Пёс
20 февраля 2026, 14:45"И меня"
Олег вздрогнул. Конечно же, он это знал. — Тогда тебе будет хуже, — закончил Сергей. — Гораздо хуже. Алексей не знает меры. Он жесток иначе, чем его отец, и будет ломать тебя до тех пор, пока от тебя ничего не останется. Олег сжал ткань халата сильнее. Он всё знал и всё понимал. Но мысль о том, чтобы уйти, чтобы больше никогда не видеть Сергея, не ловить его случайные взгляды, не ждать его редких прикосновений... Эта мысль была страшнее любой пытки. — Оставь меня, — прошептал Олег в шёлк. Голос хриплый, сломанный, едва слышный. — Пожалуйста. Я... я выдержу. Я всё выдержу. Только... только не прогоняй меня из своей жизни. Я буду псом... Только не прогоняй. Сергей смотрел на него сверху вниз. На этого огромного, сильного юношу, сжавшегося у его ног в мокрый, дрожащий комок. На спину в багровых рубцах, на руки, вцепившиеся в ткань халата. — Ты выбираешь остаться, — произнёс Сергей. — Да. — Даже зная, что будет дальше? — Да! — Почему? Олег поднял голову, и его красные безумные глаза, встретились с ледяными глазами Сергея. — Потому что здесь ты иногда приходишь ко мне, касаешься меня, — прошептал он. — А там... там тебя не будет. Сергей замер. На одно мгновение в его вечном, непроницаемом лице что-то дрогнуло. Что-то похожее на тень боли. Или, может быть, вины... Он медленно наклонился и поцеловал Олега в лоб. Поцелуй был лёгким, но для Олега он стал всем. — Глупый, — повторил Сергей, выпрямляясь. — Самый глупый волчонок на свете. Он встал и пошёл к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь сказал. — Побудь здесь, я схожу за аптечкой, нужно обработать твою спину. Дверь открылась и закрылась. Олег остался один на холодном полу, среди запаха пота, крови и собственного семени. Вибратор всё ещё гудел в углу, как назойливая муха. Олег лёг щекой на холодный паркет и закрыл глаза. Он выбрал. И теперь ему оставалось только ждать. Ждать Сергея. Потому что без этого ожидания он был просто пустым телом. А с ним... с ним он был волчонком. Его волчонком. Слёзы текли по щекам, но впервые за много часов Олег улыбался.***
Яблоко от яблони Сергей сидел в кресле у камина в своей комнате, глядя на пляшущие языки пламени. За окнами особняка выла февральская вьюга, заметая следы, дороги, саму память о том, что где-то существует другой мир — мир, где нет этой тягучей, сладковатой атмосферы медленного разложения. Он вспоминал.1977
Оксана появилась в доме внезапно, как порыв свежего ветра в затхлом подземелье. Альберт привёз её откуда-то с юга — тонкую, светловолосую, с глазами цвета летнего неба и неуместной в этом мире доверчивой улыбкой. — Это моя жена, — объявил Альберт. — Для публики. На мероприятия всякие там... Ну и наследника мне родит. Оксана смотрела на Сергея с любопытством и принятием, затем кивнула и улыбнулась тёплой улыбкой. Девушка не знала, кто он на самом деле. Альберт представил его как дальнего родственника, который живёт с ним. И Оксана ничего не спрашивала и никуда не совала нос. — Очень приятно, Сергей. Надеюсь, мы подружимся. Они подружились. Оксана оказалась удивительно честной и доброй. Любила готовить, несмотря на то что в доме были повара; штопала вещи, поливала цветы на подоконниках, вместе со слугами. По вечерам читала вслух книги — Чехова, Бунина, Достоевского. А потом родился Алёша.1979
Сергей помнил этот день до мельчайших подробностей. Альберт метался по коридору, не зная, куда себя деть. Он, человек, отдававший приказы, от которых люди умирали, боялся заходить в комнату, где кричала его «публичная» жена. — Всё будет хорошо, — сказал тогда Сергей, положив холодную ладонь ему на плечо. — Сядь. Выпей воды. Я схожу, посмотрю. Альберт схватил его за руку с такой силой, что Сергей почувствовал боль. — Если с ребёнком что-то случится... — начал он. — А если это будет не мальчик... Сергей освободился из хватки и молча вошёл в комнату. Врачи суетились вокруг кровати, Оксана была бледна, но улыбалась той же улыбкой, с которой впервые вошла в этот дом. С ней же она и ушла. Навсегда. — Мальчик, — доложила акушерка, передавая младенца Сергею. — У вас мальчик. Серёжа посмотрел на крошечный свёрток в своих руках и почувствовал что-то странное. Что-то, чему не было названия в его вековом лексиконе. Алёша рос. И Сергей наблюдал за этим с тем же отстранённым любопытством, с каким наблюдал за всем человеческим, но в этом наблюдении появилась примесь чего-то ещё. Первые шаги. Алёша стоял, держась за ножку стула, и смотрел на Сергея своими огромными светло-голубыми глазами. — Иди ко мне, — тихо позвал Сергей, протягивая руки. Алёша отпустил стул, сделал шаг, другой. И рухнул. Но не заплакал. Только поднял голову и засмеялся. Сергей подхватил его на руки, чувствуя тепло маленького тела.1985
Алёше пять. Он бегает за утками по мокрой после дождя траве, визжит от восторга, пытаясь поймать хоть одну. Утки улетают, он падает, встаёт и бежит снова. Сергей сидит на скамейке, глядя на эту сцену, и не замечает, что на его губах играет улыбка. — Сережа! — Алёша подбегает к нему, протягивая мокрые, перепачканные травой ладошки. — Почему они убегают? Я же хороший! — Потому что они дикие, — отвечает Сергей, вытирая его руки своим платком. — Они боятся. — А ты меня боишься? — Алёша смотрит снизу вверх. — Нет, Алёша. Я не боюсь тебя. — А чего ты боишься? Сергей посмотрел на полоску света далеко на горизонте: — Солнца. Алёша задумывается на секунду, а потом выпалил с той детской непосредственностью, которая пробивает любую броню: — Я тогда прикажу убрать все окна в доме. Чтобы ты не боялся.1988
Алёше восемь. Он сидит перед телевизором, и по его щекам текут слёзы. На экране умирает мультяшный оленёнок. Сергей входит в комнату и замирает. Алёша, сжавшийся в комок на диване, пытается вытирать слёзы маленькими кулачками, но они всё текут. — Алёша, — тихо зовёт Сергей. — Что случилось? Мальчик поднимает заплаканное лицо и всхлипывает: — Она умерла, Сережа. Его мама... а он её ищет. Это нечестно! Сергей садится рядом. Он не знал, что делать с детскими слезами. За свою долгую жизнь он видел слишком много слёз. — Это просто мультик, — говорит он неуверенно. — Там неправда. — Но он же грустный! — Алёша утыкается лицом ему в бок и разрывается в рыданиях. — Я не хочу, чтобы было грустно! Сергей медлит секунду, а потом обнимает его. Маленькое тело дрожит, прижимаясь к нему, ища защиты от несправедливости выдуманного мира. — Давай ложится спать, — говорит Сергей, гладя его по голове. — Я расскажу тебе добрую сказку. Алёша засыпает у него на руках, всё ещё всхлипывая во сне. Сергей смотрит на его мокрое лицо и думает о том, как хрупки люди. Как быстро они ломаются. И как сильно он хочет защитить этого маленького человека от всего, что может его сломать. Но Альберт был другого мнения. — Хватит с ним нянчиться, — рявкнул он, когда Сергей попытался заступиться за Алёшу, которого отец заставил смотреть какой-то жестокий боевик вместо мультиков. — Он должен расти мужчиной. А не этой... твоей... принцессой! Алёшу отдали в спортивную секцию. Потом в другую. Потом наняли тренера по рукопашному бою. Игрушки, которые дарил Сергей, исчезали — «слишком детские». Книги со сказками заменили на что-то про войну и выживание. Сергей наблюдал, как из мягкого, плачущего над мультиками мальчика вырастает кто-то другой. Кто-то с жёсткой линией губ и холодными глазами. Кто-то, кто перестал бегать за утками и начал по ним стрелять. Но иногда, в редкие моменты, сквозь эту корку пробивалось что-то прежнее. Взгляд, брошенный на Сергея украдкой. Смущённая улыбка, когда он думал, что никто не видит.1991
Алёше двенадцать. Сергей чувствует руки, обхватившие его сзади. Детские ещё, но уже цепкие. — Ты меня укусишь? — спрашивает Алёша, прижимаясь щекой к его спине. Сергей замирает, медленно, разжимает эти руки и поворачивается. Алёша смотрит снизу вверх, и в его глазах нет страха. Есть что-то другое. Что-то, отчего Сергей чувствует холод, не имеющий отношения к его природе. — Что ты сказал? — переспрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я знаю, кто ты, — говорит Алёша. Голос его возбуждён. — Я не дурак. Я видел, как ты... как ты пьёшь кровь из папиных охранников. Я подглядывал. Сергей молчит. Он не знает, что сказать. — Я в фильмах такое видел, — продолжает Алёша. — Вампир кусает человека, и они становятся... ну... вместе. Навсегда. — Алёша... — начинает Сергей, но мальчик перебивает: — Я когда вырасту, ты меня укусишь. — Голос твёрдый. — И мы поженимся. Сергей смотрит на него и видит перед собой не ребёнка. Он видит будущее. Ту же одержимость, что горела в глазах его отца. Ту же слепую, всепоглощающую жажду обладания. — Алёша, — мягко говорит он, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Это не так работает. И потом... мы не можем пожениться. Мы оба мальчики. — А какая разница? — хмурится Алёша. — Папа говорит, что мужчины с мужчиной не должен, но он же с тобой... я подглядывал... Сергей закрывает глаза на секунду. Этот ребёнок видел слишком много. Слишком много для своих двенадцати лет. — Алёша, послушай меня, — говорит он, беря его за плечи. — Ты вырастешь, и у тебя будет своя жизнь. Своя любовь. Своя семья. Я... я просто тот, кто живёт в вашем доме. Не больше. — Ты больше, — упрямо говорит Алёша. — Ты... ты моим будешь! Сергей вздыхает. — Иди спать, Алёша. Завтра в школу. Алёша смотрит на него долгим взглядом, потом разворачивается и уходит. Но Сергей знает: этот разговор не закончен. Такие разговоры никогда не заканчиваются.1996
Альберт перенёс второй инсульт. Старик больше не вставал с кресла. Руки ослабли настолько, что он не мог держать даже бокал — пил через трубочку, злясь и ругаясь сквозь зубы. Но глаза горели тем же огнём. И тело, парализованное и немощное, всё ещё испытывало желания. Альберт не мог нормально двигаться, но мог двигать языком. Римминг стал единственным способом как-то продолжать участвовать. Чувствовать. Раз в месяц Сергей приходил в его кабинет. Раздевался. Ложился на стол перед его креслом. И позволял дрожащим пальцам гладить свою кожу, пока влажный язык двигался у него внутри. Потом этого стало мало, и Альберт научился получать удовольствие от просмотра. Преданные охранники. Обезличенные, с мешками на головах. Они входили, делали своё дело и уходили, не произнося ни слова. Альберт смотрел, и это заканчивалось, только когда он наконец чувствовал облегчение. Сергей ненавидел эти ритуалы. Но он понимал цену. Цена его безопасности, его дома, его существования — вот это. И он платил. Всегда платил. Олег тоже стал частью этого. Иногда, просто стоял в углу. Сергей брал его с собой специально — чтобы мальчик видел. Чтобы понимал, что такое служение на самом деле. Чтобы не питал иллюзий. Чтобы, наконец, отступил. Но в тот день Олега не было. Сергей вошёл в кабинет и замер на пороге. В кресле, куда обычно сажали охранников, сидел Алёша. Восемнадцать лет. Красивый, с твёрдой линией подбородка и глазами, в которых уже не осталось ничего от того мальчика, что плакал над мультиками. Он смотрел на Сергея спокойно, с лёгким воодушевлением. — Здравствуй, Серёжа, — сказал он. Голос низкий, уверенный. Взрослый. Сергей перевёл взгляд на Альберта. Старик сидел в своём кресле, и на его лице застыло выражение, которого Сергей никогда раньше не видел. Безумное торжество. — Нет, — тихо сказал Сергей. Одно слово. В нём было всё: и мольба, и отказ, и надежда, что это просто шутка. — Раздевайся, — прошипел Альберт сквозь зубы. — Альберт, — тихо сказал Сергей, подходя к его креслу и наклоняясь к самому уху. — Не надо, львёнок, это же твой сын. Ты не можешь.... Альберт дёрнулся, как от удара. На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Стыд? Но тут же исчезло, смытое волной той самой одержимости, что вела его всю жизнь. — Могу, — прохрипел он. — Делай! Сергей посмотрел на него. В глазах старика горел безумный, лихорадочный огонь. — Лёш, — Сергей повернулся к мальчику, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там мешок в ящике стола. Надень на голову. — Мешка не будет! — оборвал Альберт. — Ты похож на меня в молодости, — прохрипел Альберт, обращаясь к сыну. — Точь-в-точь. Я хочу на тебя смотреть. Сергей понял. Всё понял. Этот больной, умирающий старик хотел смотреть на сына и видеть себя. Себя молодого, сильного, способного обладать тем, чем он сам уже обладать не мог. Сергей выпрямился и посмотрел на Алёшу. Тот сидел неподвижно, глядя на него в упор. В его глазах не было страха. Не было смущения. Было только то же, что и в двенадцать лет, когда он спрашивал про укус: ожидание и жажда. Сергей медленно расстегнул халат. Ткань упала на пол, обнажая бледную кожу, золотые веснушки на плечах, тонкую талию. Он шагнул к столу, лёг на него, чувствуя холод дерева под грудью. Гладкая полированная поверхность неприятно холодила живот, грудь, бёдра. Он закрыл глаза. Сзади послышалось движение. Сергей слышал, как скрипнуло кресло, как зашуршала одежда. Потом — шаги. Медленные, неуверенные. Совсем не такие, как были у Альберта. Не властные, не тяжёлые. — Не волнуйся, — Алёша говорил громко, будто пытался заглушить собственную неловкость. — Я видел, как это правильно делать. У отца есть кассеты. Немецкие. Там всё показывают. Я много раз смотрел. Сергей сжал зубы."Кассеты. Альберт показывал сыну порно. Ещё и такое!"
— Тебе понравится! — пообещал Алёша, и в этом обещании прозвучала та самая детская интонация. Сергей услышал, как за спиной возятся с ремнём. Как брякнула пряжка, как зашуршала ткань, падающая на пол. Потом — прерывистое дыхание. Алёша доводил себя рукой до твёрдости. Сергей слышал это. Быстрые, нервные движения, сдавленные выдохи. Мальчик, который смотрел порно и теперь пытался повторить увиденное. — Лёшенька, — прошептал Сергей в стол, — это не то, чего ты хочешь на самом деле. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — голос Алёша дрогнул, в нём прорезалась обида. — Ты всегда так говоришь. "Вот вырастешь, и у тебя будет своя жизнь". А я не хочу свою жизнь! Я хочу тебя! Последние слова вырвались с такой страстью, что у Сергея на секунду перехватило дыхание. — Я... я же для тебя всё делал, — бормотал Алёша, продолжая двигать рукой. — Я учился, я спортом занимался, я... я стал таким, как отец хотел. Сильным. Мужчиной. Чтобы ты... чтобы ты посмотрел на меня и увидел... увидел, что я не ребёнок. Сергей закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картинки из прошлого. Алёша, бегущий за утками. Алёша, плачущий над мультиками. Алёша, засыпающий у него на руках после сказки. И тот же Алёша сейчас — стоящий за его спиной голый, с членом в руке, пытающийся повторить то, что видел на порно-кассетах, чтобы доказать свою "взрослость"."Я растил тебя. Я пеленал тебя. Я читал тебе сказки. А теперь..."
Мысль оборвалась, потому что он почувствовал прикосновение. Горячая грудь прижалась к его спине. Руки Алёша легли ему на живот — молодые, горячие, сильные. Такие же, как у Альберта тридцать лет назад. Но в том, как они касались, не было уверенности. Они дрожали. Пальцы скользили по коже, не зная, куда деться, что делать, как удержать. Алёша прижимался к нему, дышал в затылок, и Сергей чувствовал, как испуганно колотится его сердце. Он искал близости, искал тепла, искал подтверждения, что он не просто мальчик, а мужчина, достойный того, кого желал всю жизнь. — Вот так? — прошептал Алёша, чуть двигая бёдрами, пытаясь пристроиться. — Я правильно... правильно делаю? В этом шёпоте не было уверенности. Была мольба о подтверждении. Сергей не ответил. Он не смог. Язык прилип к нёбу. — Да... Да, сынок... — раздался хриплый, торжествующий голос Альберта. — Вот так... И посмотри на меня. Оба смотрите! Сергей открыл глаза и повернул голову. Альберт сидел в своём кресле, в нескольких метрах от них, и смотрел. В его глазах горел безумный огонь. Это уже не тот юноша, который дарил ему цветы и пел песни на гитаре под окнами. Конец их пути, он превратил в сплошной извращённый спектакль. И теперь заставил собственного сына стать в нём актёром. — Ты такой... — выдохнул Алёша куда-то в шею. — Ты даже не представляешь, какой ты. Я всю жизнь этого ждал."Тебе восемнадцать. Какую "всю" жизнь, Лёша?"
Руки скользнули ниже. Сергей почувствовал, как член Алёши, твёрдый и горячий, коснулся его ягодиц. Алёша двигался неуклюже, тыкался вслепую, явно не понимая, как это делается на практике. — Лёша, — тихо сказал Сергей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Расслабься. Не спеши. — Я знаю, я знаю, — забормотал Алёша, но в его голосе слышалась паника. — Там сначала надо... ну... смазка... Я забыл... Алексей метнулся к столу, зашуршал чем-то. Вернулся. Сергей почувствовал холод геля на своей пояснице, потом на ягодицах. Алёша выдавил весь тюбик и размазывал дрожащими пальцами. — Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Я всё правильно сделаю. Ты увидишь. Сергей почувствовал это. Давление. Алёша пыхтел за спиной, пытался попасть, но скользил по коже. — Да как это... — выдохнул Алёша с отчаянием. — Не получается... Алёша сопел, потел, он зажимался, нервничал, терял контроль. — Лёша... ты не обязан... — тихо проговорил Сергей. — Нет! — выкрикнул Алёша, и в голосе его послышались слёзы. — Я смогу! Я должен! Я... я хочу! Он дёрнулся в последний раз и замер. Всё его тело напряглось. Из горла вырвался сдавленный, почти детский всхлип. Он кончил, прижимаясь к спине Сергея, пачкая его кожу горячей липкой жидкостью. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец. Алёша замер, не дышал. Потом быстро отстранился. Сергей лежал, прижавшись щекой к холодному дереву, и смотрел в одну точку. Он видел, как Алёша пятится, как натыкается на кресло, как садится в него и закрывает лицо руками. Тишину разорвал хриплый хохот Альберта. — Понравилось? — пришипел он сквозь смех. — Тупое ничтожество! Алёша тихо всхлипывал, зажав лицо руками. Сергей медленно поднялся, не глядя ни на кого, подобрал халат, накинул на плечи,и пошёл к двери. — Серёжа, — позвал Алёша тонким голосом. Тем же голосом, каким восьмилетний этот мальчик спрашивал: "Почему они убегают? Я же хороший!" Сергей остановился, но не обернулся. — Я... я хотел сделать тебе приятно, — прошептал мальчик. — Я знаю, — тихо ответил Сергей. — Я знаю, Лёша. Он вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре было темно. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В груди не было боли, только бесконечная, ледяная пустота.«Я держал его на руках, когда он родился. Я видел его первую улыбку. Я читал ему сказки на ночь.
А сегодня он пытался меня трахнуть. По приказу своего отца. И он этого хотел.»
Но выбора не было - за всё нужно платить. Потому что он вечный, и это его проклятие. Платить снова и снова, пока те, кто берёт плату сходят с ума, стареют, умирают. А он остаётся. И платит дальше.***
Чужие грехи Сергей слушал, как на улице бригада скорой помощи упаковывает старика в машину, и думал о том, что очередной цикл подходит к концу. Альберта увезли в больницу, а на третьи сутки перевели в реанимацию. Врачи говорили что-то про «возможно, этот раз будет последним». Алексей остался в доме. Один. Полноправный хозяин, пока временный, но все в доме понимали, что это ненадолго. Антонина Петровна ворвалась в комнату Сергея без стука — шестидесятилетняя кухарка, которая помнила этот дом ещё при молодом хозяине, которая варила каши для Алёши, когда тот был ребёнком, и которая никогда ничего не боялась. — Сергей Александрович! — голос её срывался на крик от ужаса. — Да что же это такое! Нельзя же так с человеком! Сергей поднялся с кресла, держа в руках книгу. — Тоня, что случилось? — Волков! — она всплеснула руками, и Сергей увидел, как они дрожат. — Я в подвал спустилась, сказать, что обед готов, а они... они... — она замотала головой, не в силах подобрать слова. — Ну злитесь на него, так убейте! Зачем же так-то? Зачем? Книга с грохотом упала на пол. Сергей уже шёл к двери. — Тоня, иди к себе. Я разберусь. Он вышел в из своей комнаты и направился вниз. В коридоре было душно и пахло сыростью. Сергей знал этот запах, ведь сам источал его, когда был голоден. На его пути курили пятеро охранников. При виде Сергея, кто-то закатил глаза, кто-то ухмыльнулся. Магия его красоты действовала не на всех. На этих, похоже, не действовала совсем. — Где он? — спросил Сергей, не останавливаясь. — А вам зачем? — лениво поинтересовался один, с нашивкой старшего. — Алексей Альбертович лично отдал приказ. Сергей остановился. Медленно повернул голову. Посмотрел на говорившего в упор тем взглядом, от которого некоторых людей подкашивались колени. Но этот не поддался, лишь скривился. — Проходите, раз такое дело. Только недолго. У нас ещё планы на сегодня. Сергей прошёл мимо них, но на секунду задержался, встретившись взглядом с каждым. Пятеро. Они смотрели в ответ — тупо, агрессивно, без малейшего намёка на ту болезненную одержимость, которую Сергей видел в глазах Альберта, Алексея, Олега, Григория — всех тех, кто потом ломался о него, как волны о скалу.«На одних действует, а на других — нет»
Сергей думал об этом много лет, наблюдая, как люди реагируют на его появление. Одни замирали, раскрыв рот, готовые идти за ним куда угодно. Другие, как эти охранники, смотрели равнодушно, иногда с плохо скрываемым презрением. "Тощий рыжий парень", — говорили они между собой. "Ничего особенного". Сергей нашёл объяснение этому давно. Он зеркало - люди видят в нём то, что хотят увидеть. Или то, что у них внутри. Григорий видел демонического ангела, которого вожделел, потому что считал себя грешником. И ему это нравилось. Альберт видит в тебе вещь, которой нужно обладать. Он хотел владеть всем миром. А Олег... Мальчик всегда хотел, чтобы кто-то пришёл и спас его, дал тепло, любовь, дом. А эти... он посмотрел в сторону двери, за которой слышались грубые голоса охраны, они видят просто парня. Потому что у них внутри пусто. Ни боли, ни одиночества, ни жажды любви. Только злоба и желание жрать, пить и трахаться. Им нечего отражать. Сергей усмехнулся. Ещё есть цельные люди — те, у кого было счастливое детство, кто любит и был любим, кто не ищет спасения вовне. Такие просто проходили мимо, не замечая его. Иван, например. Никакой одержимости, никакого трепета перед вампиром. Иван любил свою семью — жену и детей. Ему не нужен был спаситель. А израненные, одинокие, жаждущие — они смотрели и видели своё. Ангела. Божество. Смысл жизни. И попадали в ловушку, из которой был только один выход — смерть или безумие. Он вошёл в комнату и замер на пороге. Олег лежал на бетонном полу. Голый. На руках и ногах — чёрные ленты, стягивающие конечности в локтях и коленях, заставляющие тело лежать в неестественной, скрюченной позе. На шее —шипастый ошейник. Сзади, из ануса, торчал пушистый хвост — грязный и бурый от засохшей крови и семени. Из-под пробки медленно сочилась сперма. На теле Олега не было живого места. Синяки всех цветов — от фиолетового до жёлто-зелёного — покрывали спину, ягодицы, бёдра. Следы плети — вздувшиеся рубцы, некоторые уже начали гноиться. Следы укусов — глубокие, рваные, человеческие. Он не шевелился. Только грудная клетка медленно вздымалась и опускалась. Значит, жив. Сергей шагнул внутрь. Опустился на корточки рядом. Олег не открывал глаза — может, не мог, может, не хотел. Сзади послышались шаги. Охранники подошли поближе, встали в дверях, наблюдая. — Алексей Альбертович всё разрешил, — повторил старший. — Он же теперь не человек. Пёс. Сергей медленно выпрямился. Повернулся к ним. — И вы такое со всеми собачками вытворяете? Тишина. Кто-то кашлянул в кулак. Старший нахмурился. — Это наше дело. — Ваше, — согласился Сергей. И добавил, глядя прямо в глаза старшему, тому, кто смотрел на него без малейшего трепета. — Пока, не трогайте его. Старший хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло что-то — не восхищение, не страх, а лёгкое недоумение. Он не понимал, что этот странный "родственник" забыл в подвале. Какое он имеет влияние на хозяев? Но спрашивать не стал. Сергей поднялся на этаж выше. Здесь пахло сыростью, табаком и дешёвым кофе — запахи, которые не проникали в парадные комнаты особняка, но составляли основу жизни тех, кто этот особняк охранял. Иван Викторович сидел за столом в своем кабинете — единственном месте во всём доме, которое принадлежало только ему. Высокий, широкоплечий, с лицом, иссечённым морщинами. В свои сорок девять он сохранил выправку человека, привыкшего отдавать приказы и не привыкшего их обсуждать. Перед ним стояла пепельница, полная окурков. Он курил одну за другой, даже не стряхивая пепел — тот сыпался на стол, на бумаги, на руки. В воздухе висело сизое облако, сквозь которое тускло светила настольная лампа. — Вань, — тихо сказал Сергей, прикрывая за собой дверь. — Сергей Александрович. — Иван не встал, только кивнул на стул напротив. — Садитесь. Раз пришли. Сергей сел. Смотрел на этого большого, усталого человека, с которым его связывало больше, чем с кем-либо в этом доме. Иван знал его дольше всех. Иван добывал для него кровь ещё до того, как появился Олег. Иван охранял Альберта, когда тот только начинал свой путь наверх. — Я хочу поговорить об Олеге, — начал Сергей. Иван хмыкнул, затянулся, выпустил дым к потолку. — Ну давай. — Иван откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Только учти, Сережа: я тебе не союзник. Сергей замер. — Я всегда думал... — Ты думал? — перебил Иван, и в его голосе прорезалась злость. — Ты вообще когда-нибудь думал о других, Сережа? Кроме себя и своей шкуры? Сергей молчал. — Олег заслужил, — жёстко сказал Иван. — Всё, что с ним сейчас делают, заслужил. И знаешь, что самое страшное? Не то, что его имеют во все дыры. Не то, что он теперь собака. А то, что он сам этого захотел. Сам выбрал. Ради тебя. Сергей молчал. — Да, — кивнул Иван. — Ты удивлён? А я нет. Я таких, как он, за жизнь насмотрелся. Которые готовы себя в порошок стереть, лишь бы на солнышко посмотреть. Только для него солнышко это ты. Холодное, бледное и мёртвое. Он затушил сигарету, сразу достал новую, прикурил. — Ты знаешь, что девчонка, которую он отпустил, написала заявление? — Иван посмотрел на вампира в упор. — В милицию. Своими руками написала. И его почему-то приняли. И знаешь, кому это заявление попало? Сергей покачал головой. — Следаку одному. Фамилия Гром. Константин Гром. — Иван сделал паузу, давая имени осесть в воздухе. — Он оказался умным. Очень умным. Связал показания девушки с теми обескровленными трупами, что в разное время находили по области. Начал копать. Сергей молчал. Сотни обескровленных тел за десятилетия. — И? — тихо спросил он. — И пришлось очень много чемоданов с деньгами занести очень важным людям, — спокойно ответил Иван, стряхивая пепел. — Чтобы эту волну остановить. Чтобы дело закрыли и все материалы исчезли. Ты знаешь, сколько это стоило? Я тебе скажу: столько, что все охранники теперь без премии. Половина без зарплаты. Он затянулся, выпустил дым через нос. — И это ещё не всё. Следак этот, Гром, не остановился. Он понял, что дело закрыли сверху, и продолжил копать сам. Втихаря. По своим каналам. И тогда пришлось... — Иван сделал короткий жест. — Заставить его замолчать. Сергей почувствовал, как внутри него что-то сжалось. — У него, кстати, семья была, — продолжил Иван, глядя куда-то в сторону. — Жена. И сын. Мальчик семи лет. Тёзка моего Игорька. Тишина в комнате стала плотной, как вода. — И чего добился твой Олег? — тихо спросил Иван. — Девушку, которую он отпустил, выкрали через три дня. Привезли сюда. И... — он поморщился, — по кругу пустили. Все, кто хотел. А потом всё равно убили. Так что мог бы и не стараться, не жалеть её. Он затушил сигарету. Достал новую. — Так что ты мне хотел сказать? Просить за Олега? Плакаться, что тебе его жалко? — Иван покачал головой. — Нет у меня для него сочувствия. И для тебя нет. Он виноват. И ты виноват. Сергей открыл было рот, но Иван жестом остановил его. — Дай закончу. — Он глубоко затянулся, выпустил дым. — Охранники точат зубы не только на Олега. На тебя, между прочим, тоже. Потому что это ты его в дом привёл... они могут и тебя начать требовать... А я тебя отбивать не стану. Многим тут кормить семьи нечем, а ты тут со своим «волчонком» носишься. — Я не ношусь... — Но-сишь-ся, — по слогам повторил Иван. — Пришёл, пожалел. А уйдёшь, и они снова будут его иметь. И будут правы. Потому что он — пёс. Потому что они на него злы. Потому что у них теперь нет денег, чтобы своих детей к школе одеть. Сергей молчал, впитывая каждое слово. —А ты, Сережинька... — он выделил это уменьшительно-ласкательное с ядовитой иронией, — не выделывайся. — Вань... — Твоё дело, — перебил Иван, — Альберта в последний путь проводить. А потом под бочок к его сынку в кроватку прыгнуть. Ты же умеешь подстраиваться и выживать. Так что не лезь. Он встал, подошёл к маленькому окошку под потолком, за которым была только чернота. Спина его, широкая и сильная даже сейчас, казалась каменной. — Уходи, Серёжа. — Иван отвернулся обратно к окну. — Мне через час детям звонить, удачного дня в школе желать. Время быстро пролетело, они уже первоклашки.... Иван повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Сергей стоял, не зная, что сказать. Впервые за долгие годы он не находил слов. Впервые чувствовал себя не манипулятором, не вечным существом, а тем самым запуганным тощим рыжим пареньком. В коридоре было холодно. Пахло сыростью и табаком. Где-то в глубине подвала слышались голоса охранников — они смеялись, шутили. Сергей знал, что они говорят. Знал, что они продолжат, как только он выйдет. Иван был прав. Во всём прав. Сергей медленно пошёл по коридору, прочь от каморки начальника охраны, прочь от запаха сигарет и горечи, прочь от правды, которая жгла сильнее солнца. Сергей направился к лестнице, ведущей в жилую часть дома. Наверх. к Алёше.***
Комната Алексея находилась в восточном крыле — та же, где он жил с детства, но теперь... Раньше эта комната была другой: светло-голубые обои с уточками, которые Оксана собственноручно клеила, когда ещё ходила с животом; в центре стояла деревянная кроватка с балдахином, под которым мальчик засыпал под сказки; полки с игрушками — плюшевыми медведями, деревянными машинками, коллекцией фарфоровых кукол, которую Альберт выкинул, когда решил, что сыну пора становиться мужчиной. Теперь стены были выкрашены в глубокий, тёмно-вишневый цвет — цвет запёкшейся крови. На них висели изображения: гравюры с наказаниями из средневековых книг, репродукции картин, где красота граничила с жестокостью. Окна были занавешены тяжёлой тёмно-бордовой тканью, не пропускающей свет. В центре комнаты стояла огромная кровать под черным балдахином. У стены — стеллажи, забитые книгами с мрачными названиями: «Искусство наказания», «Путь господина», «Философия боли». Рядом — шкафы, высокие, до самого потолка, с зеркальными дверцами. Алексей стоял у одного из этих шкафов, разбирая какие-то коробки. Услышав шаги, обернулся и замер. Сергей знал, как он выглядит. Он выбрал этот образ специально. Такого тщательного подбора одежды не было уже много лет. Чёрное платье до пола, сшитое по фигуре так, что подчёркивало каждый изгиб его гибкого тела. Глубокий вырез, открывающий бледную грудь с россыпью золотых веснушек. Длинные рукава, до самых пальцев, которые были унизанны кольцами с тёмными камнями. Волосы распущены, падают на плечи огненным водопадом, касаются талии. На губах — алая помада, ресницы подкручены красной тушью. Такой образ, на Алексея должен был подействовать безотказно. Мальчишка смотрел на него и, кажется, забывал дышать. Коробка в его руках накренилась. Глаза его расширились, зрачки заполнили радужку почти полностью. — Серёжа... — выдохнул он. Голос сорвался, стал хриплым, почти детским. — Ты... ты... — Решил навестить тебя, — мягко сказал Сергей, делая шаг в комнату. Каблуки его туфель тихо стукнули по паркету — звук, от которого Алексей вздрогнул. — У тебя отец в реанимации. Вдруг тебя нужно утешить. Он улыбнулся — той улыбкой, которую оттачивал столетиями. В ней было всё: и обещание, и тайна, и лёгкая, дразнящая насмешка. Алексей расплылся в улыбке — той самой, детской, которую Сергей помнил. Мальчик, бегающий за утками в саду. Мальчик, плачущий над мультиками. Но теперь в улыбке было что-то другое. Что-то жадное. Что-то, от чего у Сергея на секунду сжалось сердце — но только на секунду. Он видел такое много раз. Слишком много раз. — Пойдём, я тебе покажу! — Алексей схватил Сергея за руку, даже не заметив, что коробка упала на пол, рассыпая своё содержимое. — У меня тут столько всего интересного! Я так долго ждал, когда ты придёшь... Он потащил Сергея к шкафу, дёрнул зеркальную дверцу. Та отъехала в сторону с лёгким шипением, открывая взгляду то, что хранилось внутри. Шкаф был забит различными предметами. Кожаные плётки разных размеров — от маленьких, почти игрушечных, до тяжёлых, с металлическими вставками на концах. Наручники — простые и с шипами, с цепями и без. Резинки, зажимы, кляпы всех форм и размеров. Цепи, верёвки, карабины. На нижних полках стопками лежали журналы — Сергей мельком увидел обложки с фотографиями людей в странных позах, связанных и подвешенных. Надписи на иностранных языках, которые Алексей вряд ли понимал. — Это из Германии, — с гордостью сказал Алексей, доставая тяжёлую плётку с кожаным переплетением. — Самая лучшая кожа. Я специально заказывал, ждал три месяца. Он протянул плётку Сергею, глядя на него с надеждой. — Тебе нравится? Сергея пронзило воспоминание.Мальчику было девять. Совсем маленький, с ещё не выцветшими веснушками на носу, Алёша вбежал в его комнату, сияя от восторга.
— Серёжа, пойдём, я тебе покажу! У меня новые игрушки!
Сергей взял плётку. Медленно провёл пальцем по кожаным полосам. Проверил вес, баланс — инструмент действительно был хорош. Он улыбнулся уголками губ — той самой улыбкой, которую Алексей ждал. И внутри у него ничего не дрогнуло. Потому что дрожать было уже нечем. — Хороший инструмент. Алексей просиял. Схватил его за руку снова, потащил к следующей полке. — А это смотри! Из Японии! Там такие штуки делают, что этой Европе и не снилось! Вот эти тонкие палочки — они вставляются... ну, ты знаешь куда. А вот это зажимы, видишь, с цепочкой, можно регулировать натяжение... Он говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами, как ребёнок, который наконец-то нашёл того, с кем можно поделиться своей тайной. Сергей слушал, кивал, изредка касался того, что показывали, и видел, как от каждого его прикосновения Алексей загорается всё сильнее. — Тебе нравится? — вдруг спросил Алексей. Вопрос прозвучал не как вопрос — как надежда. Сергей посмотрел на давно подросшего мальчика снизу вверх. Долго, пристально, как смотрел на Григория много лет назад, в той мастерской, где пахло чернилами и кровью. — Нравится. Алексей замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх? — но тут же исчезло, смытое восторгом. — Правда? — Правда. — А ты... ты можешь... можешь меня.... Сергей шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. Алексей не отступил — стоял, глядя на него, как заворожённый. — Ложись, — тихо сказал Сергей. — На пол. Лицом вниз. Алексей сорвал с себя рубашку и лёг. Растянулся на тёмном паркете, уткнувшись лбом в холодное дерево, и замер в ожидании. Сергей взял плётку. Ту самую, немецкую. Провёл ею по спине Алексея, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения кожи. — Расслабься, — сказал он. — Если будешь напряжён, будет больнее. — Я хочу больнее, — выдохнул Алексей в пол. Сергей усмехнулся про себя. Они все так говорили. А потом кричали. Первый удар — пробный, короткий. Алексей вздрогнул, но не закричал. Только выдохнул — коротко, прерывисто. Второй — сильнее, оставляющий розовую полосу на белой коже. Третий — ещё сильнее, переходящий в красный, заставляющий мышцы под кожей сокращаться. — Ещё, — выдохнул Алексей в пол. Голос его дрожал — от боли, от восторга, от всего сразу. — Пожалуйста, ещё. Сергей бил методично. Без злости, без ненависти — просто выполняя работу. Он знал этот ритм, эту музыку ударов, этот танец боли и удовольствия. Григорий научил его когда-то. Научил, как делать больно, чтобы это приносило радость. Как наказывать, чтобы тебя благодарили. Люди. Они все хотят одного — чтобы их касались. Даже так. Особенно так. Когда спина Алексея покрылась ровными красными полосами — аккуратными, как у тигра, Сергей остановился. Положил плётку на пол рядом с ним. Достал из кармана маленькую баночку — ту самую, с цветочной мазью. По рецепту Гриши. — Сядь. Алексей поднялся с трудом — каждое движение отдавалось болью в исполосованной спине. Но он улыбался. Глаза блестели — не от слёз, от восторга. Настоящего, детского, безумного восторга. — Серёжа... — прошептал он. — Ты... ты лучший. Гораздо лучше, чем я себе представлял. Сергей начал втирать мазь в горячую, вздутую кожу. Медленно, круговыми движениями, как учил его Гриша когда-то. Алексей зажмурился от удовольствия — контраст между жгучей болью и прохладным прикосновением был невыносимо сладок. — Серёжа... — прошептал он снова, уже тише, интимнее. — Ты знаешь... когда папа умрёт... Он запнулся. Открыл глаза, посмотрел на Сергея — тот же взгляд, что и двенадцать лет назад, когда он спрашивал про укус. — Когда папа умрёт, я стану настоящим хозяином. Всего этого дома. Всех денег. Всего. Сергей молча продолжал втирать мазь, слушая. Он знал, что будет дальше. Знал этот монолог наизусть — слышал его от Альберта, от Григория, от многих других. Только имена менялись. — И тогда мы сможем быть вместе. Мы поженимся, — продолжал Алексей, и голос его звенел от счастья. — По-настоящему. В церкви. Или как ты захочешь. Я всё для этого сделаю. Он потянулся, поймал руку Сергея, сжал её — горячими, влажными пальцами. — И ты... ты меня укусишь. — Глаза его горели. — Я стану таким же, как и ты. Мы будем вместе. Ты и я. Навсегда. Сергей замер на секунду. Посмотрел в эти глаза — такие знакомые, такие детские, такие безнадёжные. Он знал, что ответит. Знал это с того момента, как спустился в подвал и увидел Олега. Знал, что цена будет именно такой. — Хорошо, — тихо сказал он. Алексей расплылся в улыбке. Счастливой. Детской. Страшной. — Правда? — переспросил Алексей. — Правда согласен? — Правда. Сергей высвободил руку, продолжил втирать мазь. Алексей следил за каждым его движением, через рекало на стене. — Но у меня есть одна просьба, — добавил Сергей, не поднимая глаз. — Всё что угодно! — выпалил Алексей. — Всё, что скажешь! — Свадебный подарок. — Какой? Сергей поднял на него глаза. Встретился взглядом. — Олег. Тишина повисла в комнате, плотная, как вода. Алексей смотрел на Сергея, и в его глазах мелькнуло что-то — ревность? обида? боль? Но тут же исчезло, смытое той самой одержимостью, что вела всю жизнь его отца. — Ты хочешь, чтобы я его отпустил? — спросил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Да. Алексей молчал долго. Очень долго. Сергей видел, как в нём борются разные желания — желание мучить и желание обладать. Он знал, кто победит. Знал это существо, эту породу людей. Они всегда выбирали одно и то же. — Он тебе так нужен? — тихо спросил Алексей, и в голосе его прозвучало что-то похожее на ревность. — Этот... пёс? — Он мой фамильяр, — ровно ответил Сергей. — Я за него отвечаю. И потом... — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, — ты же не хочешь, чтобы у меня были какие-то... обязательства перед другими? Чтобы я думал о ком-то, кроме тебя? Алексей замер, обдумывая. — Если он уйдёт, — продолжил Сергей, — я буду твой. Полностью. Без остатка. Это был тот самый аргумент. Сергей знал это. Видел по глазам Алексея, по тому, как дрогнули его зрачки, как перехватило дыхание. — Хорошо, — наконец сказал Алексей. — Пусть убирается. Мне никто не нужен, кроме тебя. Он улыбнулся — той же счастливой, детской улыбкой. Сергей наклонился и поцеловал его в шею, касаясь губами того места, где бился пульс. — Спасибо, — прошептал он. Алексей вздрогнул от прикосновения. Потянулся, хотел обнять, но Сергей мягко отстранился. — Отдыхай, — сказал он. — Спина заживёт через пару дней. А потом, поиграем ещё . — Обещаешь? — Глаза Алексея снова заблестели. — Обещаю. Сергей поднялся. Поправил платье и направился к двери. — Серёжа! — окликнул его Алексей. Он обернулся. — Я люблю тебя, — сказал Алексей, глядя на него снизу вверх с пола. — Я знаю, — тихо ответил Сергей. И вышел.***
В подвале ничего не изменилось. Олег лежал в той же позе, только лужа спермы под ним стала больше. Уже другие охранники курили в коридоре и спорили о чём-то. Сергей вошёл в комнату, наклонился, начал расстёгивать чёрные ленты на руках и ногах. Олег дёрнулся — может, от боли, может, от неожиданности. — Тише, — прошептал Сергей. — Тише, Волчонок. Я здесь. Олег открыл глаза. Один заплыл так, что не видно было зрачка. Другой смотрел на Сергея с той же безнадёжной, собачьей преданностью. — Ты уедешь, — сказал Сергей, снимая последнюю ленту. — Сейчас. Олег дёрнулся, замычал — кляпа во рту не было, но губы и язык распухли так, что он не мог говорить. — Тихо. — Сергей взял его лицо в ладони. — Я договорился. Тебе поможет Иван, он отвезёт тебя в твой новый дом. Деньги на первое время тебе дадут. Олег замотал головой, насколько мог в своём положении. — Я знаю.Ты не хочешь. — Сергей кивнул. — Но ты уйдёшь. Это мой последний приказ. Он вытащил из кармана маленький нож с тонким лезвием, с волком на рукояти. Быстрым движением перерезал ошейник. Потом наклонился и, стараясь не касаться ран, вытащил хвост. Олег сдавленно закричал. Сергей поднялся. Подошёл к двери, открыл её. — Иван. Иван вошёл, даже не взглянув на Сергея. Посмотрел на Олега и в его глазах не было ни жалости, ни злорадства. Только усталость. — Поднимайся, — сказал он. Олег попытался. Рухнул. Ещё раз попытался. Рухнул снова. Иван вздохнул, шагнул вперёд, подхватил его под мышки, поставил на ноги. Олег повис на нём, как тряпичная кукла, не в силах держаться сам. Иван покачал головой и вышел, увлекая за собой парня. Сергей остался один в комнате, пропахшей кровью, спермой и отчаянием. Он стоял посреди этого кошмара, сжимая в руке перерезанный ошейник.***
Вечность в клетке Первые месяцы после смерти Альберта были тихими. Алексей пытался управлять делами отца, но быстро выяснилось, что у него нет ни отцовской хватки, ни его чутья на людей, ни его умения принимать жёсткие решения. Партнёры, которые раньше боялись Альберта, даже в инвалидном кресле, теперь смотрели на сына с плохо скрываемым презрением. Поставки срывались, деньги утекали сквозь пальцы, люди, которым Альберт доверял, начали потихоньку отползать в стороны. К январю бизнес начал разваливаться. После первой неудачной сделки, Алексей пришёл к Сергею ночью — ворвался в комнату, трясущийся, с безумными глазами, с перекошенным от страха ртом. — Серёжа, — закричал он, — Серёжа, они меня убьют! Они все хотят меня убить! Я знаю, я чувствую! Сергей поднялся с кровати, подошёл к нему, взял за плечи. — Тише, — сказал он тем же голосом, каким успокаивал восьмилетнего Алёшу после грустного мультика. — Тише. Никто тебя не убьёт. Я здесь. Алексей трясся в его руках, как в лихорадке, и вдруг выпалил: — Ударь меня. Сергей замер. — Что? — Сделай мне больно, — повторил Алексей, глядя на него безумными глазами. — Ты умеешь. Мне нужно... мне нужно перестать чувствовать это. Перестать бояться. Пожалуйста. Сергей смотрел на него и видел перед собой не взрослого мужчину, не хозяина особняка, не наследника криминальной империи. Он видел мальчика, который хотел ему принадлежать. Который не знал другого способа любить. — Раздевайся, — тихо сказал Сережа. — Ложись на пол, лицом вниз. Это стало ритуалом. Раз в неделю, иногда чаще, Алексей приходил к Сергею. Иногда тихий и подавленный, иногда агрессивный, срывающийся на крики, швыряющий вещи, ругающийся так, что у охраны закладывало уши. Сергей ждал. Не вмешивался, не пытался остановить. Просто ждал, пока первый приступ пройдёт. А потом брал плётку. После Сергей укладывал его в свою постель, укрывал одеялом, садился рядом и говорил — тихо, ровно, тем же голосом, каким когда-то читал сказки маленькому Алёше. — Всё будет хорошо. Ты справишься. Это просто чёрная полоса, она пройдёт. Ты сильнее, чем думаешь. Ты справишься. Алексей слушал, закрыв глаза, и засыпал — спокойно, без кошмаров, без паники. Однажды, после особенно тяжёлой недели, когда рухнула очередная сделка и два человека из охраны написали заявления об уходе, Алексей лежал на их кровати, уткнувшись лицом в подушку, и вдруг спросил: — Серёжа, а почему ты меня до сих пор не укусил? Сергей замер и закрыл глаза. — Ты же обещал, — продолжал Алексей, не поворачивая головы. — Когда мы поженимся... Мы же поженились! Сергей молчал. — Ты меня больше не любишь? — Голос Алексея дрогнул, и в нём прорезались те самые детские нотки, от которых у Сергея всегда сжималось сердце. — Поэтому не кусаешь? — Алёша, — тихо сказал Сергей, ставя свечу на тумбочку. — Это не так работает. — Как? Сергей помолчал, собираясь с мыслями. Алексей повернул голову, посмотрел на него — в упор, требовательно, как смотрел в детстве, когда хотел правды. — А как? Сергей вздохнул. — Когда я был молодым, — начал он, — совсем молодым по своим меркам, я прочитал одну книгу. И поверил. Подумал: вот оно. Вот как можно обрести вечного спутника. Алексей слушал, затаив дыхание. — Я искал. Долго. Много лет. Находил людей, которые соглашались. Которые хотели. Которые любили меня так сильно, что готовы были на всё. — Сергей помолчал. — Я кусал их. Пытался передать то, что во мне. Ждал, что они изменятся, станут такими же, как я. — И? — И ничего. — Сергей покачал головой. — Они не становились вампирами. Алексей замер. — Ничего? — Ничего, — тихо повторил Сергей. — Они все умирали. А я перестал пытаться лет сто назад. Понял, что это не работает. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Но ты же меня любишь? — спросил Алексей, и в голосе его была отчаянная надежда. — Ты же не дашь мне умереть? Сергей наклонился, поцеловал его в висок. — Я сделаю всё, чтобы ты жил как можно дольше, — прошептал он. — Всё, что в моих силах. Алексей закрыл глаза. По щеке его катились слезы. — Этого мало, — прошептал он. — Я хочу быть с тобой всегда. — Я знаю, — ответил Сергей. — Я знаю. В ту ночь Алексей спал беспокойно, ворочался, вскрикивал во сне. Сергей сидел рядом, гладил его по голове и думал. Он думал о Григории, который тоже хотел вечности. Который тоже верил, что любовь сильнее смерти. Который состарился, озлобился и умер, проклиная тот день, когда встретил Сергея. Он думал об Альберте, который получил от него всё, кроме главного. Который тридцать лет платил за близость, но так и не стал ближе. Он думал об Олеге, который выбрал боль и унижения только за право быть рядом. Который, наверное, уже где-то далеко, пытается начать новую жизнь. И который, Сергей знал, вернётся. Обязательно вернётся. Алексей всхлипнул во сне, прижался к его руке. — Не уходи, — прошептал он, не просыпаясь. — Пожалуйста, не уходи. — Я здесь, — ответил Сергей. — Я никуда не уйду. Он знал, что это ложь. Что однажды ему придётся уйти — от Алексея, от этого дома, от всего. Что цикл повторится, как повторялся всегда. Что новый слуга сменит старого, и история начнётся заново. Но не сегодня. Сегодня он был нужен здесь. Сегодня он был нужен этому мальчику, который вырос в запуганное чудовище.Паркет впитал слёзы.
В углу гудит назойливая муха.
«Глупый».
Плеть ложится на спину.
Мальчик просит вечность.
Вечность молчит.
***
2002 год Нора Они стояли на парковке перед сверкающим белым зданием реабилитационной клиники. Ночью оно светилось изнутри — десятки окон горели ровным, успокаивающим жёлтым светом. Горные вершины вдали чернели на фоне звёздного неба, и снег на них отсвечивал синим сиянием. Сергей смотрел на эти окна и думал о том, сколько таких же окон он видел за свою жизнь. Больницы, тюрьмы, приюты, хосписы. Места, куда люди отправляют тех, кого не могут помочь сами. Или не хотят больше видеть рядом. Алексей был там. Где-то за одной из этих светящихся панелей. В палате с мягкими стенами, под круглосуточным наблюдением, с капельницами, которые будут вымывать из его крови то, что он в неё закачивал последние полгода. — Детокс займёт недели три, — сказал Иван, стоящий рядом. Голос его звучал устало, но ровно. — Потом реабилитация. Минимум полгода. Если выживет. Сергей молчал. — Ты уверен, что это правильно? — Иван повернулся к нему. В его глазах, даже в темноте, читался тяжёлый, оценивающий взгляд. — Что он не сбежит при первой возможности? Не найдёт способ вернуться и продолжать? — Уверен, — тихо ответил Сергей. — У него нет денег на обратную дорогу. — Ага. А ты себе вообще ничего не оставил? — Это очень дорогое место. Мне пришлось даже продать все свои драгоценности, чтобы доплатить. Иван хмыкнул. — И где ты теперь жить будешь? К себе на шею не пущу! Сергей улыбнулся. — Земля мягкая. Вырою нору. Иван посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой. — Дурак ты, Серёжа. Древний, но дурак. — Он достал, из очередной пачки, сигарету и закурил, выпустив дым в морозный воздух. — Ладно. Мне пора. Смена у нового шефа через четыре часа, а ехать до города шесть. — Спасибо, Ванечка. — Не за что. — Иван уже открывал дверь своей старой «Волги». — Я не для тебя старался, а для Лёшки. Он, конечно, выродок тот ещё, но я его с пелёнок помню. — Он помолчал, глядя на светящиеся окна клиники. Машина завелась с полуоборота, фары выхватили из темноты кусок асфальта. Иван опустил стекло. — Слушай, Серёж. Про нору ты, надеюсь, пошутил? — Конечно, — улыбнулся Сергей. — Ну-ну. — Иван подозрительно прищурился, но спорить не стал. — Бывай. «Волга» развернулась и уехала вниз, увозя с собой последнего свидетеля его прошлой жизни. Сергей остался один на парковке, среди сосен и идеально чистой ночной тишины. Он постоял ещё немного, глядя на окна клиники. Где-то там, за одним из них, лежал Алексей. Тот самый мальчик, который бегал за утками. Который плакал над мультиками. Который просил укусить его, чтобы жить вечно. Теперь он был один. Без денег, без власти, без своего “мужа”. С трубками в венах и пустотой в голове. — Прости, Алёша, — прошептал Сергей в темноту. — Я не смог тебе помочь. Он развернулся и пошёл прочь от клиники. Куда? Он не знал. Просто шёл, потому что стоять на месте было глупо. Ночь была красивой. Звёзды, горы, тишина. Сергей шёл по обочине дороги, и его длинное пальто мело асфальт. Он думал о том, что вот так же, пешком, он покидал уже много мест. Замки, поместья, квартиры. В конце он всегда остаётся один. Кусты у обочины зашевелились. Сергей остановился. Прислушался. Шорох повторился. — Выходи, — тихо сказал Сергей. Тишина. — Я знаю, что ты там. Кусты раздвинулись, и из них показался Олег. Он был в драной, грязной куртке, не по погоде лёгкой. Лицо обветренное, щёки ввалились, глаза влажные и красные. Он дрожал так что стучали зубы. — Олег... — Сергей смотрел на него и не верил своим глазам. — Как ты здесь оказался? Олег попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса. — На попутках, — выговорил он сквозь стучащие зубы. — Потом пешком. — Зачем? Олег шагнул к нему. Споткнулся, чуть не упал — ноги одеревенели от холода и не слушались. Сергей шагнул вперёд, поддержал его, и Олег тут же вцепился в него, прижался всем телом. — Затем, — прошептал он в его плечо, и голос его дрожал не меньше, чем тело. — Затем, что без тебя... я не могу. Совсем не могу. Я пытался. Честно, пытался. Работу нашёл, квартиру снял. Даже с людьми начал общаться. А по ночам... по ночам я думал, только о тебе... — он всхлипнул. — Я с ума сходил. Реально сходил. Думал, что лучше в том подвале, но с тобой рядом, чем на свободе, но без тебя. Сергей молчал, чувствуя, как холодное тело Олега постепенно согревается от его — от живого мертвеца, который сам источал только холод. — Я следил, — бормотал Олег в его плечо. — За домом. Видел, как вы уехали с Иваном... На попутках... я на попутках за вами. Иван быстрее, я отстал. Но всё равно нашёл тебя. По запаху. — Он поднял голову, посмотрел на Сергея красными, воспалёнными глазами. — Ты же пахнешь очень сладко. Всегда. Я везде тебя найду. Сергей смотрел на него. На этого огромного, сильного мужчину, который стоял перед ним, дрожа от холода и истощения, и улыбался так, будто выиграл в лотерею. — Глупый, — тихо сказал Сергей. — Самый глупый волчонок на свете. — Знаю, — кивнул Олег. — Можно я... можно я с тобой останусь? Пожалуйста. Я не буду мешать. Пожалуйста. Сергей вздохнул. Он только что скинул с себя одного безнадёжного мальчишку, и тут же и кустов к нему подскочил другой. Он обхватил щетинистое лицо своими ледяными ладонями, которые обжигали теплом. — Ты замёрз. Ты голодный. Тебя трясёт от лихорадки. — Ага, — согласился Олег. — Но это ничего. Я выдержу. — Знаю, что выдержишь. — Сергей убрал руки. — Ладно пойдём. — Правда? — Глаза Олега вспыхнули. — Ты... ты примишь меня? — А у меня есть выбор? Олег быстро затряс головой. Сергей засмеялся. Впервые за долгие месяцы. — Тогда идём. Они пошли вниз по дороге. Олег прижимал к себе Сергея, пытаясь согреться, и счастливо улыбался, несмотря на то что зубы всё ещё выбивали дробь. — Серёж, — спросил он через минуту. — А куда мы идём? — Понятия не имею. — Скоро рассвет... — Тогда давай рыть мне нору. — Я не умею... — Я научу. — Хорошо. — Олег помолчал. — А можно я рядом с твоей норой свою вырою? Сергей остановился. Посмотрел на него. Олег смотрел тот же взгляд, что и девять лет назад, в снегу, когда он истекал кровью. — Можно одну нору на двоих, — тихо сказал Сергей. — Если не боишься тесноты. Олег замер. Потом его лицо расплылось в улыбке — такой счастливой, что, кажется, даже звёзды на миг померкли. — Не боюсь, — выдохнул он. — Совсем не боюсь. Олег прижимался к Сергею ещё сильнее, и тот чувствовал, как холодное тело постепенно, медленно, начинает согреваться от его прикосновений. Жизнь возвращалась в него с каждым шагом.***
Хрущёвка, май 2004 года Комната была маленькой — двенадцать метров, с низким потолком, ободранными обоями и окном во двор, где постоянно орали дети и лаяли собаки. Мебель — раскладушка, стол, два стула, платяной шкаф с треснувшим зеркалом. Сергей сидел на раскладушке, поджав под себя ноги, и читал журнал про цифровые технологии при свете настольной лампы. За окном был день, но шторы были задёрнуты плотно. Для верности они ещё обклеили окна картонками в несколько слоёв. В прихожей звякнул замок. Олег вошёл, скинул куртку, поставил у двери пакеты с продуктами. Он был в форме охранника — тёмно-синей, с бляхой и нашивками. Усталый, но довольный. — Я дома, — сказал он, заходя в комнату. — Смену сдал, зарплату получил. — Он вытащил из кармана мятую пачку купюр, положил на стол. — Тут немного, но на месяц хватит. — Ты не спал сутки, — заметил Сергей, откладывая журнал. — Ага. — Олег стянул форменную рубашку, бросил на стул. — Но я привык. Ты есть хочешь? — Я уже. Там в холодильнике оставалось. — Там мало. — Олег уже шёл в крошечный закуток, который назывался кухней. Сергей смотрел, как он возится у плиты — огромный, в майке-алкоголичке, с уродливыми шрамами на спине и руках. Тот подвал давал о себе знать даже спустя годы. Он двигался медленно, стараясь не шуметь — привычка, выработанная за годы жизни в доме Бехтеева, где шум мог означать наказание. — Олег, — позвал Сергей. — М? — Иди сюда. Олег подошёл, вытирая руки о джинсы. Сергей взял его за руку, притянул ближе, усадил на раскладушку рядом. — Ты устал. — Всё нормально. — Ты спишь по четыре часа в сутки. — И высыпаюсь. — Ты ищешь пропитание по ночам, потому что днём работаешь. Олег замолчал. Потом пожал плечами. — А что делать? Тебе же нужно как-то питаться. Сергей смотрел на него. На тёмные круги под глазами. На осунувшееся лицо. На руки, которые заживали, но всё ещё хранили следы того ада. — Я не стою этого, — тихо сказал он. Олег дёрнулся, как от удара. — Не говори так, — голос его стал жёстким. — Никогда так не говори. Ты — всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно. Если я устаю — это мой выбор. Мой. Ты здесь ни при чём. — Но... — Никаких «но». — Олег взял его лицо в ладони — осторожно, как будто Сергей был сделан из стекла. — Я люблю тебя. Всё остальное не важно. Сергей закрыл глаза. Прикосновение тёплых рук к его холодной коже было... странным. Непривычным. Но приятным. — Глупый, — прошептал он. — Самый глупый волчонок на свете, — закончил за него Олег и улыбнулся. — Я помню. Он встал, вернулся к плите. Сергей смотрел ему в спину, на шрамы, пересекающие лопатки, на то, как двигаются мышцы под кожей, и думал о том, что вот так, в этой двенадцати метровой клетке, он впервые за много лет чувствует себя... дома. Здесь, в хрущёвке, с обоями в цветочек и кухней, где нельзя развернуться. Потому что здесь был Олег.***
2008 Отель назывался «Астория» — старый, с лепниной на потолках и хрусталём в люстрах, но после евроремента сверкающий зеркальными лифтами. Номер был люксом: три комнаты, мраморная ванна, кухня с техникой, которой Олег боялся касаться. Из панорамных окон открывался нереальный вид на Неву. Блондинка на ресепшене,с идеальным маникюром, подняла брови, услышав просьбу. — Извините, но у нас люксы с панорамным остеклением. Это одна из главных фишек. Гости специально выбирают эти номера из-за вида на город. — Мы заплатим, — ровно сказал Олег, кладя на стойку чёрную карту. — Любую сумму. Нам нужны плотные шторы. Полная темнота. — Понимаете, — начала объяснять девушка, — у нас нет штор, только жалюзи, но они не светонепроницаемые... — Мы закажем сами, — перебил Олег. — Ваши мастера повесят. Оплата любая. Портные только головами качали — срочно, в выходной, да ещё и с подкладкой «блэкаут». Но деньги решали всё. Монтажники, два парня в спецовках, закрепляя карниз, переглядывались и тихонько перешучивались: — Такой вид из окна, а они закрываются. Чокнутые... — Миллиардеры, — ответил Олег, стоящий рядом. — Они странные. Парни хмыкнули, но спорить не стали — чаевые были щедрыми. Когда последний шуруп был вкручен и монтажники ушли, Олег закрыл дверь и прислонился к ней лбом на секунду. Потом выпрямился и пошёл в ванную. Там, в самом сердце мраморного великолепия, стояла огромная ванна, чёрная с позолоченными ножками в виде львиных лап, глубиной почти по пояс взрослому человеку. В ней груда одеял — былых, пушистых, тёплых. А под одеялами, свернувшись калачиком, спал Сергей. Он был похож на ребёнка, который спрятался от страшного сна. Рыжие волосы разметались по подушке, одна прядь упала на лицо, и он чуть заметно улыбался во сне. Дышал ровно, спокойно, и от него исходило то самое ощущение защищенности, которого Олег добивался все эти годы. Олег опустился на колени рядом. Осторожно, почти невесомо, коснулся рыжих волос, разметавшихся по махровой ткани. — Серёж, — позвал он тихо. — Просыпайся. Шторы повесили. Можно выходить. Сергей открыл глаза, медленно, как кот, возвращающийся из глубокой дрёмы. Олег улыбнулся. Такая беспомощность в этом древнем существе всегда трогала его до боли. Он наклонился, поцеловал в висок. — Идём. Сергей прищурил глаза — золотистые, сонные, совсем не страшные. Олег помог ему выбраться из вороха одеял, отряхнул махровые хлопья с длинных волос, и они пошли в гостиную. Там уже царил полумрак — тяжёлые шторы делали своё дело. Олег включил торшер с тёплым светом, и Сергей, довольно щурясь, устроился в кресле с ноутбуком. Его пальцы забегали по клавиатуре, на экране замелькали графики, цифры, биржевые сводки. Украдкой, Сергей смотрел, как Олег нарезает овощи, и невольно задерживал взгляд на его спине, на руках. За последний год Олег изменился. Это было заметно даже ему самому — а он не любил смотреться в зеркала. Исчезли тёмные круги под глазами, которые были его постоянными спутниками все эти года. Щёки перестали быть впалыми, тело налилось силой — нормальным питанием, сном, отсутствием постоянного стресса. Он даже стал чуть выше ростом — или это просто спина расправилась? Но главное — шрамы. Те, что остались от подвала, от плетей, от укусов, от всех тех ужасов. Олег ходил к косметологам, к пластическим хирургам. Лазеры, пилинги, мази — всё это постепенно стирало следы прошлого. Кожа на спине, когда-то покрытая вздутыми рубцами, становилась гладкой. Шрамы на руках и ногах бледнели, превращаясь в тонкие, едва заметные линии. Ещё немного — и они исчезнут совсем. Но Олег попросил их оставить. Врач удивился, но спорить не стал. Клиент всегда прав. Эти тонкие белые линии, разбегающиеся по телу причудливым узором, теперь напоминали ему не о боли. Они напоминали о том, через что он прошёл. О том, что он выбрал остаться, даже когда была возможность уйти. О том, что он выдержал — и остался с Серёжей. Шрамы стали картой его пути. За окном, за плотными шторами, садилось солнце. Они этого не видели. Им было достаточно друг друга. Особняк 2010 год Строительство уже год. Сергей нашёл чертежи Григория в старом архиве — чудом уцелевшие, пережившие смерть архитектора, и десятилетия забвения. Он долго смотрел на них, на эти линии, выведенные рукой человека, который когда-то любил. — Ты уверен? — спросил Олег, когда Сергей показал ему проект. — Это же целый лабиринт. — В этом и смысл, — ответил Сергей. — Лабиринт, где можно спрятаться от всего мира. — А я? — тихо спросил Олег. — Ты, — Сергей взял его за руку, — будешь там прятаться со мной. Бригада работала быстро — деньги решали всё. Стены возводились, коридоры ветвились, потайные комнаты возникали там, где по документам были только «несущие конструкции» и «вентиляционные шахты». Люди, нанятые Сергеем, только качали головой и бормотали что-то про «сумасшедшего заказчика», но делали, что велено. А потом, в один из вечеров, Сергей впервые вошёл в готовую квартиру. 504. Он шёл по коридорам, касаясь стен, и перед ним вставали лица. Григорий, склонившийся над чертежами. Оксана, улыбающаяся ему с порога. Маленький Алёша, бегущий по траве за утками. Альберт, играющий ему на гитаре. И Олег, идущий рядом. Сергей остановился в гостиной, где тяжёлые шторы уже висели на окнах, закрывая такое редкое митерское солнце. Олег стоял рядом. — Ну что? — спросил он. — Похоже на нору? Сергей улыбнулся. — Она очень уютная. — Значит, теперь это наш дом? — Да, Олег. Мы дома.Дорога длиною в семнадцать лет.
От подвала до хрущёвки.
От хрущёвки до дома.
И везде — ты.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!