть своя жизнь, в которой тебе нет места! Они стояли, тяжело дыша, уставившись друг на друга с ненавистью. Воздух в лифте стал густым от непроизнесённых оскорблений и страха. — Знаешь что? — прошипел Дэсон, отступая на шаг. — Когда мы отсюда выберемся, и если с Хёном что-то случится… Я тебе этого не прощу. И твоему Джиену не поздоровится. — Не пытайся меня пугать, — Тэян скрестил руки на груди, но внутри его ёкнуло. — И не трогай Джиена. Лучше помолись, чтобы твой идеальный Сынхен не оказался тем, кто всё это спровоцировал. Они снова замолчали, отойдя в противоположные углы кабины. Жёлтый свет подчёркивал напряжение в их плечах и сжатые челюсти. Они были в ловушке не только в этом лифте, но и в собственных предубеждениях и страхах. И пока они сидели в зловещей тишине, единственным утешением была мысль, что, возможно, снаружи их друзья всё же разбираются в своих проблемах куда лучше, чем они сами в этой тесной, душной клетке. А час, который должен был вот-вот закончиться, растянулся в вечность, полную взаимных упрёков и тяжёлых взглядов. Тишина в лифте снова начала становиться гнетущей. Тэян, всё ещё остановившись в паре шагов от Дэсона, внезапно хлопнул себя по лбу. — Чёрт, Дэсон, а ты звонил самому Сынхену? Может, он уже отошёл от шока и возьмёт трубку? Дэсон уставился на него, будто увидел призрак. Его мозг, затуманенный паникой и обидой, явно упустил этот простейший вариант. —Я... нет, — он потянулся за телефоном. — Я сразу позвонил тебе, а потом... мы понеслись искать... В этот момент Тэян уже достал свой собственный телефон. —Ладно, тогда я попробую Джиену. Может, он хотя бы ответит, этот идиот. Он быстро напечатал сообщение: Тэян -> Джиену: Ты где, кретин? Дэсон в истерике, говорит, ты его Хёна похитил. Отзовись. Ответа не последовало. Минуту спустя Тэян, хмурясь, набрал его номер и приложил телефон к уху. Дэсон замер, всем существом прислушиваясь, хотя слышно было только гудки. — Не берёт, — раздражённо буркнул Тэян, уже почти готовый положить трубку. И вдруг... щелчок. Связь установилась. Тэян от неожиданности вздрогнул и тут же, не думая, ткнул на кнопку громкой связи, выкрикнув в микрофон: —Джиен?? Джиен, ты где? Что у тебя там происходит? Дэсон мгновенно примчался и присел на корточки рядом, прильнув к телефону, как к источнику жизненно важной информации. Первые секунды они не разбирали ничего, кроме какого-то смазанного шума — прерывистое дыхание, шелест ткани, невнятное кряхтение. Потом послышался более звонкий звук — словно что-то упало на пол. И наконец... они услышали голос. Голос Джиена. Сдавленный, запыхавшийся, с явной нотой раздражения. — ...Подожди... Стой, остановись на секунду... Сердца Дэсона и Тэяна замерли. Они переглянулись с глазами, ставшими размером с блюдца. Это был не голос человека в беде. Это был голос... человека, который был очень и очень занят. И тут через помехи пробился другой голос. Низкий, бархатный, хриплый от напряжения. Голос, который Дэсон узнал бы из миллиона. — Что случилось? — спросил Сынхен. Его вопрос прозвучал не как испуг, а скорее как досадливое отвлечение. — Это... хм... Тэян, — ответил Джиен, и в его тоне сквозила странная смесь смущения и раздражения. — Звонит уже какое-то время. Последовала короткая пауза, и затем Джиен снова заговорил в трубку, его голос стал чуть чётче, но всё таким же неестественно напряжённым: — Да, Тэян, что-то срочное? Я... э-э... слегка занят. В трубке на долю секунды воцарилась тишина, а потом донёсся тихий, но отчётливый сдавленный стон — на этот раз явно принадлежавший Джиену. Этого было достаточно. Тэян и Дэсон сидели, вжавшись в стенки лифта, с абсолютно окаменевшими лицами. Тэян, не в силах вынести ещё секунду этого «прослушивания», с силой ткнул в экран, разрывая соединение. Гробовая тишина вернулась в лифт, но теперь она была наполнена не злобой, а абсолютным, всепоглощающим потрясением. Они сидели, не глядя друг на друга, их мозги отчаянно пытались перезагрузиться и осознать один простой факт: их друзья не решали свои проблемы с помощью кулаков. Они решали их... радикально иным способом. И судя по доносившимся звукам, решали очень... интенсивно. Кнопка «Вызов» погасла. Глухая, оглушительная тишина, в которой отдавалось лишь прерывистое дыхание Дэсона и нарастающий шум в ушах у Тэяна. Они сидели на холодном полу лифта, спины вжаты в стены, как два застигнутых врасплох преступника. Тэян первым нарушил молчание. Он медленно, будто в замедленной съёмке, опустил телефон на колени и уставился на тёмный экран. — Так, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Значит... не дерутся. Дэсон не ответил. Он сидел, обхватив голову руками, и его уши, торчащие сквозь пальцы, были ярко-алыми. Он пытался стереть из памяти звуки, которые только что слышал. Этот сдавленный стон Джиена. Этот низкий, хриплый голос Сынхена, прозвучавший не как угроза, а как... нечто совершенно иное. — Они... они... — Дэсон попытался подобрать слова, но словарный запас, обычно такой обширный, предательски опустел, оставив лишь обрывки и недоумение. — Да, — коротко бросил Тэян, всё ещё глядя в одну точку. — Они. Он рискнул взглянуть на Дэсона. Тот сидел, зарывшись лицом в колени, но по напряжённой спине и алым кончикам ушей было ясно — он не просто в шоке. Он в панике, замешанной на диком, животном смущении. — Дэсон, — тихо позвал Тэян. Тот лишь мотнул головой,отказываясь поднимать лицо. — Эй, — Тэян потянулся и нерешительно ткнул его пальцем в плечо. Контакт был краток, но Дэсон вздрогнул, будто его ударило током. — Всё... всё нормально. Ну, то есть... не нормально, но... они же живые здоровые.... И даже очень, блять, здоровые, если честно. Дэсон наконец поднял голову. Его лицо было бледным, глаза огромными и растерянными. — Но... он же... он...! — прошептал он, и в его глазах читалась настоящая когнитивная дисфункция. — Я видел! Как тот его уволок... Он плакал ! Тэян, сам того не ожидая, фыркнул. Звук вышел нервным и неуместным, но сдержать он его не смог. — Ну, видимо, Сынхен... нашёл способ его...? — сказал он, разводя руками. — я даже не знаю что добавить. Дэсон снова схватился за голову. —О боже, Хён... Мой бедный, невинный Хён... Что он с ним делает? — Дэсон, — Тэян посмотрел на него с внезапным проблеском понимания. — Ты действительно думаешь, что твой хен — невинная жертва? Ты слышал его голос? Он звучал так, будто... будто полностью контролировал ситуацию. Или, по крайней мере, активно в ней участвовал. Эта мысль, казалось, добила Дэсона окончательно. Он откинулся на стену и закатил глаза к потолку лифта, как мученик. — Я... я не могу это обработать. Мой мозг... он в синем экране. — Приветствуй в клубе, — мрачно пошутил Тэян. Он вздохнул и провёл рукой по лицу. Абсурдность ситуации накрывала их с новой силой. Они сидели тут, в застрявшем лифте, в состоянии, близком к кататонии, а их друзья в это самое время... — Значит, — Тэян начал медленно, собирая мысли по крупицам. — Всё, что было... эта «драка»... это была не драка. — Не драка, — кивнул Дэсон, всё ещё глядя в потолок. Они снова замолчали. Тишина была уже не гнетущей, а сюрреалистичной. Гнев, обида, страх — всё это испарилось, оставив после себя вакуум, заполненный лишь неловкостью и шоком. Тэян первым сломался под натиском абсурда. Сначала он просто фыркнул, потом сдавленно кашлянул, а потом его плечи затряслись, и из груди вырвался сдавленный, хриплый смешок. Он попытался его сдержать, прикрыв рот рукой, но было поздно. Дэсон уставился на него с немым укором, но через секунду его собственные губы предательски дёрнулись. Щёки налились румянцем, он сжал их руками, пытаясь сохранить серьёзность, но из горла вырвался странный, похожий на всхлип, звук. И понеслось. Они не смеялись громко. Это был тихий, почти истерический смех, смешанный с остатками шока и стыда. Они смеялись, сползая по стенам, давясь и хватая ртом воздух. Дэсон бил кулаком по полу, а Тэян, утирая слёзы, бормотал: — Говорит... «слегка занят»... Слегка! Блядь, Джиен! — А Хён... — Дэсон, задыхаясь, вытер лицо. — «Что случилось?»... Бляяяя... что случилось... Да так, ничего, просто личная жизнь рушится на глазах. Их смех постепенно стих, оставив после себя лёгкую дрожь в руках и странное ощущение пустоты. Они сидели на полу, больше не враги, не соперники, а просто два человека, пережившие коллективное потрясение. Дэсон вздохнул, уже скорее с облегчением, и посмотрел на Тэяна. По-настоящему посмотрел. Тот сидел, прислонившись к стене, его чёрные волосы растрёпались, ресницы были влажными от смеха. В тусклом свете он выглядел... другим. Не колючим и надменным, а уставшим и по-своему уязвимым. — Извини, — тихо сказал Дэсон. Тэян поднял на него взгляд. —За что? За то, что обозвал Джиена психом? Или за то, что устроил истерику? — За всё, — Дэсон махнул рукой, сметая невидимый сор. — Я... я не подумал. Просто увидел Хёна в таком состоянии и... снесло крышу. — Да я понял, — Тэян отвёл взгляд. — Я тоже... может, слишком рьяно его защищал. Просто знаю, каким он может быть идиотом, но... не монстром. Он замолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону: —И твоего Хёна, тоже, знаю не до конца. В лифте снова воцарилась тишина, но на этот раз она была тёплой, почти мирной. Напряжение ушло, сменившись странной, интимной усталостью. Они были заперты не только в лифте, но и в этом новом, шокирующем знании, которое навсегда изменило их восприятие друзей. Тэян потянулся и поднял телефон. —Ладно... — он вздохнул. — Наверное, стоит ещё раз вызвать этого слесаря. А то, пока мы тут ржали, они, возможно, уже... — он запнулся, не в силах подобрать приличное слово. — Закончили? — с наигранной серьёзностью предположил Дэсон. Тэян фыркнул и ткнул в экран,набирая номер аварийной службы. — Надеюсь, — пробормотал Дэсон, глядя на дверь лифта, за которой лежал теперь уже совершенно другой мир. — А то вдруг мы прервали что-то важное. Они переглянулись. И снова, против их воли, уголки губ поползли вверх. Лифт по-прежнему не двигался, но ощущение безысходности исчезло. Его сменило смутное, тревожное, но безумно интересное ожидание того, что они увидят, когда эти двери наконец откроются. Отзвуки истерического смеха постепенно стихли, оставив после себя лёгкую, почти невесомую пустоту. Тишина в лифте снова сгустилась, но теперь она была другой — не враждебной, а задумчивой, полной невысказанных мыслей. Тэян, всё ещё сидя на полу и обхватив колени, уставился в тёмный экран своего телефона. Его палец водил по гладкой поверхности, будто ища ответа. — Знаешь, — его голос прозвучал тихо, нарушая тишину, и был таким хрупким, что Дэсон невольно повернулся к нему. — Когда я впервые увидел тебя... не в кафе, а раньше, в университете... ты шёл с Хёном, что-то ему горячо доказывал, размахивал руками. Он замолчал, смущённо покусывая губу. —Я тогда почему-то... засмотрелся. Ты был такой... яркий. Как метеор. И после... в том кафе, когда всё случилось... Мне было так противно и гадко от себя, потому что я смотрел на тебя, а ты смотрел только на него. И я ревновал. К Сынхену. Глупо, да? — он горько усмехнулся, так и не поднимая глаз. — Я до сих пор не понимаю, что это было. Просто... какая-то тянущая боль здесь. — Он ткнул себя в грудь. Признание повисло в воздухе, густое и откровенное. Дэсон не дышал, слушая. Его собственное сердце забилось чаще, откликаясь на эту внезапную уязвимость. Минуту длилось молчание. Дэсон переваривал услышанное, чувствуя, как в нем шевелится что-то тёплое и щемящее. — А я... — наконец тихо начал он, и его голос был непривычно кротким. — Я поначалу относился к тебе с опаской. Ты казался таким колючим, закрытым. А после того кафе... после того, как Хён нас там... отчитал... — он с лёгкой неловкостью помял затылок. — Я как-то проникся. Понял, что ты не такой, каким кажешься. И мне... мне очень жаль, что я тогда набросился на тебя с обвинениями. По-настоящему жаль. Я понимаю, что поступил ужасно. Он сделал паузу, глотнув воздух. —И после этого... ты несколько дней не попадался мне на глаза в коридорах. Я... я очень волновался. Искал тебя взглядом. Тэян медленно поднял на него глаза. В тусклом свете они казались огромными и блестящими. В них читалось недоумение, остатки старой боли и какая-то новая, робкая надежда. — Правда? — прошептал Тэян. — Волновался? — Правда, — ответил Дэсон, и его голос был всего лишь дыханием. ...Тишина после их признаний была густой и сладкой, как мёд. Слова «я засматривался», «я ревновал», «я волновался» висели в воздухе, переплетаясь и создавая новую, хрупкую реальность. Они стояли, не двигаясь, и расстояние в пару шагов вдруг показалось им целой пропастью, которую одновременно страшно и отчаянно хотелось преодолеть. Дэсон смотрел на Тэяна, и видел не колючего соперника, а того самого парня с упрямым подбородком и тенью ресниц на щеках. Того, чей смех он невольно вспомнил минуту назад. Его сердце стучало где-то в горле, громко и навязчиво. Тэян, в свою очередь, видел не истеричного Дэсона, а того самого «метеора» — яркого, безудержного, чьё присутствие заряжало пространство напряжением ещё с той первой встречи. Его собственные пальцы слегка дрожали. Их взгляды встретились, зацепились, и что-то в них щёлкнуло. Это было молчаливое, всепоглощающее согласие. Медленно, будто движимые одной волной, они начали сокращать дистанцию. Тэян сделал маленький, неуверенный шаг. Его кроссовок скрипнул по полу, и этот звук показался оглушительным. Дэсон не отступил. Напротив, его собственная рука приподнялась — неуверенно, почти неосознанно, — словно желая коснуться Тэяна, чтобы убедиться, что это не сон. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Теперь Тэян видел каждую ресницу Дэсона, легкое дрожание его ноздрей, влажный блеск его растерянных глаз. Он чувствовал тепло, исходящее от его тела, и смешанный запах его одежды и чего-то неуловимо своего. Дэсон, в свою очередь, видел, как тень от ресниц Тэяна ложится на его скулы, как его взгляд теряет резкость, становится томным и тяжёлым. Он почувствовал, как веки сами собой начинают смыкаться, подчиняясь древнему инстинкту. Его голова наклонилась вправо, в то время как Тэян бессознательно склонился влево. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое. Тэян почувствовал легкое дуновение воздуха от губ Дэсона на своих. До поцелуя оставалось меньше секунды, лишь миг, тончайшая плёнка воздуха... Как вдруг... Мир взорвался звуком и движением. Лифт с оглушительным, душераздирающим скрежетом дёрнулся. Пол кабины задрожал у них под ногами. Они отпрянули друг от друга с силой двух одноимённых магнитов. Тэян отлетел к своей стене, ударившись плечом, Дэсон отшатнулся к противоположной, едва удержавшись на ногах. Их глаза, секунду назад полные томления, были дико раскрыты и полны чистого, животного испуга. И тут же, будто насмехаясь, яркий белый свет с потолка залил кабину, безжалостно высвечивая всё: их перекошенные от стыда и шока лица, алые, будто обожжённые щёки, запавшие виски и учащённо вздымающуюся грудь. Тэян резко отвернулся, уставившись в металлическую стенку, но видел в её тусклом отражении своё собственное смущённое лицо. Он с силой провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть не только краску стыда, но и самое память о том, что его губы были в миллиметре от губ Дэсона. Его уши горели так, будто их поднесли к раскалённой плите. Дэсон, в свою очередь, уставился на панель с кнопками, делая вид, что изучает цифры с невероятным интересом. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. В ушах стоял оглушительный звон, в котором тонул гул двигателя. Он сжал кулаки, пытаясь остановить дрожь в пальцах. «Что, чёрт возьми, это было? Я сейчас был готов его поцеловать? Его?» — пронеслось в голове у Тэяна вихрем паники и смущения. «Он... он почти... а я... мы чуть не... о боже...» — в панике думал Дэсон, чувствуя, как горит всё его лицо. Когда двери наконец разъехались с тихим, безразличным шипением, они вышли в коридор почти одновременно, но между ними снова лежала невидимая стена. Не стена вражды, а стена оглушительного, всепоглощающего стыда и осознания того, на какую грань они только что ступили и с какой скоростью были отброшены назад. — Так что... — голос Тэяна прозвучал хрипло и неестественно громко. Он прокашлялся, всё ещё не в силах поднять взгляд на Дэсона. — Найдём их? Дэсон кивнул, краем глаза отмечая, как свет падает на ресницы Тэяна. —Найдём. Только, чёрт... дадим им ещё пять минут. А то неловко как-то прерывать... переговоры. Дэсон лишь кивнул, сжав губы в тонкую ниточку. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст дрожь в голосе. Они пошли по коридору, и каждый их шаг отдавался гулким эхом в пустоте, оставшейся между ними — пустоте, которая была теперь наполнена не тишиной, а громким, невысказанным вопросом. Они шли по длинному пустынному коридору, и каждый их шаг гулко отдавался в звенящей тишине. Стыд и напряжение витали между ними почти осязаемой пеленой. Они украдкой поглядывали друг на друга и тут же отводили глаза, стоишь их взглядам случайно встретиться. Тэян, набравшись смелости, прокашлялся. Его голос прозвучал хрипло и неуверенно, нарушая гнетущее молчание. —Дэсон... —Да? — тот откликнулся мгновенно, будто только и ждал этого. Тэян замялся, подбирая слова, уставившись в пол. —Там... в лифте... — он сглотнул. — Мне... мне не показалось? Мы же... мы ведь... — Собирались сделать что-то очень глупое? — тихо закончил за него Дэсон, тоже не глядя на него. Тэян кивнул, хотя Дэсон, возможно, и не видел этого. —Да. Именно. Это... это было бы глупо? Дэсон на секунду задумался, его шаги замедлились. —Не знаю, — честно признался он. — Я не думал. Я просто... чувствовал. А ты? Ты... хотел этого? Вопрос повис в воздухе, прямой и беззащитный. Тэян остановился, заставив Дэсона остановиться рядом. Он наконец поднял на него взгляд — растерянный, испуганный, но честный. —Да, — выдохнул он. — В тот момент... да. А теперь я не понимаю, что это значит. Для нас. Для всего этого. — Он беспомощно провел рукой по воздуху, обозначая сложность их ситуации. Дэсон посмотрел на него, и его собственное смятение будто поутихло, увидев отраженное в глазах Тэяна. —Я тоже не понимаю, — тихо сказал он. — Все эти дни... эта злость на тебя... она была какой-то странной. Слишком личной. Как будто ты должен был смотреть только на меня, а ты смотрел на Джиена. И сегодня, когда я орал... мне было не всё равно, что ты думаешь. Тэян слушал, широко раскрыв глаза. Эти слова находили в нем жгучий отклик. —А для меня... — он начал медленно, — ты был как яркая вспышка, на которую больно смотреть, но от которой невозможно отвести взгляд. И когда ты игнорировал меня... это было как лишить меня этого света. Противно и больно. Они снова замолчали, но на этот раз молчание было не неловким, а осмысляющим. Они стояли после коридора, два заблудившихся корабля, нашедшие наконец друг друга в тумане. — И что нам теперь со всем этим делать? — прошептал Тэян, и в его голосе слышалась не только тревога, но и робкая надежда. Дэсон неуверенно пожал плечами, и на его губах дрогнула крошечная, смущенная улыбка. —Не знаю. Может... может, не бежать от этого? Может, просто... посмотреть, что будет? Без криков и обвинений. — Он посмотрел на Тэяна с вопросом в глазах. Тэян задержал дыхание, а затем медленно, очень медленно кивнул. —Да, — согласился он. — Можно просто... посмотреть. Он осторожно, почти невесомо, протянул руку и кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Дэсона. Это было нежное, вопросительное прикосновение. Дэсон вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Наоборот, он развернул ладонь и позволил их пальцам сплестись в неуверенном, но твердом замке. Их руки были теплыми, немного влажными от волнения, и это простое соединение ощущалось как нечто невероятно значимое. — Ладно, — выдохнул Дэсон, и его голос снова обрёл немного прежней уверенности, но теперь она была мягкой, обволакивающей. — Тогда сначала найдем наших «переговорщиков». А потом... потом посмотрим. — А потом посмотрим, — тихо повторил Тэян, слегка сжимая его пальцы. Они шли, не разжимая рук. Их соединённые ладони казались единственной точкой опоры в мире, который внезапно перевернулся с ног на голову. Прикосновение было одновременно и самым естественным, и самым невероятным событием за весь вечер. Пальцы Тэяна слегка сжали пальцы Дэсона, проверяя, не мираж ли это. В ответ он почувствовал лёгкое, ответное давление. — Ты... не передумал? — тихо спросил Тэян, глядя прямо перед собой на уходящий вдаль коридор. Ему казалось, что если он посмотрит на Дэсона, то увидит в его глазах насмешку или сожаление. — Нет, — так же тихо ответил Дэсон. Его большой палец невольно провёл по костяшкам Тэяна. Этот жест был таким нежным, таким несвойственным Дэсону, что у Тэяна перехватило дыхание. — Просто... странно. Я обычно не... держу за руку парней, которых ещё час назад готов был придушить. Тэян фыркнул, и в этом звуке снова послышалась та самая, почти забытая лёгкость. —А я обычно не признаюсь в ревности тем, кого собирался ненавидеть всю жизнь. Похоже, этот вечер полон сюрпризов. Они дошли до двери в комнату Сынхена и замерли. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Дэсон мгновенно узнал низкий, бархатный тембр Сынхена, но теперь в нём не было ни ледяной сдержанности, ни досады. Он звучал… умиротворённо. Почти нежно. — Наши «воюющие стороны», — шепотом констатировал Тэян, останавливаясь. Они переглянулись. В их глазах читалась одна и та же мысль: а стоит ли сейчас вмешиваться? Весь их гнев и страх за друзей растворился, уступив место пониманию и смущённому любопытству. Те звуки из телефона, которые час назад повергли их в шок, теперь окрасились совсем иным смыслом. В этот момент из-за двери послышался смех Джиена — не истеричный, не злой, а счастливый, расслабленный, немного смущённый. И тихий, ровный ответ Сынхена, который, казалось, был обращён не в пустоту, а прямо в него. Дэсон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди, но это уже не была паника. Это было щемящее, тёплое чувство облегчения. Его Хён был в порядке. Больше чем в порядке. Он посмотрел на Тэяна и увидел, что тот улыбается — по-настоящему, без тени прежней колючести. Улыбка доходила до его глаз, делая их мягкими и тёплыми. Они постояли ещё мгновение, слушая тихий гул голосов, и затем по негласному согласию развернулись и пошли обратно. Тянуть за руку друг друга и врываться в такой момент было бы верхом бестактности. Отойдя на безопасное расстояние, они снова остановились. Руки всё ещё были сплетены. — Значит… — начал Дэсон, глядя на их соединённые ладони. — Пока они там… налаживают отношения… что будем делать мы? Тэян посмотрел на него, и в его глазах плескалась смесь страха и надежды. —Мы? — он сделал паузу. — Мы можем… просто посидеть где-нибудь… Поговорить. Дэсон рассмеялся. Звонко и легко, как не смеялся уже очень давно. —Да, — согласился он. — Это звучит… идеально. Их пальцы снова переплелись, уже увереннее. Они повернулись и пошли прочь от двери, за которой рождалось чьё-то новое счастье, по направлению к своему собственному, такому же хрупкому и новому, но уже не такому пугающему. Они шли, и тишина между ними была уже не неловкой, а наполненной тихим обещанием начала. После того дня всё изменилось. Университетский коридор, бывший когда-то ареной для скрытых взглядов и невысказанных обид, теперь напоминал сцену для двух совершенно разных, но одинаково откровенных спектаклей. С одной стороны — Джиен и Сынхен. Каждую перемену, каждый обеденный перерыв Джиен прилипал к Сынхену, как репей. Он вешался на него сзади, обнимая за талию и утыкаясь носом в шею. Шептал что-то, от чего невозмутимый Сынхен лишь покачивал головой, но в уголках его губ таилась крошечная, смиренная улыбка. Да и он тоже не отставал в миловании. Джиен обсыпал его поцелуями. Быстрыми, как пулемётная очередь, в щёку, в висок, в уголок губ. Сынхен терпел это с видом мученика, но его рука всегда лежала на бедре Джиена, крепко и властно, не позволяя ему отдалиться ни на сантиметр. А уж когда они садились за столик в столовой... Это было зрелище. Джиен с упоением кормил Сынхена с вилочки, а тот, сохраняя царственную осанку, принимал угощение, и после каждого кусочка они неизменно сливались в коротком, звучном поцелуе. Чмок. Следующий кусочек. Чмок. Именно в такие моменты из противоположного угла кафе на них бросали косые взгляды Дэсон и Тэян. Их отношения развивались иначе — медленнее, тише, без театральных жестов. Они сидели рядом, их колени соприкасались под столом, а пальцы были сплетены на коленях у Тэяна. Они разговаривали, спорили, смеялись, но их взгляды то и дело непроизвольно скользили в сторону шумной пары. — Опять, — тихо фыркал Теян, наблюдая, как Джиен пытается скормить Сынхену кусок торта, а тот, в итоге, сам берёт вилку и кормит Джиена, глядя на него с бездной нежности в обычно холодных глазах. Дэсон лишь сжимал его пальцы в ответ, пряча улыбку. —А ты что, ревнуешь? Хочешь, чтобы я тоже тебя с ложечки кормил? — Умрёшь в страшных муках, если попробуешь, — бормотал Теян, но щеки его слегка розовели. Их собственные поцелуи были другими. Не демонстративными «чмоками», а тихими, украдкой взятыми паузами. В пустом классе после уроков, в тени книжных стеллажей в библиотеке, на скамейке в университетском саду. Дэсон притягивал Тэяна за руку, тот поворачивался к нему, и на секунду мир сужался до точки соприкосновения губ. Это были нежные, вопросительные прикосновения, полные невысказанных слов и неугасшего удивления от того, что это происходит с ними. У обоих пар было лишь одно молчаливое согласие, что у каждого счастье — своё.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!