Вернутся к фанфику
Часть 2
9 апреля 2026, 23:37Эбби не помнил, как именно ему удалось высвободиться. Кажется, он просто перестал сопротивляться их тяжести, их рукам, их дыханию, и они сами, на мгновение ослабив хватку, позволили ему соскользнуть с постели. Ноги дрожали, подкашивались, но он заставил себя идти. Медленно, держась за стены, словно пьяный, он двинулся в ванную — единственное место, где обещала быть тишина и прохлада.
Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в утренней тишине квартиры. Он включил воду, и холодные струи обожгли ладони. Эбби жадно припал к раковине, ополаскивая лицо, размазывая по щекам остатки чужого вкуса — вишни, жасмина и пота.
Выпрямившись, он уставился на своё отражение в запотевающем зеркале. Из мутной глубины на него смотрел чужой человек. Его собственные глаза были окружены красными кругами, зрачки расширены, губы припухли и покраснели. Но самое страшное было ниже. Ключицы, плечи, виднеющиеся из-за ворота футболки — всё это было исцарапано. Тонкие, красные полосы от ногтей пересекались с багровыми, расползающимися синяками засосов. Фиолетовые, синие, жёлто-красные пятна покрывали кожу, как метель. Он провёл дрожащими пальцами по одному из них — кожа саднила. На щеке, у виска, запёкся яркий след вишнёвой помады. Он стер его, снова и снова, пока вода в раковине не окрасилась в розовый, а кожа не стала чистой, но всё ещё горела.
Он вышел из ванной, чувствуя себя невесомым, пустым. И тут же замер. В узком коридоре, прислонившись плечом к стене, стояла Петуния. На ней была только его огромная, серая футболка, которая сползала с одного плеча. Её белые волосы были спутаны, под глазами залегли тени, но на губах играла та самая, ленивая и довольная улыбка. Она смотрела на него так, будто ждала.
— Ты чего? — хрипло выдавил Эбби, чувствуя, как снова начинает краснеть.
Она ничего не ответила. Вместо ответа она легко, почти по-кошачьи, оттолкнулась от стены, скользнула мимо него в ванную и, схватив за руку, бесцеремонно втащила его обратно. Дверь снова щелкнула.
Петуния, не тратя времени на слова, усадила его на прохладную закрытую крышку унитаза и, не спрашивая разрешения, устроилась сверху, оседлав его колени. Её бёдра были тёплыми даже через тонкую ткань его шорт. Эбби смотрел на неё снизу вверх, чувствуя себя марионеткой.
Она снова улыбнулась, и в этой улыбке была лишь мягкая, почти сонная нежность. Её руки легли ему на плечи, и она качнулась, прижимаясь к нему теснее. И тут его тело, предавшее его ещё ночью, снова откликнулось. Он почувствовал, как кровь приливает к паху, как он твердеет, упираясь в неё сквозь тонкие слои одежды.
— Постой... — выдохнул он, пытаясь собрать остатки воли.
Петуния лишь приложила палец к его губам, заставляя замолчать. Затем её руки обвили его, и она прижалась головой к его плечу, спрятав лицо у его ключицы, там, где кожа была усыпана её же ночными отметинами.
Она приподнялась, одной рукой поправила его шорты и белье, и медленно, со сдавленным вздохом, опустилась на него. Эбби зажмурился, вцепившись пальцами в край крышки унитаза. Внутри неё было горячо и тесно, заставляя забыть, как дышать.
Петуния начала двигаться. Медленно, плавно, почти лениво. Её вздохи щекотали его. С каждым движением они становились глубже, переходя в тихие, сдавленные стоны, которые она выдыхала прямо ему в кожу. Эбби сам не заметил, как его руки, словно живущие своей жизнью, отпустили край крышки и легли на её ягодицы. Пальцы сжались, впиваясь в упругую плоть, помогая ей, задавая ритм.
— Будь потише, — прошептала она ему в плечо, и в её голосе послышалась усмешка.
Эбби очнулся на секунду. Потише? Кто из них сейчас сдерживал рвущиеся наружу стоны? Она шептала ему, но в её собственном дыхании слышались те же нотки наслаждения. Словно она, королева драмы, просто перекладывала на него ответственность за их общую, горячую тайну в ванной посреди белого дня.
Ритм ускорился. Её движения стали резче, глубже. Она сильнее вцепилась ему в плечи, её ногти снова впились в его кожу. Эбби чувствовал, как внутри нарастает взрыв, как всё его существо сжимается в тугую пружину. И когда она сделала последнее, самое глубокое движение и замерла, судорожно выдохнув, он кончил. Резко, сильно, заполнив её горячей пульсацией.
Она рухнула на него, обмякнув, и он обхватил её руками, прижимая к себе так крепко, как будто она была единственным якорем в этом сошедшем с ума мире. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась, прижатая к его груди, её сердце колотилось где-то рядом с его бешеным ритмом.
Вдруг она тихо, приглушённо рассмеялась. Смех вибрацией прошёл сквозь его тело. Она оторвала голову от его плеча, посмотрела на него затуманенным, счастливым взглядом и, подавшись вперёд, едва касаясь, поцеловала его в щёку. Просто поцеловала, без страсти, без намёка на продолжение. Как будто ставила печать, говорила «спасибо» или «мой».
***
Тишина на кухне была другой. Не той, гулкой и напряжённой, что висела в воздухе после их первой ночи, а тёплой, почти домашней. Солнце заливало подоконник, на котором дозревали забытые Эбби помидоры, и пахло кофе, который ещё не сварили, и немного — вчерашним раменом. Эбби сидел за маленьким кухонным столом, втиснувшись в угол, будто пытаясь занять как можно меньше места. Он сжимал в руках кружку с остывшим чаем. Тело горела под чистой футболкой, а взгляд был прикован к узору на линолеуме. Петуния стояла рядом, облокотившись на спинку его стула. Она не говорила ничего особенного, просто перебирала его волосы, накручивая тёмные пряди на бледный палец, отпуская и снова накручивая. Это было так естественно, будто она делала это годами. Её прикосновения были лёгкими, рассеянными, но от них по спине Эбби бежали мурашки, и смущение только росло. Щёлкнул замок ванной, и через минуту на кухне появилась Лиззи. Она была завёрнута в пушистый белый халат, на голове возвышалось полотенце, из-под которого выбивались влажные чёрные пряди. От неё пахло гелем для душа и свежестью. — Доброе утро, — буднично бросила она, скользнув к кофемашине. — Пет, ты будешь? Я тут нашла тот карамельный сироп, который ты просила. — Ага, накапай побольше, — лениво отозвалась Петуния, не прекращая накручивать волосы Эбби. — А то вчера вымоталась. — Я, между прочим, тоже не в играла, — фыркнула Лиззи, загружая кофемашину. — У меня до сих пор колени дрожат. Она засмеялась, Петуния хмыкнула, и они начали обсуждать какой-то новый фильм, который выйдет на выходных. Обычный, утренний, ничего не значащий разговор двух подруг. Будто не было вчерашнего марафона и они не сидели на коленях перед ним всего несколько часов назад. Будто всё это было нормально. Эбби чувствовал себя пришельцем. Он смотрел на них, на то, как легко Лиззи двигается по кухне, как Петуния тянется за печеньем, не убирая руку с его затылка, и его мозг отказывался соединять эту картинку с вчерашней. Наконец, он набрал воздуха в лёгкие, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Голос прозвучал хрипло и слишком громко для этой уютной тишины: — Эм, слушайте... Обе замерли. Лиззи обернулась от кофемашины, держа в руке джезву. Петуния перестала теребить его волосы. Они посмотрели на него одновременно, и в их глазах не было ни капли удивления или раздражения. Только тёплое, выжидающее внимание. — Да, милый? — спросили они практически хором, с одинаковой интонацией, будто репетировали. Эбби моргнул. Милый? Это слово, такое простое, ударило его под дых. Никто никогда не называл его «милым». Тем более — вот так, запросто, будто само собой разумеющееся. Но он мотнул головой, отгоняя наваждение. Сейчас было важно другое. — Вчера... — он сглотнул, чувствуя, как краснеют щеки и уши. — Зачем вы?.. Ну... Всё это?.. Он замолчал, не в силах подобрать слова. «Зачем вы набросились на меня?» — звучало глупо. «Зачем вы сделали меня своим?» — звучало пафосно. Он просто развёл руками, показывая всю нелепость своего вопроса. Девушки переглянулись. На их губах заиграла одинаковая, мягкая усмешка. Не та, хищная и насмешливая, с которой они начинали игру вчера, а другая — тёплая, почти снисходительная, какой улыбаются милым, но глупым котятам. Лиззи первой нарушила молчание. Она поставила джезву на стол, подошла ближе и, опершись бедром о столешницу, посмотрела прямо на него. — А разве не очевидно? — спросила она спокойно, будто объясняла прописную истину. — С кем занимаются сексом? Она сделала паузу, давая ему переварить фразу. Петуния, стоящая за его спиной, мягко провела ладонью по его щеке, убирая несуществующую соринку, и закончила мысль подруги, глядя на него сверху вниз своими светлыми, прозрачными глазами: — С тем, кого по-настоящему любят и доверяют. Их взгляды встретились на нём. Два взгляда — тёмный, глубокий, и светлый, сияющий. В них не было игры и вызова. В них было то самое, что она сказала — любовь. Тёплая, спокойная, уверенная в себе. Эбби смотрел на них и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он, который всегда был тихим, незаметным, «хлюпиком», который мыл посуду и таскал им статьи из библиотеки, оказался тем, кого любят. Две такие разные, яркие и невероятные девушки смотрели на него как на чудо. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Петуния, видя его состояние, ласково взъерошила ему волосы, а Лиззи, усмехнувшись, протянула ему чашку с дымящимся кофе. — Пей, милый, — сказала она просто. — А то совсем потеряешься. И он взял чашку. Потому что теряться в их взглядах было, наверное, самым правильным, что с ним случалось в жизни.***
Утро встретило их прохладой и ярким солнцем, которое безжалостно высвечивало каждую деталь знакомого пути к университету. Эбби шёл, чувствуя себя не в своей тарелке. Потому что по обе стороны от него, прижимаясь к плечам, словно две идеально подобранные детали пазла, шли Лиззи и Петуния. Они обхватили его под руки, переплетя свои пальцы с его. Со стороны они, наверное, выглядели странно: две яркие, заметные девушки и он, съёжившийся, красный, с черешком от яблока в волосах, зажатый между ними, как музейный экспонат под охраной. Лиззи что-то увлечённо рассказывала про свои скетчи, Петуния вставляла комментарии про удачные ракурсы для фото. Они говорили через него, поверх его головы, и их голоса смешивались в весёлую, беззаботную какофонию. Эбби же молчал и кивал, когда, как ему казалось, нужно было кивнуть, но мысли его были далеко. Вчера, ночь, утро, ванная, кухня — эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Он физически чувствовал тепло их тел, прижатых к нему, видел краем глаза белокурую макушку Петунии и тёмные пряди Лиззи, выбивающиеся из-под берета. И не понимал. Что это было? То, что сказали они на кухне... Можно ли это принять за признание? «С тем, кого по-настоящему любят». Эти слова эхом отдавались в голове, но никак не хотели укладываться в стройную картину мира. Он привык к другому. К тому, что он — тень, помощник, тихий сосед. А тут — любят? И что дальше? Этот вопрос грыз его изнутри сильнее всего. Они встречаются? Все трое? Но так не бывает. В фильмах, в книгах, в жизни, которую он знал, всегда выбирали. Парень и девушка, один и одна. А тут их двое. Значит, он должен выбрать? Может быть, именно это они и имеют в виду? Может, это такой тест? Они дают ему время, чтобы он посмотрел, присмотрелся, а потом выбрал ту, которая ему больше нравится? Голова начала гудеть. Он гнал от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова, наматываясь на подкорку, как колючая проволока. Он вообще никогда не понимал девушек. Их намёки, их полутона, их сложные, многослойные эмоции. А эти двое были для него отдельной вселенной, языком которой он только начинал овладевать. И сейчас он чувствовал себя полным профаном, который пытается читать Шекспира в оригинале, зная только алфавит. Они уже подходили к главному корпусу. Студенты оборачивались, провожая их взглядами. Кто-то присвистнул, глядя на Лиззи с Петунией. На Эбби смотрели с недоумением и лёгкой завистью. Кто этот чудак, у которого под руку идут две главные красотки факультета? — Эбби, ты какой-то задумчивый, — Лиззи заглянула ему в лицо, её тёмные глаза внимательно ощупывали его черты. — Нормально себя чувствуешь? — А? Да, — он мотнул головой, прогоняя наваждение. — Всё хорошо. Просто... не выспался. Петуния тихо фыркнула, и в этом фырканье слышалась многозначительная насмешка. Она, конечно, знала причину его недосыпа, и причина эта была прямо сейчас прижата к нему с обеих сторон. — Крепись, герой, — шепнула она, легонько сжав его локоть. — У нас сегодня всего три пары. А потом домой. Слово «домой» прозвучало как-то по-особенному. И от этого мысли Эбби запутались ещё сильнее. Он посмотрел на них по очереди: на беззаботно улыбающуюся Петунию, на сосредоточенно поправляющую сумку Лиззи. Они казались такими спокойными, такими уверенными. А он чувствовал себя канатоходцем над пропастью, который не знает, есть ли у него страховка. «И что мне теперь делать?» — этот вопрос пульсировал в висках, заглушая гул студенческой толпы и голоса девушек. Ответа не было. Но когда они вошли в вестибюль и пальцы Лиззи и Петунии синхронно сжали его ладони, он понял одно: от этого состояния «непонимания» ему, кажется, совсем не хотелось бежать.***
Месяц — это достаточно времени, чтобы привыкнуть к новому ритму. Или чтобы понять, что ты никогда к нему не привыкнешь. Они всегда возвращались вместе. Даже если у Эбби заканчивалась пара на час позже, он выходил из корпуса и видел их — Петунию и Лиззи, сидящих на скамейке у крыльца, уткнувшихся в телефоны или обсуждающих очередной пост для блога — они ждали. И когда Лиззи задерживалась в библиотеке с проектом, Эбби терпеливо стоял у входа, перебирая в голове конспекты, а Петуния нетерпеливо постукивала ногой, но не уходила. Ждали все — это стало негласным правилом, ритуалом, который никто не обсуждал, но который соблюдал каждый. Иногда — всё чаще — они обедали вместе. Эбби приносил из столовой подносы, Петуния разливала компот по пластиковым стаканчикам, Лиззи искала свободный столик в углу, подальше от чужих взглядов. Они болтали о всякой ерунде: о новой насадке для кофемашины, которую хочет купить Петуния, о странном профессоре, который носит один и тот же галстук уже три года, о том, что пора бы поменять гирлянду над окном — несколько лампочек перегорело. Обычные домашние разговоры. Дома по вечерам они смотрели кино. Чаще всего — что-то бессмысленное, под что можно было не напрягаться: комедии, старые боевики, иногда ужастики, от которых Петуния взвизгивала и зарывалась лицом в плечо Эбби, а Лиззи лишь усмехалась и называла её «трусишкой». Иногда девушки включали стримы. Их блог о студенческой моде набирал подписчиков с пугающей скоростью, и в один из вечеров Петуния, глядя в камеру с привычной королевской улыбкой, сказала: — А это наш помощник, Эбби. Без него мы бы вообще не справились с графиком. Эбби, сидевший в углу дивана с кружкой чая, поперхнулся. Лиззи, заметив это, тихо рассмеялась и добавила: — Да, он у нас незаменимый. И очень стеснительный, как видите. Чат взорвался комментариями вроде «милота», «какой стеснительный» и «девчонки, не обижайте его». Он покраснел до корней волос и уткнулся в кружку, делая вид, что его там нет. Но внутри, глубоко, где-то под рёбрами, разливалось странное, тёплое чувство. А ещё — изредка, почти незаметно — одна из них проявляла нежность. То Лиззи, проходя мимо, проведёт пальцами по его щеке, будто случайно, но на секунду задержит взгляд. То Петуния, когда они смотрели кино, вдруг положит голову ему на плечо и легонько поцелует в уголок губ — быстро, почти украдкой, а потом отвернётся к экрану, делая вид, что ничего не было. И Эбби каждый раз замирал, чувствуя, как сердце пропускает удар, и не знал, что с этим делать.***
Странности начались незаметно. Как трещина на стене, которую сначала не замечаешь, а потом вдруг понимаешь, что она тянется через всю комнату. Петуния всегда была бодрой в определённое время. Утром, после душа, она носилась по квартире с чашкой кофе, что-то рассказывала, жестикулировала, поправляла волосы перед зеркалом и успевала сделать три дела одновременно. Но где-то на третьей неделе Эбби заметил, что в эти привычные утренние часы она либо спит, либо сидит на кухне с отсутствующим видом, уставившись в одну точку. Её белые уши, обычно такие живые и подвижные, теперь висели вяло, как у уставшего кролика. — Ты не высыпаешься? — спросил он однажды, когда она уже в десятый раз зевнула за завтраком. — Всё нормально, — отмахнулась Петуния и тут же потянулась за солонкой, чтобы посолить йогурт. Эбби замер, глядя, как она аккуратно сыпет соль в сладкий йогурт с клубникой, а потом ест это с абсолютно серьёзным лицом. Лиззи, сидевшая напротив, тоже заметила. Их взгляды встретились над столом — тревожные, вопросительные. Еда вообще стала отдельной историей. Петуния, которая раньше привередливо выбирала блюда и морщилась от жирного, теперь ела всё подряд и в самых странных сочетаниях. Солёные огурцы с мёдом. Хлеб, густо намазанный маслом и посыпанный сахаром. А однажды вечером Эбби зашёл на кухню и увидел, как она сидит над тарелкой с чёрным хлебом, посыпанным крупной солью, и жует медленно, задумчиво, как будто это самый изысканный деликатес. — Петунии... ты чего? — тихо спросил он. Она подняла на него глаза — усталые, с какими-то новыми тёмными кругами под нижними веками. — Вкусно, — ответила она просто и снова откусила. Настроение у неё менялось, как погода в апреле. То она могла накричать на Лиззи из-за немытой кружки — громко, с надрывом, с какими-то обидными словами, от которых тут же замолкала, а через пять минут уже плакала у неё на плече, бормоча: «Прости, я не знаю, что на меня нашло, прости, Лиззи, пожалуйста». Лиззи гладила её по спине и качала головой, ничего не отвечая. Но Эбби видел, как в её глазах застывает тревога. А потом Петуния заплакала из-за рекламы корма для кошек. Она просто сидела на диване, смотрела телевизор, и вдруг слёзы потекли по её щекам, без всякой драмы. — Там котёнок... — всхлипнула она, показывая на экран. — Он потерялся... а потом нашёлся... и девочка плакала... Эбби и Лиззи переглянулись. Котёнка нашли в первой же рекламе, всё было хорошо. Но Петуния рыдала ещё десять минут, уткнувшись в подушку, а потом внезапно уснула, прямо так, не умывшись и переодевшись. — С ней что-то не так, — сказал Эбби тихо, когда они вышли на кухню. — Я знаю, — Лиззи кусала губу, теребя край своей кофты. — Но она говорит, что всё нормально. Что просто устала. — Не похоже усталость, — покачал головой Эбби. — Я знаю, — повторила Лиззи, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на страх. — Может, к врачу? — осторожно спросил Эбби. — Не выдумывай, — отрезала Петуния. — Гормоны... Лиззи промолчала, но губы её сжались в тонкую линию.***
Аудитория имени седьмого потока. Высокие окна в пол, сквозь которые лился водянистый ноябрьский свет — не яркий, не тусклый, а какой-то обещающий, тяжёлый, как свинцовая вода. За стеклом медленно кружились первые ленивые снежинки, но внутри было душно. Батареи шипели, пересушивая воздух, и пахло старой бумагой, мелом и чужим потом. Преподаватель водил указкой по проектору, монотонно перечисляя элементы мужского костюма эпохи барокко. Его голос был ровным и усыпляющим. Студенты сидели кто в телефонах, кто рисовал на полях конспектов. Лиззи, склонившись над скетчбуком, быстрыми штрихами набрасывала драпировки — ей было скучно, и рука двигалась сама. Петуния сидела у окна. Луч света падал на её белые волосы, превращая их в расплавленное серебро. Она что-то рассказывала — про турнюры, кажется, или про то, как корсеты деформировали рёбра. — ...и представьте, женщины падали в обморок не от духоты, а потому что внутренние органы смещались. Вот такая цена за талию. Но знаете, что самое смешное? Мужчины тогда носили каблуки выше женских. А теперь... — она замолчала — не досказала и не закончила мысль, а просто — выключилась. Лиззи подняла взгляд от скетчбука. Петуния смотрела в одну точку. Не на преподавателя, не в окно, не на неё. А сквозь, как будто перед ней внезапно разверзлась пропасть, и она смотрела в неё, не моргая. — Пет? — тихо позвала Лиззи. Никакой реакции. Прошла секунда. В аудитории стало тихо — сначала рядом, потом тишина поползла по рядам, как круги по воде. Студенты поднимали головы от телефонов. Преподаватель опустил указку. И в этой тишине лицо Петунии побледнело. Не так, когда краснеют или бледнеют от испуга. А так, будто кто-то выключил свет за её глазами. Кожа стала цвета плохого молока, на висках выступила испарина — мелкие бисеринки, которые Лиззи увидела, только когда наклонилась ближе. — Петуния, — голос Лиззи стал жёстче, в нём прорезалась та нота, которую она использовала только когда она была по-настоящему напугана. И тогда Петуния вздрогнула. Резко, всем телом, как от удара. Её рука взметнулась ко рту — ладонь прижалась к губам, пальцы вцепились в щёки, будто она пыталась удержать внутри себя что-то, что уже не удержать. Глаза её расширились. В них плескался животный ужас — не паника, а что-то древнее, чисто физиологическое: «Сейчас случится то, чего нельзя показывать». Она вскочила. Стул с грохотом упал на кафельный пол — звук был резким, как выстрел. Кто-то из первого ряда охнул. Петуния уже бежала — не шла, не спешила, а именно бежала, оттолкнув чью-то сумку, задев край парты, не извиняясь, не оглядываясь. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и хлопнула. В аудитории наступила тишина. Даже проектор, казалось, замолчал. Кто-то из девушек на заднем ряду прошептала: «Она что, блевать побежала?» — и ей тут же зашипели. Преподаватель стоял с указкой в руке, глядя на дверь. Его усы шевельнулись. Он кашлянул, положил указку на стол. — Так, — голос его был неестественно спокоен, по-военному сух. — Продолжайте читать параграф о развитии костюма XVIII века. Я сейчас вернусь. Он вышел — не спеша, но твёрдо. Дверь за ним закрылась мягче. И только тогда Лиззи сорвалась с места. Она не слышала, что сказал преподаватель. Не слышала голоса старосты: «Лиззи, ты куда?». Она уже схватила рюкзак Петунии, свой скетчбук, сумку — всё в охапку, как попало, и побежала. Коридор встретил её пустотой и эхом. Длинный, выложенный кафелем, пахнущий хлоркой и дешёвым освежителем воздуха. Лампы дневного света мерцали, создавая ощущение, будто коридор дышит — то светлеет, то темнеет. Её шаги гулко отдавались от стен, и где-то вдалеке хлопнула дверь. Она пробежала один пролёт, затем второй. Заглянула в туалет на втором — пусто. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Пет! — крикнула она в пустоту. Эхо проглотило её голос. Она побежала дальше. Лестница, поворот, ещё одна лестница. На площадке первого этажа она увидела Эбби. Он стоял посреди коридора, бледный, растерянный, его тёмные волосы взлохмачены, черешок торчит как всегда, но сейчас это выглядело не мило, а тревожно — будто он забыл его вытащить, потому что думал о чём-то другом. — Лиззи, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Она там. Он указал на дверь женской уборной. Белая, с табличкой «WC», чуть приоткрытая. Из-за неё доносились звуки — Лиззи сначала не поняла, что это. Что-то глухое, ритмичное, мучительное. А потом — горький, влажный звук, от которого у неё самой свело желудок. Её вырвало. Лиззи не раздумывала. Она толкнула дверь, и та ударилась о стену с громким, неприличным в этой тишине звуком. Петуния стояла на коленях. Белая плитка пола была холодной, и Лиззи знала это потому, что сама опустилась рядом на колени, не чувствуя, как кафель режет кожу сквозь тонкие колготки. Петуния сжимала край унитаза побелевшими пальцами, плечи её ходили ходуном. Белые волосы, не собранные сегодня в привычный хвост, свисали мокрыми прядями, закрывая лицо. — Пет, — прошептала Лиззи, касаясь её спины. Та вздрогнула, дёрнулась, будто ударенная, но потом узнала прикосновение и обмякла. — Лиз, — голос Петунии был чужим. Хриплым, с металлическим привкусом, как будто она натерла горло наждаком. — Уходим, пожалуйста. Не хочу, чтобы кто-то видел. Она подняла голову. Лицо её было серым, как та плитка, на которой она стояла на коленях. Губы потрескались, в уголках засохла слюна. Глаза — красные, воспалённые, с мелкими лопнувшими сосудами в белках — смотрели на Лиззи с мольбой. — Уходим... — повторила она. И добавила совсем тихо, почти неслышно: — Домой. Они вышли втроём. Эбби держал рюкзаки — он накинул их на плечах, и те съезжали, мешали, но он не поправлял. Лиззи обхватила Петунию за талию, чувствуя, как та дрожит — мелкой, частой дрожью, будто у неё озноб. Петуния шла, почти не переставляя ноги — они просто волочились по полу, и Лиззи тащила её на себе, как тряпичную куклу. Коридоры были пусты. Учебный корпус вымер — все на парах, только эхо их шагов гуляет под высокими потолками. Окна пропускали тот же водянистый свет, но теперь он казался не просто тусклым, а больным — жёлто-серым, как старая простыня. Эбби смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается холод Он вспомнил, как она ела хлеб с солью в два часа ночи. Как плакала над котиками. Как накричала на него, а потом рыдала у него на плече. И сейчас — её лицо, серое, с чёрными провалами под глазами. Она выглядела так, будто что-то внутри неё живёт своей жизнью. Медпункт пах йодом и чем-то сладковато-приторным — Лиззи всегда ненавидела этот запах. Фельдшер, сухая женщина с вечно недовольным лицом и в очках на цепочке, пощупала пульс Петунии — пальцы у неё были холодными и сухими, как наждак. Заглянула в зрачки — Петуния не сопротивлялась, смотрела в одну точку, как тогда на паре. Постучала по животу — мягко, но профессионально бесцеремонно. — Отравление, — вынесла вердикт тётя Зина, даже не подняв глаз от карточки. — Съела что-то не то. Дайте активированный уголь, поите водой. Если не пройдёт завтра — к терапевту. Она уже смотрела поверх их голов, давая понять, что приём окончен. Лиззи хотела сказать что-то резкое — про то, что у Петунии уже неделя странных симптомов, про то, что отравление не длится так долго, про то, что это не просто «съела что-то не то». Но Петуния сжала её руку — слабо, почти невесомо — и прошептала: — Домой. Пожалуйста. Лиззи замолчала и кивнула. Такси вызвал Эбби. Машина пахла дешёвым освежителем — «сосновая свежесть», который смешивался с запахом бензина и сигарет. Водитель покосился в зеркало заднего вида на бледную девушку, которую усаживали на заднее сиденье двое. — В больницу? — спросил он. — Нет, домой, — ответил Эбби. Всю дорогу Петуния лежала, положив голову на колени Лиззи. Она не спала — глаза её были открыты, но взгляд отсутствующий, направленный куда-то в потолок машины. Лиззи гладила её по волосам — медленно, без остановки, как гладят испуганное животное, чтобы оно перестало дрожать. Пряди были влажными и спутанными, пальцы путались в них, но она не останавливалась. Эбби сидел спереди, сжимая в руках рюкзак Петунии, и смотрел в окно на серые ноябрьские улицы. Мимо проплывали люди с чашками кофе, спешащие по своим делам. Обычная жизнь и обычный день. А внутри машины было тихо, и пахло жасмином — тем, что остался в волосах Петунии, смешанный с кислым запахом болезни. И Лиззи продолжала гладить её по голове, и не плакала, хотя Эбби видел: её губы дрожат. Дома было темно. Шторы в комнате Петунии не открывали со вчерашнего дня, и воздух стоял плотный, спёртый, настоянный на её духах и чём-то ещё — может быть, на бессоннице, которая у неё была, но о которой она не говорила. Лиззи стянула с неё джинсы — молния заела, пришлось подёргать, и Петуния поморщилась от резкого движения. Надела мягкие домашние штаны, которые нашла на стуле. Стянула свитер — Петуния помогала вяло, как ребёнок, которого одевает мама. Оставила в одной футболке — той самой, серой, которая принадлежала Эбби, которую Петуния носила уже вторую неделю, и Лиззи почему-то не спрашивала, откуда она у неё. Эбби принёс воду. Поставил на тумбочку, рядом с горой нераспакованных баночек с тонером и сыворотками — косметический беспорядок, который Петуния обычно терпеть не могла, но в последнее время ей было всё равно. Петуния опустилась на кровать — не легла, а именно упала, как подкошенная, закрыла глаза, и из её горла вырвался тихий, почти не слышный стон усталости. Той глубокой, высасывающей усталости, когда не хватает сил даже на то, чтобы дышать. Лиззи села на край кровати. Взяла её за руку — ладонь Петунии была горячей, сухой, пальцы безжизненные. Эбби остался стоять у двери, прислонившись к косяку. Он не знал, куда себя деть. Не знал, можно ли подойти, можно ли присесть на край кровати с другой стороны. Внутри всё сжалось от чувства собственной беспомощности. — Ты чего не ела? — голос Лиззи был тихим, но в нём звучал металл — не злой, а встревоженный, требовательный. — Я видела. Ты почти не прикасалась к еде. А то, что ела... Пет, это не отравление. Петуния не ответила. Только сжала её пальцы — слабо, едва ощутимо. — Я позвоню врачу, — сказала Лиззи. — Не надо, — прошептала Петуния. — Само пройдёт. — Не пройдёт. Петуния замолчала, но кивнула — чуть заметно, едва шевельнув головой — и провалилась в сон. Лицо её разгладилось, дыхание стало ровнее, но цвет кожи оставался тем же — серым, землистым, неживым. Она сидела, не отпуская её руки, и смотрела на подругу. В комнате было тихо — только шипели батареи да где-то за стеной капала вода из крана. Эбби сделал пару шагов вперёд. Опустился на корточки рядом с кроватью, так что его лицо оказалось на уровне рук Петунии. Он не касался её — просто смотрел. — Что с ней? — спросил он тихо. Лиззи долго молчала. Потом перевела взгляд на него — и в её глазах он увидел то, чего никогда не видел раньше — страх. — Я не знаю, — сказала она. — Но я боюсь. В комнате было темно. Свет из коридора падал на пол узкой жёлтой полосой, не добираясь до кровати, и та превратилась в остров посреди сумерек. Шторы не пропускали ноябрьскую муть, и единственным движением в этой тишине были медленные вздохи Петунии. Сон её был глубоким, но неспокойным — брови чуть сдвинуты, пальцы изредка подёргивались, будто она продолжала за что-то цепляться даже во сне. Лиззи поднялась бесшумно. Эбби не сразу понял, что она уходит — её силуэт растворился в полумраке, и только лёгкий скрип половиц подсказал направление. В коридоре щёлкнул замок входной двери — она вышла на площадку, чтобы не разбудить. Чтобы говорить наедине с голосом в трубке — в скорую, которую она всё-таки решилась вызвать. Эбби остался один и смотрел на Петунию. Её белые волосы разметались по подушке, как молоко, пролитое на тёмную ткань. Лицо в полутьме казалось совсем юным — без косметики, без маски уверенности, без той лёгкой, хищной усмешки, которую она надевала вместе с любимым блеском. Он хотел выйти и пойти к Лиззи, спросить, что сказали врачи, сколько ждать, нужно ли что-то приготовить. Он уже сделал шаг, когда почувствовал слабую, почти невесомую хватку. Как если бы бабочка опустилась на запястье. Он опустил взгляд. Пальцы Петунии обхватывали его руку чуть выше кисти. Не сжимали — просто лежали, касаясь кожи кончиками. Тонкие, бледные, с короткими ногтями без покрытия — она давно не делала маникюр, и он только сейчас заметил. Они были тёплыми и дрожали. Он поднял глаза. Петуния смотрела на него. С трудом приподнявшись на локте, растрепанная, с тёмными провалами под глазами, бледная как простыня. Но эти глаза — в них было столько отчаянной, голодной мольбы, что у него перехватило дыхание. Она не говорила ни слова — у неё не было сил на слова. Её губы шевелились беззвучно, и он прочитал по ним раньше, чем услышал: — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи. Голос был чужим. Не её — низким, хриплым, срывающимся на шепот, каким говорят, когда горло ободрано и каждое слово — через боль. — Я только к Лиззи, — так же тихо ответил он, наклоняясь к ней. — Узнать, что сказали... Она покачала головой. Медленно, будто это движение стоило ей невероятных усилий. И потянула его за руку — слабо, почти без надежды на то, что у неё хватит сил сдвинуть его с места. Но Эбби сдвинулся и сжалился. Он понял, что сейчас, в эту секунду, его место не в коридоре с телефоном, а здесь, рядом с ней, где она может чувствовать его дыхание и тепло. — Я не уйду, — просто и твёрдо сказал он. Она отпустила его запястье. И тут же, будто боялась, что он исчезнет, коснулась пальцами его рукава. Он присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Петуния чуть скатилась к нему, но не открыла глаз — только глубже вжалась лицом в подушку. Он сидел, не зная, что делать дальше, чувствуя себя неловким, огромным, неуместным на её аккуратной постели. А она снова потянула его. На этот раз за край футболки. Ткань натянулась, и он понял. Осторожно, стараясь не потревожить, он прилёг рядом. Кровать была не рассчитана на двоих — узкая, полуторка, и ему пришлось вжаться в стену, чтобы не занять всё пространство. Петуния тут же придвинулась, насколько позволяло её слабое тело, и уткнулась лицом ему в грудь. Он взял край одеяла — пушистого, её любимого, того самого, в котором она обычно сворачивалась клубком на диване во время стримов. Натянул на них обоих, укутывая, пряча от холодного воздуха, от тревоги, от всего, что было за пределами этого тёплого кокона. Её пальцы вцепились в его футболку на груди. Не сильно — у неё не было сил даже на это. Просто держались, как держатся за поручни, когда мир качается и вот-вот опрокинется. Петуния положила голову ему на руку — ту самую, которую он подсунул под её затылок, чтобы ей было удобнее. Её волосы рассыпались по его плечу, пахнули жасмином и чем-то больным, горьковатым, но он не отодвинулся. Она прижалась щекой к его груди, прямо там, где билось сердце. И замерла. Потом выдохнула. Долго, с присвистом, как человек, который наконец-то перестал держаться. Она прикрыла глаза. Ресницы дрогнули, коснулись его ключицы — щекотно, но он не пошевелился. Боялся спугнуть это хрупкое, невесомое доверие, которое она положила ему в ладони. И тут он услышал как Петуния сопела. Тихо, по-детски, почти незаметно. Носом — в ткань его футболки, в кожу, куда пришлось дыхание. Каждый вдох был мягким, с легким свистом, и этот звук — такой обычный, такой живой — вдруг оказался самым важным в мире. Потому что на несколько минут она перестала бояться, перестала чувствовать тошноту и слабость, перестала быть больной и просто — была. Эбби лежал не двигаясь. Его рука под её головой начала неметь — сначала покалыванием, потом тупой, тянущей болью, которая поднималась от пальцев к локтю. Но ему было плевать. Он смотрел на её лицо в нескольких сантиметрах от своего. Видел, как движутся её глаза под закрытыми веками — быстро, тревожно, но постепенно всё медленнее. Видел, как разглаживается морщинка между бровями. Видел, как её губы чуть приоткрылись, расслабившись во сне, и как она ищет тепла, прижимаясь к нему всем телом. Главное сейчас — только она. Он осторожно, стараясь не разбудить, поправил одеяло, которое сползло с её плеча. Укрыл плотнее и сам прикрыл глаза, слушая её дыхание — ровное, спокойное, с этим милым, уютным сопением, которое говорило громче любых слов. Петуния пошевелилась во сне, уткнулась носом ему в ключицу, и её дыхание стало ещё теплее. Её пальцы, всё ещё сжимающие его футболку, разжались, повисли плетьми — она отпустила контроль только во сне. Эбби поцеловал её в макушку. Легко, почти не касаясь. Так целуют детей, когда у них температура. Или когда они спят, а ты смотришь на них и чувствуешь, как что-то огромное и невыносимо нежное поднимается в груди, не находя выхода. — Никуда я не уйду, — прошептал он в её волосы. Она не ответила. Только вздохнула глубже, и одеяло чуть приподнялось на её плече, и он накрыл его снова, машинально, как будто делал это всю жизнь. Рука под её головой давно онемела полностью. Он перестал её чувствовать. И ему действительно было плевать. Главное сейчас — она, а всё остальное подождёт.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!