Вернутся к фанфику

Алое на белом

15 февраля 2026, 14:29
Память — это не кинопленка. Это обрывки: запах табака от отца, горький чай бабушки, звук разбиваемой посуды и холодный блеск лезвия. Олег помнил отрывки. И первый из них — 1979 год. 1979 Ему было два года. Яркий солнечный зайчик танцевал на потолке. Он стоял в манеже и тянул ручки к свету. Потом в комнату вошёл отец. Высокий, в военной форме, от него пахло чем-то резким, железным. Он молча взял с комода большую зелёную сумку и начал её собирать. За дверью раздался голос бабушки: «Не пущу! Слышишь, Давочка? Не пущу!» Отец не ответил. Он продолжал класть в сумку аккуратно сложенные вещи. Бабушка говорила всё громче, её голос сорвался на крик, а потом упал в рыдания. Олег не понимал слов, но чувствовал холодный ужас, исходящий от этого плача. И он заплакал тоже. Отец резко повернулся, посмотрел на сына. В его глазах не было ни любви, ни злости — только пустота. Он щёлкнул замками сумки и вышел, не оглянувшись. Солнечный зайчик исчез. 1985 Олегу восемь. Он сидит с бабушкой в ванной. Дверь заперта. Бабушка обнимает его и тихо напевает старую песню. Снаружи — грохот, крики, звук бьющегося стекла. Отец, после ранения, вернулся с войны, но какая-то часть этого ужаса осталась вместе с ним, поселилась в их квартире и теперь вырывалась наружу. — Не бойся, Олежек, — шепчет бабушка и гладит маленькие пальчики своими дрожащими. — Солдатик мой маленький, не бойся. Вот вырастишь и будешь меня защищать. Олег не боится, потому что уже привык. Он знает, что нужно просто переждать, пока отец не упадёт от усталости где-то в коридоре. Бабушка гладит его по голове, и её песня становится щитом от звуков с той стороны двери. Февраль 1993 Олегу шестнадцать. Он вымахал под метр девяносто, плечистый, гибкий от занятий спортом, чёрные густые волосы вьются в разные стороны. Бабушки не стало год назад. Теперь некому было прятать его и петь песни в ванной. Теперь Олег пытался давать отпор сам. Но это не всегда получалось. Как и в этот вечер. Отец снова был пьян, снова кричал о чём-то. Олег попытался его успокоить, но в ответ получил удар в живот. Завязалась драка, и в пылу борьбы Олег не сразу почувствовал боль, только резкий холод в ноге. Посмотрев вниз, он увидел, как из разреза на штанине сочится тёмная кровь. Отец стоял с окровавленным ножом в руке, смотря на него с тупым удивлением. Ужас, холодный и тошнотворный, обрушился на Олега. Он не помнил, как выбежал из квартиры, как перепрыгнул лестницу и вылетел во двор. Ночь. Холодный февральский воздух обжёг лёгкие. Он бежал, не разбирая дороги, не чувствуя боли в ноге, только дикий страх, что его сейчас догонят и убьют. Ослепляющий свет фар. Резкий скрежет тормозов. Олег почувствовал удар ветра от машины и рухнул на снег. Из тонированной «Волги» выскочил огромный человек в спортивном костюме с заветными белыми полосками и начал орать: — Ты куда прёшь, дядя? С ума сошёл? Олег не слышал его. Он стоял на коленях в снегу и смотрел на пассажирскую дверь. Та открылась, и на свет появилось… видение. Длинные рыжие волосы, заплетённые в косу. Леопардовая шуба. Неоново-синие лосины, обтягивающие стройные ноги и высокие сапоги на платформе. Возможно, жена какого-нибудь бандита, каких Олег видел в центре города. Существо подошло ближе. Олег увидел бледное лицо, полные алые губы и чёрные солнцезащитные очки, отражавшие его собственное испуганное лицо. — Ванюш, — прозвучал тихий, нежный голос, — это же ребёнок. Успокойся. Голос был таким спокойным, таким ласковым, что ужас Олега на секунду отступил. Он вскочил на ноги, забыв о боли, о крови, обо всём. — Я не ребёнок! — Выпалил он, пытаясь казаться взрослым. — Мне почти семнадцать! Через год в армию пойду! Буду страну защищать! Прекрасное виденье в леопардовой шубе наклонило голову и длинные пальцы в белых перчатках сняли очки. Олег увидел глаза — небесно-голубые, с золотистыми искорками вокруг зрачков. Они были невероятно проницательными и смотрели не на него, а куда-то внутрь, в самую его суть. — Конечно, — тихо сказало видение. — Всё так и будет. Его взгляд скользнул вниз. Олег тоже вспомнил про свою ногу. Штанина уже была промочена кровью, и алые нити стекали на чистый снег, оставив маленькое, яркое пятно. И тут всё вернулось. Боль, страх, осознание того, что он сейчас истечёт кровью тут же, на улице. Он хотел попросить отвезти его в больницу, но язык не слушался. — Парень, ты же спортсмен? — Спросил водитель, окидывая Олега взглядом. — Не пьёшь, не куришь? Наркотиками не балуешься? Олег молча замотал головой. Слабость снова накатила на него, земля поплыла под ногами. Ваня вздохнул, подошёл, легко подхватил Олега на руки и направился к багажнику, но пассажир жестом остановил его и показал в сторону заднего сиденья. Ваня пожал плечами, открыл заднюю дверь и уложил Олега на сиденье. Затем достал из аптечки жгут, перевязал ногу, проверил время. Рыжеволосое видение село рядом. Дверь закрылась. Олег лежал, глядя в потолок машины, чувствуя, как его сознание уплывает. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, это холодные пальцы, поправляющие прядь его волос. Прикосновение было на удивление успокаивающим. Машина тронулась и бесшумно уехала из двора, оставив лишь алое пятно на белом снегу. Сознание возвращалось к Олегу обрывками. Яркий свет ламп под потолком из желтоватого пластика. Резкий запах спирта, смешанный с запахом хлорки. Он лежал на каталке и над ним склонилась женщина в белом халате, заляпанном ржавыми пятнами. Где-то далеко слышался тот самый нежный тихий голос. Олег приоткрыл глаза. Водитель стоял рядом с врачом, его огромные ручища протягивали пачку денег. Доктор кивнул и, быстрым, привычным движением, сунул купюры в карман халата. Водитель повернул голову, и его глаза на мгновение встретились с взглядом Олега. В них не было жалости, только любопытство. Олег снова провалился в небытие.

***

Сергей сидел на заднем сиденье, глядя в окно. Город проплывал мимо, залитый неоновым светом. Иван крутил руль, украдкой поглядывая в зеркало заднего вида на своего молчаливого пассажира. — Про паренька я всё узнаю, — наконец нарушил тишину Иван. Сергей медленно повернулся. В темноте салона его глаза светились тусклым холодным светом. — Я знаю, кто это. Олег Волков, из 4-й квартиры. Я… раз в год сюда приезжаю. — Он сделал паузу. — Можно сказать, мальчик на моих глазах рос. Я даже, как-то, его бабушке денег давал. Один раз. Она была в сильном отчаянии, а второй раз уже не приняла. Гордость. Иван услышал только имя, фамилию и адрес. Он кивнул, привычно переводя разговор в практическое русло. — Ну, значит, ждём кровь. Сергей посмотрел на него, и в его взгляде была внезапная, странная укоризна. — Какой же ты жестокий. Это ребёнок. Иван закатил глаза, устало потирая переносицу. — А ты у нас сама непорочность! Семнадцать - ребёнок, двадцать -ребёнок, тридцать - почти ребёнок! Уголки губ Сергея дрогнули в подобии улыбки. Он снял очки и принялся тщательно протирать стёкла краем своей шубы. — И ты тоже, сорокалетняя малютка, в моих глазах. Иван фыркнул, но не стал спорить. Он знал, что для Сергея, прожившего хер пойми сколько, все они были мимолётными детьми. Но эта мысль, спустя год, его уже не пугала. Работа есть работа. На войне он убивал, чтобы выжить. На гражданке, чтобы заработать. Теперь он добывал кровь для вампира, чтобы летом свозить семью на тёплое море. Сергей же смотрел в окно и думал о другом. О своём старом спутнике, которого он хотел сегодня навестить. Когда-то, в 1929-м, он был молодым архитектором с горящими глазами. Сергей прожил с ним сорок лет, стал его миром. А потом... Сергей ушёл. Не потому что разлюбил. Любовь осталась, но тихая и грустная. Но он не мог дышать воздухом, в котором пахло этим тлением и злобой. Теперь он навещал старика редко, раз в год, как навещают далёкую могилу.

***

Неделю спустя, Олег вернулся из больницы и в квартире установилось зыбкое перемирие. Они с отцом просто продолжили жить, делая вид, что ничего не произошло. Никаких извинений, никаких разговоров. Как будто ножевого ранения никогда и не было. И вот снова вечер. Снова у отца застолье, снова попойка переросла в драку, только на этот раз отец дрался не с ним, а со своим собутыльником. Грохот посуды, матерные крики. Олег, схватив потрёпанную книжку «Кармила», одолженную у соседки-студентки, и вышел на лестницу в подъезд. «Ещё полтора года, — твердил он себе, поднимаясь выше, подальше от криков. — Ещё полтора года, и я свалю. В армии найду настоящих друзей. Меня всему научат. Моя жизнь, наконец, обретёт смысл». Но чем выше он поднимался, отдаляясь от звуков драки в своей квартире, тем чётче доносились до него другие крики. Они были приглушёнными, старческими, но не менее яростными. — Проваливай! — кричал хриплый голос с последнего этажа. — Всю жизнь мне искалечил! Не хочу тебя видеть! Олег затаился, прижавшись к холодной стене. Прозвучал громкий хлопок двери. Осторожно, на цыпочках, Олег поднялся на пару ступеней и заглянул на площадку этажом выше. И он снова увидел Её. На этот раз длинные рыжие волосы были распущены, и они казались огненным водопадом, ниспадающим почти до пояса. На ней был не мех, а длинный, плотный кожаный плащ до щиколоток, под которым угадывалась стройная фигура. Она стоял спиной к Олегу, и даже в этой позе была какая-то... грация. Олег был заворожён. Эта неземная красота была просто фактом, как то что на солнце ты сгоришь. И тут она обернулась. Голубые глаза, казалось, светились в полумраке подъезда. В них не было ни гнева, ни удивления - лишь глубокая усталость. — Ты чего подслушиваешь? — Голос был всё тем же тихим и нежным, но теперь в нём слышалась стальная нить. Олег вздрогнул и выпрямился, чувствуя себя пойманным школьником. — Я… я не подслушивал! — Пробормотал он, краснея и показывая потрепанную книжку. — Просто… у нас внизу шумно. — Нога как? Заживает? — Да, спасибо вам огромное! — Олег воспрянул духом, обрадованный сменой темы. — Я… я хотел вас поблагодарить, за деньги в больнице. Я всё верну! До копейки! — Он лихорадочно полез в карман куртки, достал сточенный карандаш и протянул его вместе с книгой. Руки тряслись. — Напишите, пожалуйста, на форзаце ваш адрес. Я как только заработаю, сразу всё верну. Честное слово! Гордость, та самая, бабушкина, упрямая и несгибаемая, не позволяла ему оставаться в долгу. На Олега смотрели с лёгким умилением, как смотрят на щенка, который тявкает, пытаясь укусить за палец. Затем алые губы тронула тень улыбки - нежной и в то же время пронзительно острой. — Меня зовут Сергей, — сказал он мягко, и имя прозвучало как тихая музыка. — А адрес тебе не нужен. Деньги оставь себе. Купишь себе что-нибудь. — Он медленно кивнул на вылинявшие синие джинсы, на бедре которых тянулся неровный чёрный шов, на месте пореза. — Новые штаны, например. Олег замер. Сергей. Это было мужское имя. Оно прозвучало так неестественно из этих алых губ, что у Олега на секунду перехватило дыхание. Это была не «жена бандита». Это был… Сергей. Прекрасное видение по имени Сергей. Прежде чем Олег успел что-то сказать, Сергей протянул ему обратно книгу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука у него была холодной и мягкой. — До свидания, Олег, — тихо сказал он и бесшумно спустился по лестнице, его длинный плащ стелился по ступеням, как тень. Олег остался стоять с книгой в руках, глядя ему вслед, а в его голове пульсировала лишь одна мысль: «Он знает моё имя». И в его груди как будто кто-то оставил кусочек своего сердца. И оно билось. Сильно. На следующий день отец и его вчерашний противник, словно ничего и не произошло, собирались на февральскую подлёдную рыбалку. «Мужик должен любить хорошую драку», — бубнил отец, натягивая валенки. Олег ,молча смотрел, как они, воняющие перегаром и примирением, уходят и чувствовал, как желудок завязывается в узел. Они подрались, чуть не поубивали друг друга, а утром они лучшие друзья. А его рана на ноге всё ещё пульсирует. Олег остался один в звенящей тишине. Квартира была похожа на бомжатник. Пустые бутылки, окурки в пепельницах, опрокинутые и поломанная мебель, разбитая посуда, на полу засохшие пятна чего-то тёмного. Но тишина была хуже криков. Она давила. И Олег знал, как с ней бороться. Он уже это давно понял. Он начал с посуды. Включил холодную воду до упора и щетка яростно заскрипела в его руках. Олег счищал с тарелок не просто пригоревшую еду, а что-то другое. Грязь своего дома. Унижение. Собственную беспомощность. Каждое пятно должно было исчезнуть. Он тёр до блеска, до скрипа, проверяя чистоту пальцем, и если чувствовал малейшую шероховатость, то начинал заново. Затем пол. Олег отдраивал его с едким порошком, вжимаясь коленями в мокрый линолеум, чувствуя, как мышцы спины напрягаются от усилия. Это было хорошо. Боль в мышцах была проще, чем боль в душе. Пятно на полу, оставленное отцом, можно было стереть. А вот пятно от ножа на собственной ноге — нет. Пока он работал, в голове крутился один и тот же вихрь. Красивая. Неземная. Как в кино. Рыжие волосы, словно огонь. Голос — шёлк. Олег фантазировал. Эта «дама» — несчастная жертва. Её держит какой-то бандит. Она с ним только из-за денег или ей угрожают. Олег представлял, как он, вернувшись из армии окрепшим и сильным, вырывает её из грубых лап. Она плачет от счастья, прижимается к его груди… Потом фантазии становились теплее, откровеннее, интимнее. На этих моментах, Олег бросал все свои дела, шёл в ванную, запирался и включал воду. Но сейчас всё перевернулось. «Сергей!» — он яростно дёрнул ручку отвалившейся дверцы кухонного шкафчика, пытаясь прикрутить её на место. — «Это был мужик! Мужик с косой, на каблуках и с накрашенными губами!» От этой мысли его передёрнуло. Не от отвращения, а от стыда. Стыда за свои наивные фантазии. Он представлял себе нежную женщину, которую нужно спасти, а оказалось… это был он. Сергей. Имя звучало в его голове как приговор. «Мужик! Что за срам! Мужик должен быть мужиком!» — Он с такой силой затянул шуруп, обломком отвёртки, что дерево треснуло. Олег замер, тяжело дыша. Гнев ушёл так же быстро, как и пришёл, оставив после себя пустоту и усталость. Он подошёл к раковине, умылся ледяной водой и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Юное, угловатое лицо, мокрые чёрные волосы, сбившиеся на лбу. В глазах — смятение. «А может, он и хочет…» — медленно подумал Олег, всматриваясь в себя. — «Может, его реально держат в заложниках. Какой-нибудь старый извращенец заставляет так ходить». Новая волна фантазии накатила на него, но на этот раз совсем иная. Теперь он спасал не даму, а… Сергея. Олег представлял, как потом ведёт его в парикмахерскую. «Постригите его, как мужчину», — подмигивает он отражению Серёжи в зеркале. Потом они идут в магазин, покупают нормальную мужскую одежду. Джинсы. Косуху. Сергей смотрит на него с благодарностью. Потом — армия. Они пишут друг другу письма. Потом — гражданка. Они встречаются, как лучшие друзья. Дружба до гроба. В этих фантазиях было что-то чистое, почти братское. Но вечером, когда отец, вернувшись с рыбалки, заснул в прихожей, растянувшись на сорванных с вешалки куртках, Олег снова пробрался в ванную и запер дверь на щеколду. Повернул кран и знакомый шум воды заполнил маленькое помещение, создавая уютный, изолированный от всего мира кокон. Олег думал о холодных пальцах, поправивших его волосы. О голосе, который звучал так, будто знает все его тайны. О голубых глазах, с золотыми искорками. Фантазия с дружбой расползалась, как намокшая бумага, обнажив то, что пряталось под ней. Более тёмное, сильное и стыдное. Он прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, зажмурился и расстегнул джинсы. Рука нырнула вниз. Другой он прикрыл себе рот, чтобы не издавать звуки. Тело напряглось, он механически двигал рукой вверх и вниз, пытаясь вызвать знакомые образы, но они не шли. Вместо них — только пустота и стыд. Но потом, вспышкой, перед ним возникло бледное лицо с золотыми веснушками и алыми губами, наклонённое к его шее. Нежные прикосновения и сладкий шёпот. От этого движения стали интенсивнее и отчаяннее. Он кончил, и в рыдающем выдохе в сжатую ладонь на губах вырвалось имя: — Серёжа… Олег облокотился о стену, тяжело дыша. Вода продолжала шуметь, смывая всё, но пустота внутри не наступала. Теперь в ней навсегда поселилось это имя. И стыд, смешанный с новым, острым, запретным знанием. Он посмотрел на своё отражение в зеркале — заплаканное и испуганное. — Что со мной происходит? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только шум воды, который уже никогда не сможет заглушить того, что началось. Май 1993 Олег и Вадик сидели в его комнате и листали журналы. Вадим подсел чуть ближе и его колено почти касалось ноги друга. Он то и дело поглядывал на профиль Олега, отрываясь от ярких страниц. В дверь постучали, и без разрешения, по-свойски, вошла тётя Леся из соседней квартиры. От неё пахло луком и тройным одеколоном. — Мальчики, — женщина откашлялась. — Не хотите сделать доброе дело? Вадим, не отрываясь от журнала, буркнул: — За сколько? Олег молча положил свой журнал на стол, на разворот с летающим городом над Марсом. И стал толкать Вадима к выходу, чувствуя, как тот сопротивляется всем телом. — Конечно, — ответил Олег. — Что нужно? Тётя Леся вздохнула, поправила платок на голове. — Сосед наш, Георгий Васильевич, помер. Позовчера. Родни у него, говорят, никогда не было. А к похоронам приготовиться надо: квартиру привести в порядок, вещи разобрать. Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то горькое и насмешливое одновременно. — Что за человек был… Родился ещё при царе, жил при Советском Союзе, а помер при этой вашей демократии. — Она фыркнула. Вадим оживился, потирая руки: — Значит, родни нет? А вещички? Тётя Леся хихикнула, прикрыв рот ладонью: — Эх, Вадь, опоздал ты. Наша сладкая парочка - участковый с управдомом, уже там отметились. Всё, что ценно или блестит - вынесли. Там остались только пыль да старьё. Вадим нахмурился, разочарованно швырнул свой журнал на диван. Он хотел провести время с Олегом вдвоем, а не копаться в старье покойника. — Ну тогда там ловить нечего. Да и этот старый пердун мне никогда не нравился. Помнишь, Леж, он так ржавую запугал, девчонка чуть ли не заикой стала. Олег не ответил. Он уже поднимался по лестнице и с каждым шагом тяжесть на душе становилась всё ощутимей. Георгий Васильевич. Тот самый сосед с пятого этажа, к которому приезжал Серёжа — как Олег мысленно называл его уже несколько месяцев, тут же внутренне споря с собой, что это "ничего не значит". Дверь в квартиру покойного была распахнута, и оттуда пахло пылью, гарью и чем-то кислым. Внутри царил полный бардак, «парочка» и впрямь постаралась: ничего ценного, ящики вывернуты, половицы отодраны, кое-где пробиты стены. Олег прошёл на кухню, там пахло гарью сильнее. Пробравшись сквозь гору из пустых бутылок «Столичной», он распахнул окно и с улицы потянуло свежим ветром. На газовой плите, покрытой брызгами застывшего жира, стояло почерневшее стальное ведро. в нём лежала груда полусгоревших бумаг. Он опрокинул ведро на пол и стал разгребать пепел руками. Сам не понимая, зачем. Тётя Леся подошла ближе, с любопытством разглядывая пепелище. Вадим стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на Олега с непонятной смесью досады и восхищения. Ему было неприятно видеть друга за бесплатной работой, но тот делал это с такой сосредоточенной серьёзностью, что Вадик не мог отвести глаз. — Ой, — вдруг ахнула женщина, поднимая старую, серую фотографию, испещрённую трещинами. — Ляяяя… Ну красавец! Глазищи-то какие… Эх, будь он сейчас жив и на полвека моложе, я бы его от себя не отпустила! Она протянула снимок Олегу. На нём был запечатлён молодой, невероятно статный мужчина в строгом костюме. Рядом с ним чей-то силуэт, который был намеренно исцарапан до неузнаваемости, будто старик хотел стереть эту память. — Ну, наверное, жена изменщица, — вздохнула тётя Леся. — Ничего, я аккуратно обрежу, и на надгробие фото поставим. Олег почти не слушал. Его пальцы наткнулись на уголок чего-то плотного. Он вытащил из-под обугленных бумаг конверт. «Отправитель: Сергей Александрович Разумовский». А ниже обратный адрес. Ничего не говоря, не глядя на тётю Лесю, Олег сунул конверт в карман своих поношенных джинсов с кривым чёрным швом. Он встал, отряхнул ладони от пепла, и почувствовал, как по спине пробежал холодок — он только что прикоснулся к чему-то запретному, к тайне, которая теперь принадлежала только ему. Вадим, видя странную увлечённость Олега, почувствовал резкий укол ревности. К чему? К этому конверту? К этому незнакомому мужчине на фото? Он подошёл и легонько толкнул Олега плечом, пытаясь вернуть его в их общую реальность. — Ну что ты нашел там, клад? Пойдём уже! В квартире воняет. Олег молча отстранился, его взгляд был устремлён внутрь себя. Вадим вздохнул, поняв, что снова остался за границей каких-то важных мыслей своего друга. Август 1993 Сначала была просто сдавленность в горле и комок жгучей обиды, когда Олег сквозь ветви увидел, как к гибкому телу Сергея прикоснулась чья-то старческая, пятнистая рука. Но когда его обнаружили, стащили с дерева и швырнули на персидский ковёр в гостиной — боль стала физической, острой и унизительной. Дверь распахнулась, громко ударила по стене. На пороге стоял Иван, и двое охранников, которые на его фоне казались щуплыми подростками. — Где шпион, блядь? — закричал Иван, сжимая в кулаке короткую металлическую цепь. Охранники отступили, давая ему пройти. Иван увидел Олега, скорченного на полу и узнал. — Дядя? Ты откуда? — голос Ивана потерял ярость и стал озадаченным. Он повернулся к охране, угрожающе подняв цепь. Те сразу отступили к стене, залепетав оправдания: — Мы ничего, Иван Викторович, как поймали, так и привели... В гостиную, шаркая тапками, вошёл хозяин особняка — низкий коренастый мужчина в длинном, тяжёлом халате, который не скрывал отросшего живота. — Так, какая мразь тут шпионит? — рявкнул он хриплым от сигар голосом. Иван шагнул вперёд, заслонив Олега своей спиной. — Шеф, тут... ошибочка вышла. Альберт Бехтиев прищурился, разглядывая лицо Ивана. На лице телохранителя, не под стать его массивному телу, трескалась и осыпалась глиняная маска. — Вань, у тебя опять эта херня на роже? — брезгливо сморщился Бехтиев. Иван, не моргнув глазом, ответил голосом, лишённым иронии. — У меня жена молодая, шеф. Надо соответствовать. Охранники у стены сдержанно хмыкнули. Альберт нервно запахнул халат, пряча свой живот. В этот же момент в дверном проёме возник Сергей. На нём было невесомое шёлковое кимоно, которое струилось по его ногам, подчёркивая каждое движение. Грубый голос Бехтиева сразу сменился на сиплое заигрывание. — Лисёночек, иди в кроватку, мы тут разберёмся... Но Сергей его не слышал. Его взгляд, холодный и острый, упал на Олега, сжавшегося на ковре. Парень и сам не мог оторвать глаз от своего рыжего божества — в них был и ужас, и стыд, и немое ожидание. Все присутствующие разом обратили внимание на парня. Один из охранников, подобострастно вытянувшись, доложил: — С дерева сняли, у спальни вашей. С биноклем сидел. Сергей медленно перевёл взгляд с лица Олега вниз, на его спущенные джинсы, в складках которого виднелся чёрный шов, и на его всё ещё стоящий красный член. Мгновение в гостиной стояла мёртвая тишина. И вдруг — взрыв. Сергей рванулся вперёд с криком, который не был похож ни на один из звуков, что Олег слышал от него раньше. В нём не осталось ни шёпота, ни тайны - только животная ярость. Шёлковое кимоно взметнулось и слетело с его плеч. Он выхватил цепь из руки, ошарашенного Ивана и, не целясь, со всей силы обрушил её на Олега. — И ты туда же! И ты туда же! 1994 Следы от цепи на его лице уже не были кровавыми рубцами, а превратились в бледные, призрачные узоры, будто кто-то провёл по мрамору тонкой серебряной иглой. Они не уродовали, а метили. Словно клеймо, говорящее о его принадлежности. Олег нашёл своего ангела в саду. Сергей стоял спиной к дому, неподвижный, глядя вдаль, за ограду, в тот мир, от которого юноша добровольно собирался отречься. Ветер трепал рыжие волосы, и в промозглых, угасающих сумерках он казался не призраком, а скорее стражем какого-то иного, холодного измерения, случайной проекцией на этот мир грязи, боли и тления. Шаги Олега хрустели по снегу, нарушая гнетущую тишину. Сергей не обернулся. Он знал, кто это. И тогда Олег рухнул перед ним на колени. Мокрый снег мгновенно промочил джинсы, ледяной холод пронзил тело, но он не чувствовал ничего, кроме огромного, давящего узла в горле. Комка из стыда, отчаяния и безумной, всепоглощающей надежды. — Серёжа... — голос сорвался на шёпот, хриплый от слёз, которые он уже не мог сдерживать. — Не прогоняй меня. Пожалуйста. Я... я больше не могу. Слова вырывались сдавленно, прерываемые рыданиями, сотрясавшими его всё тело. Он схватился за полу длинного чёрного пальто Сергея, вцепившись в ткань с силой тонущего, который увидел последний спасительный выступ. — У меня нет... ничего. Вообще ничего. Никого. Только ты. Ты стал моим смыслом. Воздухом. Я умру без тебя, я это знаю... Я это чувствую... Сергей медленно, почти нехотя обернулся. Его лицо в сумеречном свете было бесстрастным и прекрасным, как у древней мраморной статуи, хранящей многовековое молчание. Но глаза... Глаза были не просто голубыми. Ледяными. Словно осколки арктического льда, отражающие лишь пустоту. Он окинул взглядом Олега — его сведённые от рыданий плечи, лицо, искажённое отчаянной мольбой, те самые бледные шрамы на щеке. И в его собственном голосе, когда он заговорил, не было ни капли тепла. Лишь усталость. Бесконечная, космическая усталость существа, видевшего слишком много таких падений. — Олег, — его имя прозвучало не как обращение, а как мягкий, почти сожалеющий укор. — Где же твоя гордость, Олег... Он произнёс это не как вопрос, а как скорбную констатацию ещё одной добровольно сломленной жизни. — К чёрту гордость! — выдохнул Олег, поднимая к нему заплаканное, искажённое болью лицо. В его глазах пылала дикая, неистовая решимость. — Я видел тебя! Я знаю, кто ты! Я готов на всё ради тебя! Бей меня, унижай, реж... только позволь быть рядом! Я буду твоим слугой, твоей собакой, твоей тенью! Не оставляй меня одного в этой тишине! Впусти меня в свой мир! Сергей сделал шаг ближе. Не из сочувствия. Скорее, как исследователь, с холодным интересом наблюдающий за очередным, саморазрушающимся организмом. Он наклонился, и его ледяное дыхание, пахнущее морозом и металлом, коснулось щеки Олега. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели, затерявшись в ветре. — Ты просишь об ошейнике, но потом, ты будешь об этом жалеть... Олег схватил его холодную, бледную руку и с силой, граничащей с болью, прижал её к своему мокрому, горящему лицу. — Я не боюсь! Я уже мёртв без тебя! Что ты можешь сделать со мной такого, чего я уже сам не сделал с собой?! Сергей замер. Его пальцы не ответили на прикосновение, не сжали ладонь. Они лежали в руке Олега безжизненно. Сергей смотрел на эту готовность к самоуничтожению, на эту слепую, животную преданность, и в глубине его ледяных глаз на мгновение мелькнули и погасли золотистые искры. Наступила тишина, длинная и тягучая, прерываемая лишь прерывистыми всхлипами Олега. — Хорошо, — наконец, ответил Сергей, высвобождая свою руку. — Хорошо, Олег. — Он выпрямился во весь свой рост, глядя на него сверху вниз, с высоты веков. — Встань. Олег, всё ещё рыдая, поднялся на дрожащих, подкашивающихся ногах. Снег осыпался с его коленей. Но в его глазах, красных от слёз, загорелся безумный, болезненный огонёк надежды — единственное, что у него осталось. — Ты... ты возьмёшь меня себе? — выдохнул он, боясь поверить. Сергей медленно провёл пальцем по его щеке, смазывая следы слёз и едва касаясь белых рубцов. Прикосновение было ледяным, но для Олега оно стало пылающим факелом. — Пойдём в дом, — сказал Сергей, и в уголках его губ дрогнула тень, нечто древнее и страшнее улыбки. — Тебе нужно согреться. И впервые за 2 года Олег почувствовал, что может снова дышать. 1995 Альберт наблюдал за новеньким со второго этажа, опершись о холодный мрамор балюстрады. Его пальцы, некогда сильные и властные, теперь сжимали перила с немощной злостью. Внизу, в огромном холле, освещённом одним-единственным бра в виде львиной пасти, Сергей отдавал тихие, неспешные распоряжения своему новому водителю. Олег. Этот мальчишка с глазами затравленного щенка и телом гимнаста. Он стоял, вытянувшись в струнку, ловя каждое слово Сергея, и весь его вид кричал о преданности, граничащей с помешательством. Альберт видел, как взгляд Олега скользит по профилю его Серёжи, по его длинным пальцам, по изгибу шеи. «Мой лисёнок», — с горькой усмешкой подумал Альберт. Его капризное, прекрасное, вечное божество, которому он служил тридцать лет. Тридцать лет, которые вытянули из Альберта все соки, превратили его из статного красавца в этого разбитого, жёлчного старика с сединой в висках, тяжёлым дыханием и уже вторым инсультом. Он до сих пор помнил Сергея таким же — не стареющим, не меняющимся — на фоне собственного неумолимого увядания. Это было самой изощрённой пыткой. Сергей закончил говорить и скользнул в гостиную, оставив Олега одного в полумраке. Мальчишка ещё секунду простоял, заворожённый, потом повернулся к двери. И в этот момент его взгляд метнулся вверх и на секунду встретился с взглядом Альберта. И в этих юных, всё ещё наивных глазах Альберт прочитал не страх, не уважение, а нечто худшее — жалость. Быстрое, мгновенное сочувствие к старому, больному человеку, который ревнует. Это сочувствие жгло хуже ненависти. Вечером, в библиотеке, пахло старым кожаным переплётом, коньяком и лекарствами. Альберт сидел в своём кресле у камина, кутая больные ноги в плед. Сергей стоял у окна, неподвижный, как и подобает его природе, глядя в ночь. Молчание было тяжёлым. — Он не справится, — наконец хрипло произнёс Альберт, отхлёбывая коньяк. Рука дрожала, заставляя жидкость плескаться в стакане. — Этот... юнец. На первом же повороте врежется в столб. Или не справится в другом... — Он справится. У него хорошие рефлексы. И он... мотивирован. В этом слове «мотивирован» прозвучала целая вселенная презрения. Альберт сжал бокал так, что костяшки пальцев побелели. — Мотивирован? Влюбиться в тебя — это не мотивация, Серёжа. Это диагноз. Ты же видишь, как он на тебя смотрит? Как последний... — Как последний кто, Альберт? — Сергей медленно обернулся. Его лицо, освещённое дрожащим огнём камина, было прекрасно и абсолютно бесстрастно. — Как последний из длинной вереницы? Ты забыл, как ты сам смотрел на меня тридцать лет назад? Удар пришёлся точно в цель. Альберт помнил эту всепоглощающую страсть, это желание бросить к ногам этого существа весь мир, свою жизнь, свою душу. Но разве он не доказал свою преданность? Он защищал Сергея от мира, удовлетворял каждую его прихоть, находил для него чистую кровь среди всей этой эпидемии спида и наркомании... А теперь, когда его силы на исходе, ему подносят молодое, горячее тело в качестве замены? — Это другое, — просипел он. — Я... мы... Между нами другая... особая связь. Сергей подошёл к креслу, и его тень накрыла Альберта. Вампир наклонился, и его пальцы, холодные, как мрамор, коснулись виска Альберта, смахнули редкую прядь седеющих волос. — Ничего не изменилось, — сказал Сергей, и его голос прозвучал как колыбельная. — Ты даёшь мне всё, чего я хочу. Ты всегда это делал. А я... я остаюсь рядом. Разве это не наша сделка? Его прикосновение было ледяным, но Альберт почувствовал, как по его спине разливается жар. Это была правда. Горькая, унизительная правда. Он был поставщиком. Поставщиком комфорта, безопасности, развлечений. И теперь он поставил нового, молодого слугу. Потому что так захотел Сергей. — А он? — тихо спросил Альберт, глядя в потухшие глаза Сергея. — Что ты хочешь от него? Сергей выпрямился, и его тень снова отступила. — Чтобы он возил меня, куда я скажу. Всё остальное... не твоя забота. Он вышел из библиотеки, не оглянувшись. Альберт остался сидеть в кресле, слушая, как затихают его шаги в коридоре. А потом донёсся другой звук — робкий стук в парадную дверь. Олег вернулся с какого-то поручения. Альберт слышал, как горничная впускает его, слышал его молодой, звонкий голос, спрашивающий: Сергей Александрович уже освободился? «Сергей Александрович», — с горькой усмешкой повторил про себя Альберт. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед ним проплывали образы: Сергей, смеющийся тридцать лет назад на яхте ; Сергей в их постели в лучах лунного света; и теперь — Сергей в темноте автомобиля, на пассажирском сиденье, а рядом за рулём — этот мальчишка с горящими глазами, который уверен, что он особенный. Он не был особенным. Он был просто следующим. И Альберт, старый, больной лев, охраняющий своего хищного лисёнка, мог только наблюдать, как молодой волк начинает кружить вокруг добычи, которую он сам уже не в силах удержать. А внизу, в холле, Олег, скинув куртку, прислушивался к тишине дома. Он знал, что Альберт где-то здесь, наверху. Старик и хозяин. Но он ошибался. Хозяином здесь был только один человек. Олег был готов стать для него всем: тенью, слугой, ковриком под ногами. Лишь бы только эти холодные глаза иногда останавливались на нём. Лишь бы только ледяные пальцы иногда касались его кожи. Он не знал, что это была не привилегия, а участь, о которой ему говорил Сергей в саду. Олег не знал, что старик наверху, зарывшись лицом в свой пропахший лекарствами плед, плакал — не от ревности, а от бессилия. Бессилия стареть, когда твой бог вечно молод. 1996 — Олег! Голос резал тишину особняка, негромкий, но властный. Он шёл из кабинета на втором этаже. Не звал — приказывал. И Олег, как собака на привязи, рванулся на зов, забыв всё. Он распахнул тяжёлую дверь из тёмного дерева и мир перевернулся. Свет. Первое, что ударило по нервам — ослепительный, яростный свет. Хрустальные люстры пылали, заливая комнату сиянием, в котором тонули тени. Белые стены с золотой лепниной слепили. «Серёжа не любит яркий свет» — пронеслось в голове Олега. А потом он увидел его. Сергей стоял в центре этого светового шторма, спиной к двери, абсолютно голый. Его тело, обычно бледное и призрачное в полумгле, теперь можно было разглядеть во всей красе. Каждая веснушка на его коже, от плеч до бёдер, под лучами ламп отливала золотом. Он был не человеком, а статуей из мрамора и драгоценной пыли, ожившим божеством с картины забытого мастера. — Олег! — его имя прозвучало во второй раз, заставляя вздрогнуть. Сергей не обернулся. Он лишь указал пальцем на стул, обшитый тёмно-синим шёлком. — Садись. Сними штаны. Ни вопроса, ни протеста. Мозг Олега отключился, уступив место телу, давно обученному повиновению. Механическими движениями он сорвал с себя штаны и рубашку - на всякий случай. Он сел на холодный шёлк, выпрямив спину, положив ладони на колени. И только тогда, повинуясь животному любопытству, поднял взгляд от пола. И увидел их. В своём массивном кожаном кресле, прямо перед ним, сидел хозяин особняка, Альберт Бехтерев. К креслу был подвинут старинный стол красного дерева. А на столе… На столе лежал Сергей. Он был перекинут через столешницу, как жертва на алтаре. Его ноги были широко раздвинуты, а его задница находилась в сантиметрах от лица Бехтерева. Точнее, его лицо было уже там. Олег услышал звук. Не просто влажный, а глубокий, мерзко хлюпающий, звук языка и плоти, прерываемый тихими, сдавленными вздохами. Они исходили от Бехтерева. Инстинкт Олега дико кричал: Схватить Серёжу! Вырвать от этого извращенца! Увезти отсюда! Спрятать! Но он не мог пошевелиться. Взгляд его был пригвождён к спине Сергея, к его расслабленным плечам, к рыжим волосам, рассыпавшимся по тёмному дереву. И тогда Олег услышало другое. Стоны. Низкие, глубокие, идущие от самого Сергея. Стон животного удовольствия. «Нет! — яростно, отчаянно кричал внутри себя Олег. — Он притворяется! Он притворяется! Это игра!» Он впился взглядом в фигуру Сергея, ища в ней хоть намёк на страдание, на отвращение, на ту же боль, что разрывала его собственное нутро. И в этот миг Сергей повернул голову. Его ледяные глаза встретились с глазами Олега. В них не было ни стыда, ни вызова. Была лишь бездонная, нечеловеческая пустота. — Всё, львёнок, хватит, — страстно, с придыханием прошептал он. Сергей оторвался от Альберта с тихим, влажным звуком. Он медленно поднялся со стола, его движения были плавными, почти ритуальными. Он повернулся к Бехтереву, и Олег замер, ожидая чего угодно, кроме того, что произошло дальше. Сергей наклонился и поцеловал Альберта в губы. Это был не быстрый вежливый поцелуй. Он был глубокий, медленный, сознательный. Олег снова услышал те же влажные, интимные звуки, которые сводили его с ума. Отчаяние в его груди сменилось леденящей тошнотой. Разорвав поцелуй, Сергей повернул голову. Его ледяные глаза, ещё секунду назад мутные от наслаждения, были теперь чисты и остры, как скальпель. Они уставились прямо на Олега. — Олег, — его голос был спокоен, — там, рядом, мешок. Надень на голову. И Олег послушался. Его пальцы нашли грубый холщовый мешок. Мир исчез, поглощённый плотной тканью и запахом пыли. И только в этой абсолютной черноте, отрезанный от визуального кошмара, он ощутил себя и осознал ужасную правду. Его тело, всё это время дрожавшее от отвращения, его собственное тело предало его. Инстинктивно, он потянул руки, чтобы прикрыться. Шлёп! Резкий, оглушительный звук и жгучая боль по тыльной стороне ладоней. Удар был чёток, безжалостен. Но Олег не крикнул, лишь дёрнулся, вжавшись в стул. Приказ был исполнен без слов: не трогай. А затем тьма сдвинулась. Он почувствовал тепло и тесноту. Чьё-то тело прижалось к нему, обвило его. И затем, мягкая, холодная кожа скользнула по его бёдрам, его животу. Его груди коснулась шёлковая кожа и острые лопатки. Это была кожа Сергея. Та самая, к которой он жаждал прикоснуться все это время. «Серёжа! — ликовала какая-то уцелевшая часть его мозга, заглушая боль и унижение. — Это он! Я в нём! Как же… приятно…» И тогда, прямо у его уха, раздался сладкий, бархатный шёпот, от которого по коже побежали мурашки: — Руки не распускать. Отведи их назад. И он отвёл, скрестив запястья за спиной, предлагая себя в полное распоряжение. Он был слеп, обездвижен, полностью во власти того, кого любил до беспамятства. И Сергей начал двигаться. Это было невероятно. Не просто физиологическое трение. Это была музыка, сотканная из его тела — из хлюпающих звуков, сдавленных вздохов, тихих стонов, которые казались Олегу самыми красивыми и милыми на свете. И в этом липком, тёмном экстазе, в этой чудовищной смеси боли и наслаждения, в мозгу Олега вспыхнула единственная, победоносная мысль, затмившая весь ужас происходящего. «Да! Меня! Он любит меня! Именно меня! Он выбрал меня! Я — его. Он — мой.» И в этот миг, в полной тьме, в полной покорности, в полном отречении от себя. Олег заплакал.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!