Вернутся к фанфику

13. Его ход — Моё торжество

2 ноября 2026, 13:40

𒐤

...Ничего не происходит, кроме того, что Сэйнт просто неторопливо достигает своего пика. А Шин стоит на коленях и умирает от желания, безмолвно умоляя сделать шаг. Соверши уже что-то дикое и безрассудное, чтобы это наконец закончилось, чтобы я наконец мог быть доволен собой! — Шин... Внутри вспыхивает что-то белое и острое — будто все нервы разом оголились. Жар рванул снизу вверх, тело словно прошибло током. На секунду мир сузился до одного только голоса Сэйнта, и Шин почувствовал, как его буквально выворачивает наизнанку от желания и предвкушения. — Шин... Стой... Стой? Стой?! После всего, что он испытал? Сэйнт наконец говорит, но просит просто остановиться? И это всё, что он заслужил? Да что за сволочь!!! Шин медленно отстраняется, прилагая все усилия. Но ещё больше усилий сейчас нужно, чтобы не разозлиться раньше времени. Возможно, это... не конец. Рука Сэйнта ложится на его руку, которая уже болела от силы, с которой цеплялась за чужую ногу. Он помогает ему встать. И Шин поднимается на дрожащих ногах, упираясь в стенку, всё ещё надеясь, что его подхватят и прижмут к себе, надеется на прикосновения и ещё больше жара, в котором он окончательно сойдёт с ума. Звук застёгивающейся молнии. Шорох. Слабое очертание пальцев, скользящих по белой ткани, за которой скрывается кожа. Пустота. Да пошёл бы он на хуй. Он и всё, что Шин здесь вытворял последние... неважно сколько минут! Дохуя! Он сжимает челюсть, ощущая себя слегка жалким и ничтожным в этом душном пространстве. Отвергнутым. Всё тело ноет, все внутренности подобны раскалённому железу. Отчаянно пошлые мысли тлеют, не желая покидать голову даже сейчас. Шин тихо выдыхает и сглатывает, возвращая себе самообладание и контроль над дрожащим телом. Его рука ложится на дверцу шкафа и тихо открывает её без усилий. Ступает на пол, не смотря на Сэйнта, когда слабый свет проникает внутрь. На улице уже достаточно стемнело, чтобы Шину не пришлось проклинать солнце за ещё одну боль — в глазах. Он торопится подняться повыше. Как можно дальше от того, что он позволил себе натворить. Или от того, что так и не сбылось.

𒐤

Выйдя на крышу, он глубоко вдыхает. Лёгкие наполняются прохладой, и голова кружится сильнее. Шин упирается руками в бока, сжимает пальцы на животе, слегка сгибаясь, будто это поможет подавить огонь в его теле. Внутри всё ещё слишком горячо. Там нет ни злости, ни стыда, но что-то неприятное и тянущее: смесь обиды, тихого негодования и растерянности. Он не понимает, куда теперь девать всё, что только что кипело в нём. Желание никуда не делось — просто резко осталось без выхода, и теперь тяжёлым комом лежит где-то под рёбрами вместе с усталостью и болью. Он не слышит, когда Сэйнт и учитель Сун поднимаются к нему, чуть вздрагивает, когда они оказались уже совсем близко. Шин угрюмо молчит, смотря в пол, всё ещё стараясь держать равновесие. Тишина затягивается. — Мы долго в молчанку играть будем? — спокойно спрашивает Кхун'Сун, видя, что состояние парней теперь хуже, а с мёртвой точки сдвинулись едва ли. — У меня скоро закончатся идеи, как вас помирить. Сэйнт смотрит на него с лёгким недоумением. — Так Вы делали всё это, чтобы помочь нам помириться? Шин поднимает хмурый взгляд, не веря, что этот идиот и правда не осознавал, почему они на самом деле здесь. — Не слишком ли странные у Вас методы? — Возможно. Но и отношения ваши весьма уникальные. Парни невольно пересекаются неоднозначными взглядами. Сэйнт смотрит иначе. Ладно, он в принципе наконец смотрит на него дольше секунды. Осторожно, даже настороженно, будто он сам ещё не решил, можно ли ему вообще это делать. И Шин не может отвести своих усталых глаз. Весь день он ждал именно этого — долгого, настоящего зрительного контакта, того самого, что раньше случался легко и часто, без применения силы и требований. Теперь даже несколько секунд ощущаются как глоток воздуха. Снаружи он остаётся прежним: мрачный, вымотанный, лицо непроницаемое, а по коже бегут мелкие мурашки, в груди тяжелеет и одновременно с этим медленно разворачивается странное облегчение, смешанное с голодом, который только громче завыл. Но Сэйнт первым отпускает взгляд и отводит глаза. И в ту же секунду внутри у Шина вспыхивает раздражение. Да, наверное, даже слепой заметил бы: между этими двумя существует нечто уникальное, что невозможно спутать с обычной дружбой или мимолётным притяжением. Эта связь осязаемая и живая, совсем не похожая на всё остальное в этом мире. Словно невидимая нить обвита вокруг их запястий и натянута так туго, что воздух вокруг начинает дрожать. И когда парни отстраняются, нить не рвётся, а только истончается до режущей лески. Она начинает стягивать их руки до крови, заставляя ощущать постоянное жжение, и чем сильнее они отдаляются друг от друга, тем невыносимее становится боль. И в попытках найти облегчение, которого не будет, всё тело превращается в сплошную пульсирующую тоску, что давит на грудную клетку и позволяет лёгким функционировать ровно настолько, чтобы оболочки просто продолжали существовать. Навсегда оставаться в этой вечной нужде, желании и глупо надеяться, что когда-нибудь станет легче. Эта надежда никогда не исчезнет, как и нить, которая не даёт забыть: на другом конце есть кто-то. И там всегда один и тот же человек. У Шина есть Сэйнт. У Сэйнта есть Шин. Это написано на их сердцах звёздной пылью. Они частицы из разных уголков Вселенной, которым суждено было быть вместе ещё до образования Млечного Пути. Их разлука — это бедствие космического масштаба, и для всех, кто оказывается в его эпицентре, воздух тяжелеет, вокруг сгущаются грозовые тучи, а пространство и свет в нём искривляются. Это затмение, которому лучше оставаться лишь временным явлением. Учитель Сун продолжает: — Значит, нужно использовать уникальные способы примирения. Если между вами так ничего и не изменилось... то я дам вам ещё время на подумать. И после этих слов направляется к выходу размеренными шагами, оставляя парней в растерянности позади. Они снова сталкиваются взглядами. Сэйнт опускает глаза через секунду. Это невыносимо. Неужели зрительные контакты теперь каждый раз придётся получать только силой? Иди на хуй, Тамнитит. Скрип и громкий звук у выхода привлекают внимание, что заставляет их наконец сдвинуться с места. — Эй? Он запирает дверь? Шин бросается к роллетным воротам, опускается к ручкам, пару раз пытается поднять металлическую дверь — никаких движений. Он врезал по ней ладонью так, что пыль взметнулась в воздух, а в ударе уже не осталось ничего, кроме чистого негодования. — Чёрт, серьёзно? — Сэйнт присаживается и пытается поднять дверь снова, дёргает сильнее. Естественно, не добивается результатов. — Проклятье! Он сумасшедший? Уже совсем темно... Янтарные глаза темнеют. И они тихо выжигают в нём дыру, улавливая в его напряжённой позе, в голосе и взгляде явное желание оказаться где угодно, только не здесь и не наедине с ним. — Позвони своей подружке, пусть откроет дверь, — бросает Шин, сунув руки в карманы. Это уже скорее способ просто задеть Сэйнта, чтобы ему стало хоть примерно настолько же неприятно. Ревность даже не на втором плане, сейчас это просто злобная потребность сделать больно в ответ. А ещё — убедиться, что Сэйнту не всё равно. Тот не реагирует на колкость тем же, но меняется в лице — прикрыл глаза на пару мгновений, прикусив внутреннюю сторону щеки, и как можно спокойнее выдохнул. Затем перевёл взгляд на Шина. Смотрит тяжело и устало, а где-то на дне зрачков тлеет горькая сдержанность. Будто удар всё-таки дошёл. И он всё ещё смотрит. Прямо в янтарные глаза. Без принуждения, дольше секунды. Дольше пяти секунд. Шин сглатывает. Затем взгляд Сэйнта едва уловимо мрачнеет и как-то неторопливо скользит куда-то за спину парня. Задерживается там на некоторое время, что заставляет Шина напрячься и тоже медленно чуть повернуть голову. Там только железная ограда. Просто старая, чуть ржавая сетка. Просто сетка... Ох. Осознание приходит вместе с флешбэками. Тьма и прохлада. Низкий звон металла. Страх, дрожь и слепое желание. Запястья Сэйнта в его руках, прижатые к такой же блядской сетке. Шин буквально слышит этот скрип. Дыхание Сэйнта. И его горячий рот. По телу бегут мурашки. Он косится на парня осторожно. Шин, блядь, уверен, что он думает сейчас о том же. Жар поднимается по шее к ушам — стыд, растерянность, но сильнее этого — густой, тяжёлый огонь, который тут же начинает расползаться ниже живота. Он чувствует, как тело отзывается против воли, и от этого становится только злее. Его возбуждение сейчас неуместно, абсолютно бесполезно. Сэйнт всё равно ничего с этим не сделает — урок уже усвоен. Но именно он виноват в том, что желание снова разгорелось. И эти скачки от ненависти до эрекции за весь день его уже доканали. Шин раздражённо выдыхает, толкает парня плечом и проходит мимо, дальше по крыше. Хрена с два он снова будет инициатором. Достаёт из кармана сигареты, прикуривает дрожащей рукой (какого чёрта у него вообще так сильно дрожат руки?). Бесится от этого ещё сильнее, поэтому первая затяжка была уже на грани нервного срыва. К нему медленно приближаются размеренные шаги. Сердце бьётся сильнее, мешая лёгким выполнять свою ёбаную работу. Присутствие Сэйнта и его взгляд ощущается всем телом, плечи невольно напрягаются. Парень молча стоит позади несколько секунд, и за это время Шин успевает почувствовать слишком многое. Как всё его раздражение медленно переплавляется во что-то более жуткое. Внутри становится тихо, кожу покалывает, и он думает только о том, как близко сейчас чужое тепло и как легко было бы просто откинуться назад — прямо в него. — Ты не взял с собой телефон, — прерывает молчание Сэйнт. — Но взял сигареты? Шин вздыхает. — Отвали. Парень подходит ближе. Его рука выхватывает сигарету, когда она едва снова касается губ, становится впереди так, что весь вид скрывается за его плечами. — Прекращай уже это дело, — серьёзно произносит он. — Хочешь занять мой рот чем-то другим? Подавшись немного вперёд, он пялится прямо в чёрные глаза, не сдерживая нарастающий гнев. Тамнитит смотрит на него долго. Пауза тянется, становится вязкой, звенящей. Его взгляд тяжело падает на губы, затем на шею. Шин не двигается. Только поверхностно дышит, чувствуя, как внутри нарастает тревога. С трудом сглатывает. Взгляд напротив медленно меняется. Становится темнее, кажется опаснее. Сэйнт прикусывает внутреннюю сторону щеки, чуть приоткрывает рот. Потом делает маленький шаг вперёд. Сердце Шина подпрыгивает куда-то вверх. Он вздрагивает и сам не понимает, зачем отстраняется. Дыхание сбивается. Сэйнт замирает, медленно опускает глаза вниз, к ногам, словно что-то подмечая, и поднимает их снова — уже тяжелее, цепче. Затем снова шагает вперёд. Шин пятится. Он действительно не знает, почему. Ему не страшно, но тело отступает, будто надвигается шторм, пока глаза продолжают смотреть прямо в чёрные бездны напротив. Теперь, когда Сэйнт наконец смотрит на него, Шин бессознательно упивается каждым мгновением. Пьёт жадно, глубоко, будто пытается набрать как можно больше, пока вновь не останется без воды. Глаза напротив — единственный источник, и он не может позволить себе моргнуть. Каждое движение Сэйнта ощущается физически — как давление и жар, как неизбежность. Внутри всё сжимается и разгорается одновременно, сладко пульсирует. Он отступает, пока спина не врезается в гору сваленных столов. Снова коротко вздрагивает, воздух резко вырывается из лёгких. Парень выглядит так, словно деваться больше некуда, загнанным в угол. — Что с тобой? — голос Сэйнта звучит ровно, притягательно. Шин не отвечает, не отводит глаз, не делает ни единого движения, но всё тело напрягается, дыхание учащается. Он боится моргнуть, боится разрушить этот момент, и поэтому просто замер, позволяя взгляду говорить вместо него всё, что не может сказать вслух. Сэйнт наклоняется ближе. Воздух между ними мгновенно становится горячим. Шин чувствует, как всё внутри сжимается в тугой, вибрирующий комок. Колени слегка подкашиваются, мурашки бегут от затылка вниз по позвоночнику. Инстинктивно отстраняясь, он лишь сильнее вдавливается спиной в холодное железо. Остаётся только смотреть снизу вверх, тяжело дыша и чувствуя, как мелкая дрожь охватывает всё тело, а желание снова поднимается волной, острой и беспощадной. — Выглядишь невинно, а в голове носишь такие развратные мысли, — наклоняется Сэйнт ещё ближе, взгляд его падает на губы. — Ты ведь делал далеко не всё, что хотелось. Шин с трудом сглатывает, голос слегка дрожит: — Если всё знаешь, так почему сам ни хрена не сделал? — Почему ты просто не приказал мне? — Мне не нужно... так, — тихо заканчивает он, ощущая внезапно нахлынувшую слабость. Сэйнт вновь встречается с ним взглядом. — Тогда просто извинись. Можно и не на коленях. — Катись к чёрту, Сэйнт, — грубо отвечает он. — Ты не этого хочешь. Напряжение между ними почти электрическое, настолько живое, что им можно было бы напитать весь город: зажечь все фонари, разогнать поезда, заставить дрожать стёкла в домах. Оно трещит в воздухе, собирается в тучи над их головами и ждёт только одной искры, чтобы разразиться. — Чего я хочу, по-твоему? Парень сканирует янтарные глаза, и Шину уже кажется, что он и правда способен читать каждую мысль, что в них отражается. — Того же, что и я. — Тогда к чему было это ебаное представление? — Ты мог закончить его всего одним словом. Шин коротко выдохнул, почти усмехаясь. — Вполне достаточно и того, что было в шкафу. Сэйнт неторопливо поднимает руку, опираясь на хлам позади, и уже почти прижимается к парню, наклоняясь к его уху. Произносит тихо: — Ты совсем не умеешь извиняться, Наруэбет Иттиват... На мгновение мир пошатнулся, Шин прикрыл глаза, стараясь вернуть способность дышать. — Мне не за что извиняться. — Но я без ума от того, что ты творишь, — выдохнул Сэйнт. — Просил бы ты остановиться, будь это так? — Не думай, что это было легко, Шин... Ни одна секунда этого дня не была простой. Чёрт, я мысленно трахнул тебя на каждом из этих столов. Ох. Как это похоже на... победу. Шин медленно ухмыляется уголком губ, сначала едва заметно, потом всё шире, самодовольно, с настоящей, тёмной радостью. Внутри разливается горячее удовлетворение. — Почему ты просто не взял меня? — тон стал ниже, игривее. Сэйнт протягивает руку куда-то дальше, немного отстранившись, и не торопясь придвигает второй стол ближе. Затем вновь возвращается к взаимному пожиранию глазами, в которых было уже слишком много тёмного, голодного желания. Янтарь словно искрился мелкими бенгальскими огоньками, отражаясь в бархатных объятиях ночи напротив. — Не то место, Шин, — ещё ниже отвечает он. — Разве ты не достоин чего-то лучше, чем пыльная кладовка и шкаф? — Не хочешь прикасаться ко мне, когда я грязный? — Я ведь о тебе забочусь, — голос спокойный, взгляд пронзительный. Из груди вырвался короткий, колючий смешок. — Не в тех случаях свою блядскую заботу проявляешь. — У меня нет защиты. — Да, точно... теперь незачем таскать с собой презервативы. Пита ведь больше не даст. Он роняет эти слова низко, с игривым вызовом на губах. Будто нарочно кладёт свою шахматную фигуру прямо под удар, открывая широкую дорогу к победе. Даёт надежду противнику, вселяет уверенность, что всё в его руках. Но внутри Шин спокоен, ведь знает: доска всё ещё принадлежит ему. Каждая жертва — лишь часть более глубокой тактики. Он не проигрывает, он заманивает. Сэйнт меняется в лице за долю секунды, словно осыпался последний слой сдержанности. Взгляд стал знакомо тяжёлым, хищным — в нём больше нет ни безмятежности, ни осторожности, только опасное желание, которое наконец вырвалось наружу. Одним уверенным движением он сбрасывает в сторону парту, что лежала поверх другой. Глухой звук падения резко бьёт по нервам и отзывается внутри дрожью. Свободного пространства за спиной становится больше, и Шин теряет опору. Тамнитит настойчиво подаётся вперёд, и он откидывается, падая локтями на пыльное дерево. Над ним уже нависает тёмная фигура, закрывая собой остатки света. Внутри всё взрывается, будто в самый центр груди рухнула целая звёздная система, и теперь осколки раскалённого света разлетаются по венам, сжигая всё на своём пути. Следом поднимается волна такого острого, такого долгожданного возбуждения, что перед глазами темнеет. Жар разливается мгновенно, нестерпимо, до боли внизу живота. Сэйнт между его ног, прижимается плотно и горячо, большие ладони сжимаются на его талии, голодный взгляд прикован к губам. Ничего охереннее этого Шин сейчас и представить не мог. В голове в принципе ни единой мысли с тех пор, как тело безвольно понеслось назад. Только парень перед ним и ощущение, будто каждая клетка в нём кричит его имя, требуя продолжения. Сэйнт медленно наклоняется, и состояние опьянения наступает совсем не из-за того, о чём люди обычно говорят. Весь этот день — от часов молчания и отстранённости до стонов в тёмном пространстве — всё это теперь вспыхивает одной яркой, неконтролируемой искрой. Чужая рука уверенно поднимается к его груди, пальцы скользят по чёрной футболке так, словно тело под ней принадлежит им. Шин не станет с этим спорить, не станет возмущённо спрашивать, что Тамнитит себе вообще позволяет — даже его дыхание сейчас принадлежит парню, который словно просочился из самых ошеломляющих снов. Он лишается рассудка, наблюдая за тем, как чёрные глаза полностью сосредоточены на нём, как его тело полностью завладело их вниманием, как они медленно поднимаются от живота к шее, задерживаясь на любимой отметинке, затем — прямо в тёмный мёд. Взгляды сцепились, и Шин потерял способность дышать на несколько мгновений. Сэйнт наклоняется ещё ниже, не спеша спускаясь ладонью по боку, сжимает бедро и прислоняется к твёрдости в штанах так плотно, что Шину хочется заскулить от этого давления. — Я никогда ни с кем не был даже в мыслях. Там только ты, Шин. Всегда лишь один ты. Из груди резко вырывается воздух, словно тот физически получил удар. — Чёртов Сэйнт... я и правда ненавижу тебя, — обессиленно произносит он. — Ненавижу то, что ты со мной делаешь. Тамнитит склоняется так низко, что почти касается его щеки губами. — Ты будешь ревновать меня к пустому месту, если я задержу на нём взгляд чуть дольше, чем нужно. Его пальцы оттягивают ткань штанов на поясе, издевательски, а затем опускают молнию вниз самым медленным образом. — Не завышай свою значимость, — тяжело дышит Шин, невольно закрывая глаза. — Просто не хочу отдавать кому-то свою игрушку. Сэйнт окончательно расстёгивает его брюки одним уверенным движением и запускает ладонь внутрь, не забираясь под бельё — обхватывает твёрдую плоть прямо через тонкую ткань. Пальцы сжимаются плотно, и Шин выдаёт громкий, сорванный стон, даже не думая скрывать, насколько ему хорошо. Парень мягко целует его в шею, прямо под ухом, спрашивает почти шёпотом, игнорируя сказанное: — Я так сильно тебе нравлюсь? Настолько, что готов стоять на коленях? — Закрой пасть, уёбок, — прозвучало ещё тише. Сэйнт медленно двигает рукой. Большой палец проводит круги по влажной головке через ткань. Ноги Шина дрожат, из него бесконтрольно рвутся жалобные постанывания. — Ты специально ругаешься, зная, что меня это заводит, а? — почти яростно шипит он. Ладонь безжалостно скользит вниз до основания и снова вверх, сжимая сильнее головку. Шин судорожно выдыхает, кусая нижнюю губу. — Ты ебанутый на голову... Ещё один блаженный стон вырывается из глубин, когда Сэйнт влажно целует в шею ниже, одновременно с этим ускоряя движение руки. — И почему твои маты всегда звучат как комплименты? Он обжигает кожу своим тяжёлым дыханием, поцелуев становится больше, скольжение ладони — быстрее. Шин дышит громко, рвано, пальцы впиваются в край стола. Напряжение нарастает слишком быстро — всё тело каменеет, бёдра сами подаются навстречу, стоны стали отчаянными. Тело требовало разрядки целую вечность... он уже почти на самом краю, когда Тамнитит вдруг останавливается. Шин издаёт сдавленный звук, полный негодования. Он с трудом открывает глаза и фокусируется на том, кто выглядит сейчас так, словно открыл для себя новую гениальную тактику. — Хочешь что-то сказать? Может, извиниться? Брови Шина медленно сдвигаются, он недовольно смотрит на лицо парня сквозь туман. — Не дождёшься. Сэйнт лишь слегка усмехается и снова начинает двигать рукой — теперь чуть быстрее, жёстче, от чего ноги на его бёдрах сжались сильнее. Ткань мокнет, скользит, каждое движение отдаётся острой, блаженной волной. Веки Шина снова тяжелеют, но взгляд напротив не отпускает. Жар поднимается волной, колени дрожат, перед глазами уже плывёт. Он снова оказывается на грани — тело выгибается, дыхание сбивается в короткий, отчаянный ритм, — и снова движения прекращаются, так резко, что последний протяжный стон был на грани гнева. — Пошёл ты на хуй, Сэйнт... — И я приму твоё приглашение, как только услышу одно искреннее «прости». Он упрямо молчит, тяжело дыша, костяшки пальцев белеют на краю стола. Сэйнт легонько обхватывает ладонью лишь головку и медленно, издевательски ласкает её, из-за чего Шин почти уже плачет. Парень вновь наклоняется ниже, кусает его за шею — не сильно, но достаточно, чтобы тело под ним дёрнулось. Вспышка боли смешивается с возбуждением, и Шин едва не срывается. Внутри всё взрывается белым шумом, стон выходит громким, почти умоляющим. И Сэйнт вновь отпускает его, окончательно превращая всё в чистую пытку. — Блядь, просто дай мне кончить! — парень не выдерживает и находит силы вцепиться в его белую рубашку. Тамнитит тут же схватил парня за воротник свободной рукой, поднялся и практически полностью выпрямился на ногах, притянув его к себе одним рывком. Он жадно смотрит на губы в нескольких ничтожных сантиметрах, а спустя пару мгновений горячо прижимается к ним. Голова мгновенно кружится от переизбытка всего — тепла, вкуса, близости, от того, как правильно это ощущается. Наруэбету и правда всегда будет казаться, что поцелуи с Сэйнтом — сверхъестественный сон, в который невозможно до конца поверить. Душа наконец выдыхает и находит тихий, глубокий покой в этом соприкосновении. В этом контакте, который ощущается как самая верная, самая нужная вещь во Вселенной — будто два потерянных осколка наконец встали на свои места. Сэйнт медленно отстраняется, когда их дыхание чуть успокаивается, но Шин ужасно неохотно отпускает его, легонько вцепившись зубами в его нижнюю губу. Взгляды встречаются в таком пьяном, тяжёлом тумане, словно они совершенно не из мира сего. — Произнеси этими прекрасными губами лишь одно простое слово, — тихо просит Сэйнт. — Здесь не я должен просить прощения, — силы на ответ находятся с ещё большим трудом. — Хорошо. Давай я сделаю это первым. — ... — Прости меня, Шин… Полуприкрытые медовые глаза засияли по-новому нежно. Он ухмыляется медленно и довольно, с ленивым удовлетворением. Голос становится томным и тихим: — Какой хороший мальчик... Нежно проводит ладонью по волосам Сэйнта, зарываясь пальцами, гладит медленно, ласково, будто поощряя. Парень смотрит на него ещё секунду, затаив дыхание, — и словно сдаётся. Теряет последние остатки контроля. Что-то в нём просто отключается. Он опускается на колени, не отрывая взгляда. Чёрные глаза тяжело смотрят снизу вверх — с той самой покорностью, от которой внутри Шина звёзды начинают падать друг на друга, сжимаясь в раскалённый ком. От одного только этого зрелища по телу прокатывается такая сильная волна жара, что перед глазами темнеет, а мир на пару мгновений теряет форму и звук. Пальцы мелко дрожат, он вынужден вцепиться в край стола, чтобы не потерять равновесие. В груди тяжелеет сладкая, болезненная смесь торжества, голода и чистого, оглушающего возбуждения. Сэйнт прикрывает глаза. Тёплое дыхание ложится на чувствительную кожу, и Шин судорожно выдыхает, едва сохраняя крохи самообладания. Ткань медленно сдвигается вниз, освобождая его. Горячие губы сразу же плотно смыкаются вокруг головки. Влажное тепло чужого рта обжигает чувствительную кожу, язык касается самой нежной точки — и внизу живота резко сжимается, умопомрачительный жар мгновенно поднимается выше. Тело Шина охватило такой слабостью и дрожью, что легче было бы отстраниться, чем выдержать такой переизбыток ощущений. Но его пальцы уже неосознанно зарываются в тёмные волосы, и вместо того чтобы оттолкнуть, он лишь сильнее подаётся навстречу. Язык задерживается на уздечке, слегка давит, неторопливо поднимается выше. Сэйнт точно знает, как доставить ему максимальное удовольствие, и ставит его сейчас превыше всего — Шин чувствует это, каждое движение отзывается внутри тяжёлым, ослепительным гулом и нежностью, от которой кружится голова. Сэйнт чуть углубляет ласку, не отрываясь, язык плотно скользит, затягивает сильнее, и в тот же миг рука уверенно сжимает член у основания. Ладонь лишь слегка, медленно движется вместе со ртом — в одном идеальном ритме, что заставляет спину Шина выгибаться всё сильнее. Он стонет уже громче, голос срывается на жалобную ноту, когда очередная волна мурашек охватывает его кожу. Конечности больше не держат, он закидывает одну ногу на плечо парня для опоры и закрывает глаза. Мысли рассыпаются, он перестаёт существовать как что-то цельное и осознанное — остаётся только тело, которое безжалостно разбирают на части оглушающим наслаждением. — Сэйнт... — выдыхает парень обессиленно. — Боже, Сэйнт... Он позволяет себе стонать так, как того требует душа, не скрывая искренних эмоций. Пальцы мягко поглаживают чужие волосы, и это ощущение растекается по его запястью мелкой дрожью. Наслаждение нарастает раскалёнными волнами, пока не становится невыносимо. Дыхание срывается, и, как бы Шин ни желал продлить этот момент, на него неотвратимо обрушивается всё, что скопилось за этот бесконечный день. Сэйнт и не думает отстраняться, только ускоряет движения, позволяя парню испытать наконец долгожданную, до боли сладкую разрядку. Она хлынула на него целым водопадом, мгновенно смывая остатки напряжения, злости и жажды. Ударила резко, выгибая тело дугой, а потом покатилась дальше, волна за волной, не давая перевести дыхание. Каждый новый всплеск вырывал из Шина жалобный звук, и он не мог остановиться — только сильнее извивался, пальцы судорожно сжимались в тёмных волосах, пока тело продолжало сотрясаться. Ещё немного — и напряжение отпускает его, оставляя после себя только тёплое, дрожащее опустошение. Сэйнт принимает всё до последней капли, потом аккуратно вылизывает головку, пока Шин медленно приходит в чувства, вздрагивая от каждого касания языка. Его дрожащая рука ещё раз гладит парня по голове почти неосознанно. Тот не спеша снимает ногу со своего плеча, поднимается и спокойно застёгивает его брюки. Шину всё ещё тяжело дышать, он слегка приоткрывает глаза, видит перед собой тело Сэйнта, и руки сами тянутся к нему, чтобы наконец обнять, уткнувшись лбом в плечо. В ответ его молча обнимают с той же нежностью, и он почти мурлыкает, зарываясь в шею парня. — Никогда не думал, что буду мириться с лучшим другом таким способом, — тихо проговаривает Сэйнт. Шин не видит его лица, но знает, что он улыбается, поэтому и сам позволяет губам дрогнуть в тихой, довольной усмешке. — Уникальные отношения — особые методы... Сэйнт мягко прижимает его к себе. — Ты доволен собой? — Чертовски счастлив, — честно отвечает он. Сердце никак не может успокоиться и трепещет в груди, пока дыхание понемногу приходит в норму. Приятное до эйфории, тёплое удовлетворение заполняет каждую клетку, вытесняя остатки голода. Шин получил далеко не всё, чего хотел, но этого достаточно, чтобы на время утолить жажду, чтобы внутри наконец образовалась тяжёлая, сытая тишина. Медленно отстранившись, он наконец решается посмотреть на Сэйнта — с такой томной нежностью в медовых глазах, что любой бы растаял от такого зрелища. — Кажется, о нас забыли... может, тогда помиримся ещё раз? — Шин, твои ноги всё ещё дрожат, отдохни наконец. — Хорошо, а как насчёт того, чего хочет Нонг'Сэйнт? — Хватит и того, что ты больше не будешь меня так называть. — Этого правда будет достаточно? — Шин, учитель может вернуться в любую секунду. — Что-то тебя не волновало это некоторое время назад. — Меня заботил только ты. — Мм... как скажешь, — игриво ухмыляется он, вздыхает и откидывается назад, пока полностью не лёг на пыльные парты, раскинув руки. Сэйнт замирает, глядя на лежащее перед ним тело, само предлагающее себя — расслабленное, открытое, беззащитное в своей усталой неге. Взгляд скользит от бёдер, что намеренно не отпускают его, выше — по вздымающейся груди... задерживается на любимой родинке. Его притягивает к ней с такой силой, что все назойливые мысли о том, как замечательно целовать Шина именно сюда, наслаиваются одна за другой, возвращая его в вязкий туман возбуждения. Он недолго думая нависает над парнем и прижимается губами к его шее. Господи, он слишком сильно хотел сделать это. Первый поцелуй был сравним с поклонением чему-то долгожданному и бесконечно дорогому. Шин тихо выдыхает и лениво улыбается, чувствуя, как внутри расползается мягкое тепло. Ладони ложатся на широкие плечи, и пальцы сильнее вжимаются в них, когда Сэйнт целует снова — уже чуть глубже, прихватывая кожу губами. Потом ещё... И ещё... Каждый новый поцелуй становится увереннее, горячее. Шин лежит неподвижно, дышит через рот, глаза закрыты, и только ресницы дрожат от тихого удовольствия. Ему хорошо. Ему нравится. Нравится, как жадность, с которой Сэйнт его целует, всё больше разрастается в невозможность оторваться. Он наслаждается каждым касанием и дрожаще выдыхает, когда горячий язык медленно скользит по его коже. Ещё пара влажных поцелуев, и в шею нежно впиваются уже зубы, вызывая новую волну мурашек и сдавленный, блаженный стон. Тамнитит замирает на секунду и неохотно поднимается, так медленно, будто сила притяжения Земли вдруг превысила гравитацию Юпитера. — Чёрт... если так продолжится, случится что-то необратимое, — тяжело дыша, произносит Сэйнт. Шин глубоко вздыхает, сдерживая смешок. — Помоги мне подняться, дурачок. Он не отлипал от парня, пока тот поднимал его, расслабленный и радостный, с жадностью вдыхая его запах, будто он может исчезнуть в любую секунду. Кто тут ещё дурачок? Влюблённый. Правда, он будет отрицать это всеми силами. Шин опирается на вытянутые руки, осматривая тело перед ним, и мысленно подмечает то, как сильные бёдра Сэйнта прекрасно смотрятся между его ног. Взгляд настолько непристойный, что Сэйнт чувствует себя пойманным в огненные сети. — Прекрати так смотреть. — А то что? Ты ведь всё равно сейчас ничего не сделаешь. — Это не значит, что провоцировать меня — это хорошая идея. Шин фыркает, закатив глаза, и отворачивает голову. — Будто это так легко... Я уж думал, придётся смириться с твоим тупым безразличием. Чтобы растопить такой лёд, потребовалось бы кинуть его на поверхность звезды. — Ну... в каком-то смысле это и произошло, — нежно улыбается парень. — В любом случае, кажется, я потратил все возможные и невозможные силы, чтобы игнорировать то, без чего трудно даже дышать. Это было слишком мучительно. Повторять трюк опасно для жизни. — Хочу избить тебя, — сквозь зубы проговаривает Шин, не переводя на него взгляд. — Тем более. Шансов на выживание крайне мало. После этих слов между ними разливается тишина, будто небо выдохнуло и склонилось ближе к ним. Сэйнт смотрит на профиль парня со всей нежностью, не в силах отвести глаз, наблюдает за каждым взмахом его ресниц. Ему хочется спросить, о чём тот сейчас думает, но слова кажутся слишком грубыми для этого момента. А у Шина внутри пусто и светло, мыслей нет и вовсе. Янтарные глаза устремились вдаль — на тёмные силуэты высоток, на ночное небо, пытаясь уловить среди городских огней настоящую звезду. В душе расцвело тихое умиротворение, он словно слился с этим вечером и дышит так же легко, как ветер пляшет между ними. В сердце ещё тлела сладкая тяжесть, Шина охватило глубокое, спокойное ощущение, что они наконец оказались там, где и должны были быть всё это время. Волноваться теперь не о чем. Кроме того, что тело ломит от усталости и это всё настойчивее давит. — Кхм-кхм... Парни даже не сразу, неохотно поворачиваются в сторону выхода. Никто и не посчитал нужным отстраниться — Тамнитит всё так же стоял между разведённых ног друга, будто это абсолютно естественно. Учителя этому удивляться тоже не стали, лишь улыбались, искренне радуясь расступившимся грозовым тучам. Джен чуть смущённо опустила глаза. — Не стоит заниматься этим в школе, — в голосе Кхун'Суна смешиваются тихий упрёк и одобрение. — Валите домой. Сэйнт коротко кивает и едва успевает сдвинуться с места, как ноги Шина резко сжимаются вокруг него, удерживая на месте. Парень не спешит отпускать его. Смотрит строго и одновременно с такой ленивой нежностью, что в этом взгляде явно читается вызов. — Я слишком устал, чтобы идти, — вздыхает он нарочито тяжело, прищуривая глаза, уголок губ слегка приподнимается. Тамнитит особо не думает. Просто немного наклоняется, прижимается ближе, подхватывает его под бёдра и поднимает на руки в том же положении — легко, без лишних слов. Шин тут же крепко обхватывает его и ногами, и руками, устраиваясь удобнее, и довольно утыкается подбородком в плечо. Мыслей нет, есть только тепло, которое он вырвал собственными зубами в кровавой битве. Ну, или языком. В схватке куда менее жестокой, но оттого не менее увлекательной. Шину никогда не доводилось кататься на американских горках, но он сомневается, что даже на самой высокой точке, перед самым безумным падением, удалось бы испытать что-то сравнимое по остроте. Даже на самом крутом вираже, когда земля уходит из-под ног, а сердце готово выпрыгнуть из груди, упиваясь дозой адреналина, вряд ли удалось бы пережить такую же сладкую, сокрушительную разрядку, от которой сознание проваливается в ослепительную, нежную пустоту. Шину не нужны американские горки.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!