Часть 1

В один из ничем не примечательных летних дней Сухо и Ён-и коллективно решили, что Бомсоку пора найти парня. Когда они поделились своей затеей с Шиыном, тот смерил их своим фирменным осуждающим взглядом, но ничего не сказал. Тандем Сухо–Ён-и невозможно было остановить, так что единственное, что оставалось, — попытаться минимизировать создаваемый ими хаос. Аргумент "лезть в личную жизнь неприлично, Бомсок должен сам с этим разобраться" не имел для них никакого веса. Понятия "личная жизнь" просто не могло существовать для двух экстравертов, отрицающих наличие понятия "личное пространство". Для Сухо и Ён-и всё пространство было общее (особенно пространство Шиына и Бомсока). Так что поиски ухажёра тоже должны были стать коллективной задачей. Поставленный перед фактом Бомсок пару дней корчил недовольное лицо и отнекивался, но всё-таки сдался. Операция "Стрела Купидона" была одобрена, и ребята приступили к разработке плана. Шиын напрочь отказался участвовать, сославшись на то, что у него есть дела поважнее (Сухо и Ён-и вернули ему убийственно осуждающий взгляд), но всё равно наблюдал со стороны за развитием событий. Потому что личная жизнь Бомсока его не интересовала, но за него самого он переживал, и был намерен безаппеляционно отсеивать всех недостойных кандидатов, как самая строгая на свете мать (формулировка Ён-и). В общем, несмотря на отрицание, Шиын был непосредственным участником операции ("рефери", согласно формулировке Сухо). Перед началом поиска Ён-и предложила составить список качеств, которые кажутся Бомсоку привлекательными в парнях. Они взяли лист А4, позаимствовали одну из ручек Шиына и сели на полу в гостиной, всерьёз собираясь составить словесный фоторобот и личностную характеристику в одном флаконе. Однако их энтузиазм был притушен смущённым бомсоковским "я не знаю". — В смысле не знаешь, — возмутился Сухо. — Тебе же должен был хоть кто-то раньше нравиться? Бомсок угрюмо промолчал, сложив руки на груди. Ён-и нарисовала в начале листа цифру один и поставила точку. Повисло молчание. Сидящий на диване Шиын громко перелистнул страницу книги. Нет, он не участвовал в совете, он просто читал. И, нет, он не мог делать это в другой комнате. Сухо и Ён-и смотрели на Бомсока с нетерпеливым ожиданием в глазах. Бомсок разглядывал пустоту за нарисованной единицей, борясь с желанием закрыть лицо руками и убежать. Это ни к чему бы не привело. Сухо всё равно бегал быстрее. Кстати об этом. — Мне нравятся... спортсмены, — выдавил из себя Бомсок. Ён-и аккуратно записала "спортсмен" напротив единицы. — Вид спорта важен? — Нет. — Возраст? — Лучше ровесник. "Ровесник" был записан под цифрой два. — Пошло дело, — улыбнулся Сухо. — Что насчёт умения драться? Бомсок уставился в пол. — Хорошо, если он может постоять за себя... — И за тебя, — вставила Ён-и. — ...главное, чтобы он не использовал свою силу во вред другим. Только для защиты. — Правильно, — одобрил Сухо, хлопнув его по плечу. Ён-и фыркнула. Пока под описание подходил сам Сухо, но она не стала это комментировать. Вместо этого она начала расписывать пункты. "Умеет драться" — под цифрой три. "Справедливый" — под цифрой четыре. "Заботливый" — под цифрой пять. — Какие-то требования к внешности? Рост? Вес? Бомсок покачал головой. — MBTI? Музыкальные предпочтения? — Неважно. — Семейное положение? — вставил свои пять копеек Сухо. Шиын кашлянул. Ён-и приподняла бровь. — Мы женатых тоже рассматриваем? — спросила с сарказмом. — Нет! — отрезал Бомсок. Сухо поднял руки в защитном жесте. — Вы не так поняли. Я имел в виду, ну... состоятельность там. Из какой он семьи. Какие у него родители. — Мы выдаём его замуж? — спросила Ён-и. — Какая, блин, разница, какие у него родители? Главное, чтобы он сам был нормальный. — Верно, — негромко согласился Бомсок. Сухо переглянулся с Шиыном. Потом посмотрел на Ён-и. Повисло ошарашенное молчание. — В чем дело? — раздражённо спросил Бомсок. — Я не могу согласиться с Ён-и? — С каких пор ты снова зовёшь её по имени?! — А как мне её звать?! Ён-и улыбнулась краем рта и нарисовала цветочек в уголке листа. Это определённо был прогресс. Не презрительное "девчонка" и даже не отстранённое "она" — видимо, их недавней небольшой ссоре пришёл конец. — Ещё какие-то детали? — спросила Ён-и. Бомсок задумчиво посмотрел на читающего Шиына, вспоминая день, когда они познакомились. Несмотря на то, что Шиын держался подчеркнуто отстранённо и не намерен был впускать кого-то в своё пространство, Бомсок сразу понял, что если он с кем-то и подружится в новой школе, то с ним. Почему? Что было принципиально важно для возникновения симпатии? Что у Шиына были умные глаза? Что он хорошо учился и ответственно подходил к своему будущему? Что он не представлял угрозы для него? С Шиыном у Бомсока было гораздо больше общего, чем с Сухо. Важно ли это для отношений? — Земля вызывает Бомсока, — Сухо пощёлкал пальцами возле его носа. — Ты в порядке? Сделаем перерыв? По-моему, пора подкрепиться. Шиын вздохнул. Бомсок улыбнулся и повернулся к Ён-и. — Добавь "умный" и "воспитанный", и хватит. — Семёрка — хорошее число, — согласилась Ён-и, завершая список. Самое время было кормить Сухо (пока он не решил закусить ими). *** Если бы три года назад кто-то сказал О Бомсоку, что в его жизни появятся люди, которых он будет считать семьёй, он бы решил, что над ним смеются. Если бы ему сказали, что этих людей будет целых трое, просто бы не поверил. Он с детства жил с мыслью, что не нужен никому, и это лишь усугубилось, когда господин О усыновил его. Бомсок был для него не более, чем средством достижения цели — часть имиджа, камешек на доске для игры в го, зверушка, которую можно было погладить по голове или пнуть, в зависимости от настроения. Бомсок не помнил, чтобы отец когда-нибудь гладил его по голове. Зато помнил каждый раз, когда тот приказывал ему раздеться и подставить спину для ударов клюшкой. За годы совместного проживания он научился различать все оттенки отцовской злости и считывал малейшие изменения его мимики. Начал ощущать сгущение атмосферы в комнате за секунду до катастрофы и замечать микродвижения пальцев, ещё не собравшихся в кулак, но уже получивших соответствующую команду от мозга. По одной лишь интонации, с которой отец приказывал его встать в позу, он был в состоянии определить, сколько ударов клюшкой последует сегодня. Проще говоря, Бомсок бы уже мог защитить диссертацию о градациях плохого отцовского настроения и их взаимосвязи с тяжестью назначаемого наказания, если бы ему позволили сказать хоть слово о том, что происходит за закрытыми дверями их огромной квартиры. Но это всегда было темой для молчания, а не для разговора. Он был домашней зверюшкой, а не человеком, и не имел права голоса. У не было ничего своего в отцовском доме. Нет, не так. У него вообще ничего своего не было — никогда, нигде — и потому мысли о том, что он может как-то помешать происходящему — уклониться, не повиноваться, защитить себя — не посещали его. Отец не позволял этим мыслям сформироваться в его голове. Он выбивал из него малейшие намёки на субъектность — методично, регулярно, с садистским удовольствием. И Бомсок терпел, потому что рядом не было никого, кто объяснил бы ему, что он не просто может, но обязан постоять за себя. Никого, кто сказал бы ему, что он ничем не хуже остальных и что любовь не надо заслуживать. Никого, кто донёс бы до него, что он не обязан быть благодарен садисту и психопату только потому, что тот усыновил его и дал ему свою фамилию. Бомсок терпел, и отец пользовался этим, потому что молчание всегда потворствует домашнему насилию. Но потом в жизни Бомсока появились люди, которым он был по-настоящему небезразличен, и всё перевернулось с ног на голову. Среди друзей он не выделялся своим сиротством — напротив. В большей или меньшей степени они все были одинаково брошены. Сухо не был нужен своим родителям и не помнил, когда видел их в последний раз. Родители Шиына больше интересовались своими карьерами, чем сыном. У Ён-и даже не было дома, не говоря уже обо всём остальном. Но никто из них не был неполноценным из-за этого. Никто из них не считал, что заслуживает плохого обращения и не имеет права увернуться от удара. Никто из них не позволил бы безнаказанно себя обижать. И Бомсока тоже. Поэтому, когда Шиын заметил, как он морщится от боли из-за малейшего движения, то прямо спросил, что случилось. Бомсок солгал, что поскользнулся на лестнице и ударился спиной, но по глазам Шиына было видно, что он не верит ему. — Как часто это происходит? — негромко спросил он. — Что? — растерялся Бомсок. — Как часто ты падаешь на лестнице? Это уже не в первый раз, и даже не во второй. Я молчал, потому что ты не хотел рассказывать, но у всего есть предел. — Я не понимаю, о чём ты. Бомсок отвернулся, потому что не мог смотреть Шиыну в глаза. В горле словно застряла острая рыбная косточка, он попробовал прокашляться, но лучше не стало. Ему резко захотелось стать невидимым или просто уйти, ничего не объясняя. Он встал с дивана, но Сухо преградил ему путь и без лишних церемоний просто задрал его футболку, обнажая побои. — Это лестница сделала? — с вызовом спросил он, уставившись на его спину. — И это? И это? Его пальцы скользили от одного синяка к другому, не надавливая, просто обозначая повреждённые места невесомым прикосновением. Бомсок кое-как вывернулся из его хватки и одернул футболку назад. Стыд смешался со страхом, обжигая лицо и заставляя его закипать — необдуманные злые слова готовы были вот-вот выплеснуться из его рта с громким шипением, как вода из-под крышки кастрюли, оставленная на сильном огне. Отец так долго вбивал ему в голову, что никто не должен узнать об этом, если он не хочет, чтобы стало хуже, что Бомсок давно уже был уверен, что это его собственная мысль, а не отцовская манипуляция. Он не хотел, чтобы стало хуже. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким — особенно друзья. Он просто хотел сделать вид, что ничего этого не было. — Больше не трогай меня, — сказал он, зло глядя Сухо в глаза. У него дрожали руки и губы. Сухо выглядел шокированным и рассерженным, и он не понимал, почему — не мог понять. Никому никогда не было до него дела. Никто никогда о нём не переживал и не заботился — он просто не знал, как на это реагировать. Он знал, что делать, когда бьют хулиганы (закрывать голову руками) или наказывает отец (молчать, не шевелиться). Но что делать, когда парень, которым ты восхищаешься, трогает твои синяки без разрешения и выглядит при этом глубоко оскорблённым, он не знал. — Бомсок—а, мы просто хотим помочь, — тихо сказал Шиын. — Пожалуйста, позволь нам это сделать. — Вы не можете мне помочь! — сорвался он. — Никто не может! Вы... ничего не знаете. — Объясни нам, — сказал Сухо. Вернувшаяся из уборной Ён-и молча застыла в дверном проёме, растерянно переводя взгляд с одного на другого. Они планировали посмотреть фильм сегодня вечером и даже запаслись закусками, но домашний киносеанс отменился сам собой. Голос Бомсока дребезжал, как струны расстроенной гитары. — Объяснить что? — спросил он. — Что отец усыновил меня только для поддержания своего имиджа? Что он выбивает из меня дерьмо всякий раз, когда я делаю что-то не так? Что он считает, что я делаю не так абсолютно всё в своей жизни? Молчание, заполнившее комнату после его слов, горчило на языке, как лекарство. Бомсок не мог вынести сочувственного внимания сразу трёх пар глаз, и потому быстрым шагом направился в коридор. Ему срочно нужно было выйти на воздух, оказаться как можно дальше от этой квартиры. Сухо двинулся было за ним, но Шиын остановил его одним лишь предупреждающим "Сухо—я". Он всегда умел чувствовать момент, и Бомсок был ему за это благодарен. Он не мог больше говорить сейчас, слёзы душили его, вынуждая убегать — от друзей, от проблем, от себя. Страх гнал его всё дальше и дальше по улицам, пока не привёл в место, которое ему приходилось называть домом. Он ненавидел эту огромную холодную квартиру даже больше, чем прошлую школу, в которой его ежедневно использовали как боксёрскую грушу, но всё равно возвращался сюда раз за разом, точно был привязан на цепь. Его свобода всегда ограничивалась её длиной, даже если колодку на его лодыжке и не было видно. Поэтому, куда бы он не шёл, в конце концов он всё равно оказывался здесь — полураздетый, дрожащий и плачущий — один на один со своим чудовищем. Но это было привычно — гораздо привычнее, чем сострадание в глазах друзей и их желание как-то изменить его жизнь. Он не готов был что-то менять, страх сковывал его, убеждая, что самое безопасное в данной ситуации — не двигаться. Бомсок не верил в перемены к лучшему, ведь в его жизни никогда ничто не менялось к лучшему, но он знал, что всегда может стать хуже — у понятия "плохо" не было дна, в которое можно было рано или поздно упереться. Поэтому ему проще было укусить протянутую для помощи руку. И всё же воспоминание о том, как глаза Сухо расширились от обиды и удивления, неприятно жгло, не давая заснуть и заставляя беспокойно ворочаться в постели до самого утра. Однако утром выяснилось, что он был не единственным, кто не мог нормально спать этой ночью — когда он вышел из дома засветло, решив прийти в школу пораньше, Шиын и Сухо уже ждали его. Сухо сделал вид, что не заметил его, отвернувшись в сторону и засунув руки в карманы куртки, как будто оказался тут случайно, а не караулил его черт знает сколько времени. Шиын привычно смотрел своим интенсивным нечитаемым взглядом прямо в душу, ни к чему не принуждая, но давая понять, что всё равно всё сделает по-своему. Бомсок поправил лямки рюкзака. Часть его была напряжена до предела, потому что не хотела возвращаться к прерванному разговору. Но другая часть ликовала — меньше всего на свете он хотел, чтобы друзья перестали с ним общаться из-за его неспособности адекватно принять их заботу. Вопреки его опасениям они так ничего и не сказали, просто молча пошли рядом до автобусной остановки. Поэтому через некоторое время, собравшись с духом, он решил первым расколоть лёд. — Как вам фильм? — Отстой, — тут же отозвался Сухо. — Так что ты ничего не пропустил. В следующий раз я буду выбирать, у Ён-и ужасный вкус на фильмы. Бомсок невольно улыбнулся. — Ты только при ней так не говори, — сказал Шиын. — А то она обидится и подсыпет слабительное тебе в суп. — Думаешь? — Уверен. — Тогда не выдавайте меня, парни, — попросил Сухо. — Договорились, — легко согласился Бомсок. Неловкость рассеялась, и до школы они дошли в хорошем настроении, ведя ни к чему не обязывающие разговоры. Казалось, что им удалось пройти минное поле без потерь, и теперь всё просто вернётся на круги своя, будто ничего и не было. Однако это было затишье перед бурей. Во время обеденного перерыва Сухо сказал им занять столик, а сам отлучился в уборную. Однако ни спустя пятнадцать минут, ни спустя полчаса в столовой он так и не появился. Когда Шиын позвонил ему, вместо голоса Сухо из телефона отозвался механический голос автоответчика. У Бомсока скрутило живот. — Вы что-то задумали? — спросил он у Шиына. — Я просил его не поступать опрометчиво, — ответил тот. — Но, похоже, Сухо решил, что лучше знает, что надо делать. — Он же не пойдёт к моему отцу, Шиын—а? Шиын прикрыл глаза, сжав переносицу. Бомсок почувствовал, что начинает задыхаться, и побежал в сторону выхода. — Постой, — схватил его за плечо Шиын, догнав. Но Бомсок не позволил себя задержать. — Ты не понимаешь. Мы должны остановить его прямо сейчас. Он навредит ему. — Сухо не станет. — Я не про Сухо. Если отец узнает, что кому-то известно... то, что может навредить его карьере, он просто избавится от этого человека. Сухо в опасности. Снова. Этот парень может хоть когда-нибудь не быть в опасности? — Он ведь не может знать, где находится офис моего отца, правда? — спросил Бомсок, когда они сели в такси. Шиын промолчал, ища телефон Сухо через отслеживающее приложение. Естественно, он двигался в направлении адреса, о котором ему лучше было не знать. Бомсок мысленно начал молиться всем известным богам, чтобы Сухо просто не пустили внутрь, потому что обогнать его они не успевали ни при каком раскладе. Видимо, Сухо заранее припарковал свой скутер неподалеку от школы, поэтому утром они с Шиыном пришли к нему на своих двоих. Молитвы Бомсока не были услышаны. Когда они подъехали к зданию, в котором находился офис, на противоположной стороне от него действительно был припаркован зелёный скутер. Всё, что происходило дальше, ощущалось сном — Бомсок наблюдал за этим словно со стороны. Вот Сухо ударил охранника, который пытался выволочь его из кабинета. Вот лицо господина О исказилось от ярости, когда он заметил сына — он что-то кричал, но сердце Бомсока так сильно стучало в ушах, что он не мог разобрать ни слова. До него доносились какие-то обрывки фраз: "сняты", "компромат", "сольём в сеть", "оставьте в покое", "общественность", "проблемы", "только попробуйте". Шиын выглядел спокойным и собранным, как всегда — слишком взрослый и расчетливый для своего возраста. Сухо в противовес ему дымился, как раздуваемый ветром костёр — вот-вот спалит их всех дотла. Чем больше Шиын говорил, тем сильнее съеживался отец — стремительно, как лопнувший воздушный шар. Бомсок подумал отстранённо: "Так вот ты какой на самом деле". А затем услышал свой голос будто из-под воды: — Мне всегда казалось, что ты большой и страшный, но ты маленький и жалкий. Если ты ещё раз тронешь меня или моих друзей, я дам интервью — такой эксклюзив любой журнал с руками оторвёт. Отец поражённо открыл рот, но не издал ни звука, как рыба — они теперь вдвоём были на этом дне, под толщей воды. Из офиса вышли под задушенное отцовское молчание — Сухо держал Бомсока под руку с одной стороны, Шиын с другой. Кажется, они хвалили его, но Бомсок не был уверен — в голове звенело. Шиын привел его к себе домой, и он провалился в обморочный сон, как только его голова коснулась подушки. А проснулся он уже в другом мире. В этом мире почему-то пахло блинами. Бомсок пошёл на запах интуитивно, в полусне, и увидел Ён-и с завязанными в хвостик волосами, стоящую в фартуке возле плиты. Шиын сидел за столом с кружкой кофе, читая что-то в телефоне, а Сухо протягивал ей свою пустую тарелку с жалобным выражением лица. — Уже?! Сухо–я, у тебя что, дыра вместо желудка? — возмутилась Ён-и. — Я не успеваю так быстро готовить! — Положи последний и я дождусь, пока ты закончишь. — Ты говорил так три блина назад! — В этот раз точно последний. Сухо надул губы, и Ён-и закатила глаза. Горячий блин шлепнулся со сковородки ему в тарелку. — Доброе утро, — сказал Бомсок. Сухо приветственно замычал с открытыми ртом, пытаясь охладить блин, который он от жадности засунул в рот сразу целиком. Шиын встал из-за стола, чтобы налить кофе для Бомсока. Тот благодарно улыбнулся и сел рядом с Сухо. — Молоко нужно? — Да, пожалуйста. Кружка с разбавленным кофе перекочевала в его руки. Сухо покосился на тарелку, на которой постепенно росла стопка блинов. На его лице отражалась жажда нарушить заключённый с Ён-и пакт о ненападении. Когда его рука "незаметно" потянулась в сторону тарелки, Ён-и шлепнула по ней лопаткой. А потом поставила пустую тарелку перед Бомсоком и наклонила над ней сковородку. Блинчик шлёпнулся посередине, дымясь. — Горячие вкуснее, — улыбнулась Ён-и. Сухо ахнул. — Вот так значит? — Вот так, — ухмыльнулась Ён-и. Шиын отпил кофе, пряча улыбку за кружкой. Бомсок подул на блинчик и осторожно откусил. — Мм. Очень вкусно. Ён-и польщённо улыбнулась. Сухо надулся. — Ты теперь любишь его больше, чем меня? — Ты уже съел больше остальных, а я даже не закончила. — Отговорки! — Обжора! — Предательница! — Нет, это совершенно невыносимо! Тарелка со стопкой блинов была с громким стуком переставлена на стол. — Ешь! Только угомонись. Сухо подложил Шиыну блинчик и со злодейским выражением лица принялся за поглощение своей порции. — Ребята, сегодня же среда. — подал голос Бомсок. — Мы что, прогуливаем школу? Сухо согласно замычал. — Нет, — строго ответил Шиын. — Мы успеем ко второму уроку. Сухо замычал протестующе. Ён-и оттеснила его ближе к Шиыну и села на стул между ним и Бомсоком. Тот подвинул к ней банку с клубничным джемом. На кухне воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь довольным чавканьем Сухо. Ощущения были... новыми. Бомсок чувствовал себя именинником, которому подарили именно тот подарок, о котором он втайне страстно мечтал, не смея озвучить желание. Он был абсолютно счастлив — ему никогда раньше не доводилось испытывать подобного, но этот тёплый радостный свет, разрастающийся в его груди и льющийся на мир вокруг, был таким всеобъемлющим и чистым, что Бомсок не сомневался, что это и есть то самое счастье, о котором ему раньше доводилось только слышать. Он был окружён людьми, которые любят его — разве нужно было брошенному ребёнку что-то ещё? Через пару дней, когда они собрались у Сухо для вечернего киносеанса, который в прошлый раз так и не состоялся, Ён-и положила руку Бомсоку на плечо и негромко позвала его за собой. Они выскользнули из квартиры, оставив Сухо с Шиыном выбирать фильм, и вышли на общий балкон на этаже. Ён-и протянула ему пачку, Бомсок вытащил тонкую сигаретку и наклонился к ней, чтобы она могла прикурить сразу обе от общего огонька. Ён-и затянулась, неторопливо выдохнула дым в сторону и только после этого сказала, так и не повернувшись к нему лицом: — Такие вещи всегда делаются в тишине. Бомсок не стал уточнять, что она имеет в виду — было очевидно, что Ён-и хочет сказать что-то важное, и ей нужно собраться с мыслями. Через пару минут, заполненных лишь тишиной, дымом и приглушённым звуковым фоном города, она продолжила: — Мой отец избивал мою мать каждый раз, когда выпивал. Но я не помню его трезвым, понимаешь? Может быть потому, что плохое лучше откладывается в памяти. А может он действительно не просыхал. Мне до сих пор иногда мерещится его вонь — этот запах тлена, который преследует тебя, куда бы ты не пошёл. Запах алкоголя, смешанный с потом. Запах тела, разлагающегося заживо. Он бил, её, как будто она была виновата во всех его бедах. В том, что он так и не реализовался в жизни. В том, что мы были бедные. В том, что ни одна его мечта не сбылась. Он бил её, а она терпела — ни разу не обратилась в полицию. Раньше я думала, что это потому, что ей страшно. Думала, что она боится, что он убьёт её, если она кому-то расскажет. И в какой-то момент я решила, что я должна убить его первой. Кажется, мне было двенадцать тогда. Или десять? — Ён-и горько усмехнулась. — Я помню, как взяла нож из кухонного ящика. Помню, как он бормотал что-то во сне — я стояла над ним, сжимая нож обеими руками. Но я не смогла этого сделать. У меня дрожали руки. Мне было страшно. Я была... всего лишь ребёнком. Ён-и прерывисто вздохнула и быстро смахнула слезу со щеки. Бомсок протянул руку к её плечу, но замер на полпути. — Потом я решила, что должна найти кого-то более сильного, чем я. Кого-то, кто не побоится довести дело до конца. Так я познакомилась с Сокдэ и тем уродом. Я согласилась работать на него, если он изобьёт моего отца так сильно, чтобы ему было страшно даже подумать о том, чтобы снова поднять на маму руку. Я думала, что она... обрадуется, когда узнает, что ей больше нечего бояться. Но то, как она посмотрела на меня, когда узнала — как будто она меня ненавидит, понимаешь? Как будто больше не знает, кто я. Возможно, в глубине души она всё ещё любила его. Тогда я поняла, что она никогда не собиралась ничего менять. Как будто это было нормально — то, как мы жили. Как будто в этом не было ничего страшного. Как будто нужно было просто потерпеть и всё. Но я не могла больше так жить, и ушла. А она... ни разу мне не позвонила. С тех пор, как отец вышел из больницы. Она не искала меня. Ей было всё равно, как я, потому что она больше не считала меня своей дочерью. Она не могла простить меня, хотя его всегда прощала — разве это справедливо? Неужели он заслуживал её любви больше, чем я? С губ Ён-и сорвалось рыдание, и она зажала себе рот ладонью. Бомсок затушил сигарету и шагнул ближе, не решаясь обнять, но Ён-и уткнулась ему в грудь самостоятельно, давая волю слезам. Он поглаживал её по спине, пока она содрогалась от рыданий, сжимая его в объятиях, и мысленно удивлялся, насколько всё-таки обманчива внешность. Он бы никогда не подумал, что в такой маленькой позитивной девочке может быть похоронено столько невысказанной боли. — Не будь как моя мама, Бомсок–а, — всхлипнула Ён-и и отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Не принимай как должное. Не молчи. Никто не должен так жить. Пообещай, что не будешь. — Ладно, — растерянно ответил он. — Не буду. Когда они вернулись в квартиру, Сухо смерил их подозрительным взглядом, но ничего не сказал. А Шиын просто включил выбранный фильм, как будто они никуда и не уходили. Он был самым тактичным другом на свете. С того вечера в отношениях Ён-и и Бомсока что-то раз и навсегда изменилось. Бомсок был единственным, кому Ён-и приоткрыла дверь в самый тёмный уголок своего прошлого, и это сблизило их, как сообщников. Они стали периодически курить вместе — не чтобы поговорить, но чтобы помолчать. Им было о чём помолчать друг с другом. В этих перекурах было что-то уютное и очень интимное. Но однажды их застукал Сухо. — Это что такое? — сердито спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — Мне вам уши надрать? Я думал, вы тут целуетесь, а вы фиг знает чем занимаетесь! Ён-и, ты же сказала, что бросила курить! Ён-и закашлялась от неожиданности и поспешно затушила окурок в банке из-под растворимого кофе. — Я... не добросила. — Естественно не добросила, твой бросок отстой из-за курения. — Это была метафора! — Хренафора! Чтобы я у вас в руках этой дряни больше не видел! Дай сюда, — Сухо похлопал Ён-и по карманам кофты и вместе с обнаруженной зажигалкой переложил полупустую пачку сигарет в свой карман. Затем обернулся к Бомсоку, строго глядя на него исподлобья. — Тебя тоже обыскать? — Обыщи, — улыбнулся Бомсок. Убедившись в отсутствии у них обоих сигаретной заначки, Сухо объявил тоном, не терпящим возражений: — Завтра утром вы бежите со мной три километра. — Сколько?! — возмутилась Ён-и. — Четыре, — невозмутимо ответил Сухо. — Что, курение уже успело сказаться на твоём слухе? Дальше как раз идёт мертворождение и импотенция. — У меня не может быть импотенции, идиот! — О, правда? Мы, кстати, бежим пять километров завтра, — ухмыльнулся Сухо. — И только попробуй слинять. — Но я умру! — патетически воскликнула Ён-и. — Ты умрёшь, если не бросишь курить. Я забыл, сколько километров мы завтра бежим? Шесть? — Пять! — хором ответили Бомсок и Ён-и. — Вот и договорились. Завтра в шесть утра собираемся, кто опоздает, тот делает тридцать штрафных отжиманий. Ён-и открыла рот, чтобы что-то сказать, но Бомсок быстро зажал ей его ладонью. — Хорошо, Сухо–я, — ответил он вместо неё. — Мы не опоздаем. На следующее утро Сухо действительно заставил их пробежать пять километров, не реагируя ни на жалобное "оппа, я честно так больше не буду", ни на сиплое "хён, пощади, я просто за компанию там стоял". Что бы не говорил Шиын, небольшая порция спортивно-оздоровительного насилия ещё никому не вредила. *** — По списку сложно кого-то искать, мы слишком ограничили поиски, — говорит Сухо. — Неправда, мы всего лишь увеличили вероятность успеха. Если бы мы просто устраивали ему свидания вслепую, как ты предлагал, скорее всего, они все оказались бы провальными. Но, если мы изначально будем отбирать кандидатов, исходя из его предпочтений, то вероятность того, что кто-то из них ему понравится, возрастёт минимум в два раза. — Шиын плохо влияет на тебя. Любовь — это не математика. Ён-и фыркает. — О любви речь и не идёт. Типаж — это схема. Наши реакции предсказуемы. Ты никогда не замечал, что человек, который напоминает тебе кого-то, вызывает больше симпатии, чем тот, что не вызывает ассоциаций, даже если обоих ты видишь в первый раз? Ты можешь не понять этого сразу, но со временем это становится очевидным. Глаз вычленяет знакомые черты, цепляется за них. Привычное лишено страха неизвестности, а значит ассоциируется с безопасностью. Если незнакомец похож на кого-то, с кем связаны приятные эмоции, скорее всего ты спроецируешь их на него. Наоборот это тоже работает. Ён-и отпивает клубничный коктейль через трубочку, а Сухо задумчиво подпирает щеку кулаком. Они сидят за уличным столиком кафе, скрывшись от ярких солнечных лучей под большим белым зонтом. — Шиын никого мне не напоминал, — говорит Сухо. — Он вообще... ни на кого не похож. — Тут другое. Не сравнивай яблоки с мандаринами. Ваш союз был заключён на небесах, а мы просто пытаемся подстроить удачную встречу, чтобы Бомсок не чувствовал себя слишком одиноким. Ён-и задорно ухмыляется, но Сухо не замечает подкола. Конечно, на небесах, где же ещё? Они с Шиыном и в прошлой жизни были женаты, он в этом ни секунды не сомневается. — Любовь нельзя подстроить, — продолжает Ён-и уже серьёзнее. — Она придёт в своё время, если придёт. Но Бомсоку ведь нет необходимости быть одиноким до тех пор. Для того, чтобы приятно проводить вместе время, любить совсем не обязательно. — Ты ужасно циничная для своего возраста, знаешь? — Но я права. — Возможно, — не спорит Сухо. — Я в этом мало что понимаю. Никогда об этом не думал. Ён-и опускает глаза в коктейль, болтая трубочкой в стакане. У неё времени для раздумий о природе чувств было более чем предостаточно. Сокдэ должны были выпустить через четыре месяца, и, хотя прошло уже почти три года, именно сейчас, когда дни до встречи всё активнее шли на убыль, оно тянулось как-то особенно медленно. Возможно поэтому ей как никогда хотелось заниматься сводничеством. Когда сосредоточен на чужой личной жизни, нет времени думать о своей. Сухо, естественно, всё понимал. Он был гораздо проницательнее, чем хотел показать. — Кажется, у меня есть на примете один вариант, — говорит он, почесав затылок. — Мы раньше вместе в зал ходили. Нормальный парень — дисциплинированный, без вредных привычек. Спортсмен, одним словом. И это, ну, широких взглядов. У меня его номер остался. Ён-и улыбается. — Тогда давай звонить. *** Может это и странно, но Бомсоку двадцать, а он всё ещё ни разу не целовался. Пока его ровесники открывали для себя первую подростковую влюблённость и пытались понравиться друг другу, он учился не привлекать внимания. Ни одна из его школ не была достаточно безопасным местом для проявления чувств, а за её пределами круг его общения ограничивался отцом и его подчинёнными. Если это вообще можно было назвать общением. По сути, они просто существовали параллельно с перерывами на систематические агрессивные проявления со стороны отца. Господин О грубо вторгался в его уединение, разносил его хрупкий внутренний мирок, а затем снова переходил в режим тотального игнорирования, будто Бомсока не существовало вовсе. Его люди закрывали на происходящее глаза — им платили достаточно хорошо, чтобы не задавать вопросов. И это было настолько привычно, что стало нормой. Одиночество вошло в привычку. Оно тяготило его, но не удивляло: Бомсок знал, что не может быть интересен кому-либо. Он не интересовал воспитательниц в детском доме, не интересовал отца и его людей, не интересовал учителей. С чего бы ему интересовать кого-то из своих сверстников? Для того, чтобы быть любимым, нужно ярко сиять, быть особенным, как-то выделяться. Дружбу заводят с популярными ребятами. С теми, кто силён, красив или в чём-то талантлив. Бомсок же был средним во всех отношениях — по крайней мере, так ему всегда говорили. И он не ставил эту оценку под сомнение. Ведь, если бы это было не так, у него был бы хотя бы один друг, верно? Хотя бы один человек, которому не плевать на его существование. На то, больно ли ему, страшно ли. На то, какую музыку он слушает и какие книги читает. На то, какое будущее он представляет перед сном, накрывшись одеялом с головой. Такого человека не было рядом с ним, и с каждым годом надежда его встретить становилась всё призрачнее. Бомсок мечтал о друзьях и любви, но мечты на то и мечты, чтобы быть несбыточными. Тем не менее, несмотря на отсутствие нормальной социализации, Бомсок довольно рано понял, что кое-чем отличается от большинства своих одноклассников. Он был наблюдателен и умел делать выводы, а времени для саморефлексии у него было более чем предостаточно. Поэтому он не мог не заметить, что окружавшие его мальчишки реагируют на девочек иначе, чем он. С наступлением подросткового периода тема общения с противоположным полом захватила мальчишеские умы. Начались первые грязные фантазии, первые стыдные опыты, первые непристойные обсуждения в школьных коридорах, сопровождаемые излишне громким смехом, призванным скрыть страх и неуверенность за нарочитой развязностью. Бомсок видел, как меняется поведение мальчишек в присутствии девочек, и слышал, как они описывают свои ощущения от первых поцелуев и прикосновений. Но, когда он сам смотрел на тонкие ноги, торчащие из-под коротких юбок, губы в блеске, распущенные длинные волосы и накрашенные ресницы, он не чувствовал ничего. Вообще ничего. Девочки и женщины, которые скользили мимо него по улицам, задерживались у прилавков в магазинах и ехали рядом в общественном транспорте, были разными, но всех их объединяло то, что они не вызывали у него никакой реакции. Бомсок отмечал отстранённо, что среди них есть красивые — и даже очень красивые. Он понимал, какие черты и формы можно счесть привлекательными, какие повадки — изящными, какие голоса — нежными. Но это понимание застряло на аналитическом уровне, не двинувшись дальше, не затронув ни одного нервного окончания. Он мог оценить женскую красоту, как картину или пейзаж, но, запуская ладонь под резинку трусов, он воскрешал в воображении совсем другие детали. Бомсок знал, что отец скривился бы от отвращения, узнав, что он засматривается на других мальчиков. И, если бы к четырнадцати годам у него ещё оставалась надежда добиться его расположения, он бы переживал из-за своего открытия. Но в отцовских глазах он всегда был бракованным, и нетрадиционная ориентация лишь добавляла незначительный штрих к уже законченному портрету. Отцу никогда не нужна была специальная причина, чтобы смотреть на него с отвращением. Поэтому Бомсок просто принял это, как факт. Ему нравились мальчики, и он ничего не мог с этим поделать. Ему не откликались разговоры одноклассников, он смотрел другое порно и, в отличие от людей с традиционной ориентацией, он не мог попытаться получить новый опыт с первым, кто покажется симпатичным. Конечно, и гетеро часто сталкивались с отказами, но в его случае отказ мог означать разоблачение, а это было сопряжено с опасностью. Наконец, стоило признать, что ему бы просто не хватило духу подойти, даже если бы он был уверен, что разоблачения не последует. В общем, не было ничего удивительного в том, что к двадцати годам ему так и не довелось ни с кем поцеловаться. Хотя за последние несколько лет его жизнь кардинально изменилась — у него появились друзья, он добился нейтралитета с отцом и поступил в университет, атмосфера которого сильно отличалась от школы в лучшую сторону — ему всё ещё было трудно выбраться из своего кокона. Но друзья собирались помочь ему наконец стать бабочкой. Поэтому сейчас Бомсок стоит перед зеркалом в новенькой синей рубашке и надевает линзы. Получается плохо, потому что у него трясутся руки. До выхода пять минут и единственное, чего он на самом деле хочет сейчас, — чтобы свидание отменилось. Ему страшно до тошноты, как перед экзаменом. Ему плохо от одной мысли, что его уже ждут снаружи. — Ничего страшного не происходит, — говорит он своему отражению. — Люди знакомятся. Люди ходят на свидания. В этом нет ничего сложного. Я смогу отказать, если мне не понравится. Я смогу уйти, если что-то пойдёт не так. Это просто новый опыт. Я сам согласился, никто не заставляет меня... В дверь раздаётся негромкий стук. — Бомсок–а, ты в порядке? — спрашивает Ён-и. — Нужна какая-то помощь? Он автоматически собирается сказать "нет", но ложь застревает в горле, и вместо этого он молча открывает дверь. Ён-и заходит внутрь и быстро захлопывает её обратно. — Нервничаешь? — спрашивает негромко, внимательно вглядываясь в его лицо. Они прячутся в ванной от окружающего мира, как в игрушечном домике, и Бомсок с удивлением понимает, что присутствие Ён-и его немного успокаивает. — Да, — признаётся он. — Смертельно. Ён-и аккуратно поправляет его волосы и воротничок рубашки, а затем кладёт ладони ему на плечи. — Воспринимай это как игру. Как будто ты не по-настоящему идёшь на свидание, а смотришь фильм в 5D, с эффектом присутствия. И тебе интересно, что будет дальше. Но, даже если фильм тебя в итоге разочарует, ты всё равно вернёшься домой после сеанса. Бомсок хочет запустить руку в волосы, но останавливается на полпути. — Как ты думаешь... Сухо расстроится, если его друг мне не понравится? — Сухо дружит только с нами, а это просто старый знакомый, — отвечает Ён-и. — И, поверь мне, он сейчас гораздо сильнее переживает, что ты обидишься на него, если этот парень тебе не понравится. Улыбка невольно расползается по лицу Бомсока, и Ён-и тоже довольно улыбается, обрадованная произведённым эффектом. — Пойдём, а то папочка-Сухо скоро пол в гостиной сотрёт, расхаживая туда-сюда. Сильнее нервничает только мамочка-Шиын, но он хотя бы держит себя в руках. Так что, чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Нам всем уже нужно выдохнуть. — Потом пиццу закажем? — Обязательно. Надо же будет отпраздновать твой первый поцелуй, — ухмыляется Ён-и. — Поцелуй на первом свидании? Я что, проститутка? — возмущается Бомсок. Ён-и со смехом выходит из ванной, и он следует за ней, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело. В конце концов, на это свидание следовало сходить просто назло отцу.