Вернутся к фанфику
Часть 3
11 апреля 2026, 21:18Они ехали в машине скорой помощи — Петуния на узкой каталке, укрытая одеялом, Лиззи рядом, сжимающая её холодные пальцы, Эбби напротив, вжавшийся в пластиковое сиденье. Внутри пахло спиртом и резиной, и тишину нарушало только мерное попискивание прибора, измеряющего давление. Петуния не спала — глаза её были открыты, устремлены в потолок машины, и она не смотрела ни на кого. Лиззи гладила её по запястью, считая удары пульса.
В больнице их провели по длинному коридору, где лампы дневного света мерцали с интервалом, вызывая головную боль. Петунию переодели в больничную рубашку — тонкую, казённую, с завязками на спине, — и она стала ещё меньше и хрупче, чем была. Медсестра с равнодушным лицом взяла кровь из вены, заполнила три пробирки, наклеила этикетки. Петуния отвернулась к стене, когда игла вошла в кожу, и Эбби, стоявший в дверях, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Лиззи не пустили в кабинет УЗИ — только пациентка, только врач. Она осталась в коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, и слушала, как за дверью тихо разговаривают. Эбби стоял рядом, и они не смотрели друг на друга — оба смотрели на дверь, на табличку с именем врача, на часы, которые ползли невыносимо медленно.
Врач вышла через двадцать минут. Лицо её было нейтральным — тем профессиональным нейтралитетом, который пугает больше, чем любая эмоция. Она позвала их обоих, сказала, что Петуния хочет, чтобы они были рядом.
В кабинете пахло гелем для УЗИ — сладковато-синтетическим, приторным. Петуния лежала на кушетке, задрапированная простынёй, и на её животе ещё оставались следы прозрачной смазки. Рядом на столике стоял монитор, обращённый экраном к стене.
Врач не стала ходить вокруг да около. Она просто сказала — коротко, сухо, как диагноз: беременность, срок около шести недель, сердцебиение плода прослушивается, отклонений не обнаружено. И показала на экран — маленькую тёмную точку с пульсирующим огоньком внутри, точку, которая была меньше горошины, но уже имела своё сердце.
Петуния смотрела на экран не мигая. Лиззи закрыла лицо руками. Эбби смотрел на ту точку — на огонёк, который вспыхивал и гас, — и не мог поверить, что это происходит с ними.
Они вышли из больницы под вечер. Снег перестал, и город лежал белый, тихий, придавленный тяжестью первых настоящих сугробов. Петуния опиралась на Лиззи, хотя врачи сказали, что она может идти сама — но ей было легче так, чувствуя под рукой чьё-то плечо. Эбби поймал такси, и они поехали домой, и всю дорогу никто не произнёс ни слова.
Дома Петуния разулась, прошла на кухню, налила себе стакан воды. Выпила медленно, маленькими глотками, глядя в окно на заснеженные крыши соседних домов. Лиззи стояла в дверях и смотрела на неё. Эбби сидел на диване в гостиной и сжимал в руках подушку, не замечая, как пальцы вминаются в ткань.
А потом начались будни. Петуния почти не отходила от Эбби. Это было необъяснимо даже для неё самой — она просто чувствовала, что когда он рядом, дышать легче. Тошнота отступала, страх отступал, пустота в груди, которая появилась после слов врача, переставала быть такой огромной.
Она сидела рядом с ним на диване, когда он читал. Клала голову ему на колени, когда он смотрел лекции онлайн. Прижималась к его спине, когда он готовил ужин, и он чувствовал её дыхание через тонкую ткань футболки. Она засыпала в его кровати — сначала изредка, потом каждую ночь, и он перестал спрашивать, перестал удивляться, просто отодвинулся к стене и оставил ей место.
Эбби тоже не отходил от неё. Он оставил подработку в библиотеке, сказав, что нужно больше времени на учёбу — но на самом деле он просто не мог оставить её одну. Он боялся, что если пропадёт на несколько часов, с ней что-то случится. Что она упадёт, что её вырвет, что она заплачет, а рядом никого не будет. Он готовил ей завтраки, следил, чтобы она пила витамины, ходил с ней к врачу, держал за руку, когда брали кровь.
Он чувствовал ответственность. Тяжёлую, давящую, невыносимую иногда — особенно ночью, когда он лежал без сна, а Петуния спала рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным и спокойным. Что если он не справится? Что если он будет плохим отцом? Что если ребёнок родится больным? Что если они не смогут его прокормить? Вопросы роились в голове, как потревоженные осы, и он не находил на них ответов.
Но утром он видел, как Петуния улыбается — первый раз за несколько дней, слабо, уголками губ, но улыбается — и понимал, что выбора нет. И единственный способ не сойти с ума — просто быть рядом.
Лиззи волновалась. Она не показывала этого при Петунии, держала лицо, улыбалась, говорила, что всё будет хорошо. Но Эбби видел, как она проверяет телефон каждые полчаса, даже когда Петуния дома. Как она просыпается ночью от любого шороха и идёт проверять, всё ли в порядке. Как она вцепилась в график приёма витаминов и заставляла Петунию пить их даже когда ту тошнило.
Она пыталась уговорить Петунию оставить учёбу — хотя бы на время беременности. Говорила, что это не позор, что многие берут академический отпуск, что здоровье важнее диплома. Но Петуния упёрлась. Она не хотела выпадать из жизни. Не хотела сидеть дома и чувствовать себя инвалидом. Она хотела ходить на пары, видеть людей, делать вид, что ничего не изменилось.
Лиззи не понимала этого упрямства, но спорить перестала. Она просто была рядом. Таскала за Петунией тяжёлый рюкзак, бегала за ней в буфет за солёными кренделями, которые та вдруг полюбила, сидела с ней в туалете, когда ту выворачивало между парами.
Эбби тоже пытался уговорить её отдохнуть. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда Петуния пришла домой бледная, с синими кругами под глазами, он сказал ей, что не обязательно геройствовать. Что никто не осудит её, если она возьмёт паузу. Что они справятся — он и Лиззи — и что ей не нужно доказывать никому свою силу.
Петуния посмотрела на него долгим взглядом — усталым, но твёрдым. И сказала, что это не про геройство. Это про то, чтобы не потерять себя. Потому что если она сейчас всё бросит — учёбу, блог, стримы, — то останется только беременной Петунией. А она не хотела быть только этим. Она хотела быть собой — с ребёнком внутри, но всё ещё собой.
Эбби замолчал. Он не понял до конца, но принял. Потому что это был её выбор.
Родители Петунии приехали на выходные. Мать — высокая, статная, с идеальной укладкой и холодными глазами — осмотрела квартиру, кухню, комнату дочери, не выражая никаких эмоций. Отец молча нёс сумки с продуктами, домашними заготовками и какими-то тёплыми вещами, которые Петуния не просила.
Разговор состоялся за закрытой дверью. Лиззи и Эбби сидели в гостиной и слушали, как голос матери Петунии то повышается, то затихает, как Петуния отвечает — тихо, но твёрдо, не сдаваясь. Дверь открылась через час. Мать вышла первой, лицо её было красным, но она держалась прямо. Отец вышел следом, положил руку на плечо дочери и ничего не сказал.
Мать подошла к Эбби. Посмотрела на него долго, тяжело, изучающе. Он выдержал её взгляд, хотя внутри всё дрожало. Потом она кивнула — один раз, коротко — и сказала, что надеется, что он понимает ответственность. Эбби кивнул в ответ. Не потому, что был уверен. А потому, что это было правдой.
Они уехали вечером того же дня. Мать поцеловала Петунию в лоб — сухо, с двух сторон — и сказала, чтобы та звонила каждый день. Отец пожал руку Эбби на прощание и шепнул: «Держись». И они ушли, оставив после себя запах дорогих духов и домашней выпечки. Петуния стояла у окна, смотрела, как их машина выезжает со двора, и не плакала. Только положила руку на живот — туда, где ещё ничего не было заметно, но уже было.
Эбби подошёл сзади, обнял её, положил подбородок на макушку. Она откинула голову ему на грудь, закрыла глаза. Лиззи стояла в дверях, смотрела на них, и в глазах её было что-то тёплое и печальное одновременно.
За окном снова пошёл снег. Они остались втроём — перед долгой зимой, перед анализами и УЗИ, перед бессонными ночами и утренними тошнотами, перед выбором имён и покупкой детских вещей. Это было страшно и в тоже время правильно. Потому что другого выбора у них не было.
***
Время потянулось иначе — медленнее, тягуче, как патока зимой. Эбби стал тенью Петунии, её второй парой рук, её молчаливым телохранителем. Он таскал её рюкзак, который раньше она носила с лёгкостью, не замечая веса, а теперь он казался ей набитым камнями. Он придерживал её за локоть на скользких лестницах, подставлял плечо, когда у неё кружилась голова, и стоял рядом в очереди в столовой, загораживая её спиной от случайных толчков. Он делал это без слов, без вопросов, просто потому, что иначе не мог. Петуния не просила — но и не отказывалась. Она принимала его помощь как что-то само собой разумеющееся, и иногда, когда он слишком сильно опекал, она тихо вздыхала, но руку не убирала. Лиззи видела это каждый день. Видела, как Эбби смотрит на Петунию — с какой-то новой, глубокой нежностью, которой раньше не было. Как он поправляет её шарф, когда на улице ветер. Как держит её за руку в коридорах, пропуская вперёд, но не отпуская пальцы. Как ставит перед ней тарелку с едой, которую она может есть без тошноты — он изучил её новые пристрастия, запомнил, от чего её воротит, а что она съест без капризов. Лиззи не ревновала. Она говорила себе это каждый день, каждую минуту, когда внутри поднималось что-то липкое и неприятное. Она понимала — Петуния была беременна, ей нужна была забота, поддержка, постоянное присутствие. Эбби просто делал то, что должен был делать отец ребёнка. Это было правильно и логично. Это не имело никакого отношения к Лиззи и её чувствам. Но когда она видела, как они идут по коридору — Петуния, опирающаяся на его руку, Эбби, наклонивший голову к её уху, что-то тихо говорящий, — внутри что-то сжималось. Когда они сидели на скамейке в холле, и Петуния клала голову ему на плечо, а он накрывал её ладонь своей, Лиззи отводила взгляд и делала вид, что ищет что-то в сумке. Она не злилась, а просто завидовала. Тихо, стыдливо, пряча это даже от себя. Завидовала не Петунии — нет, та проходила через то, что Лиззи не хотела бы проходить никогда. Завидовала их близости, их молчаливому взаимопониманию, тому, что они теперь были связаны чем-то, во что она не могла войти. Она не показывала этого. А лишь улыбалась, помогала, сидела с Петунией на парах, когда Эбби был на другом факультете, слушала её жалобы на тошноту и усталость, кивала, гладила по спине. Но по ночам, когда квартира затихала, а Петуния спала в комнате Эбби, Лиззи лежала одна в своей постели и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри разрастается что-то пустое и холодное. А потом начались слухи. Никто не знал, откуда они пошли. Может быть, кто-то видел Петунию в больнице. Может быть, медсестра из женской консультации проболталась подруге. Может быть, просто чьё-то острое зрение заметило, как она держится за живот на лекциях. Но в университете, этом огромном муравейнике из тысяч студентов, новости расползались быстрее, чем грипп зимой. Сначала это были шёпоты в коридорах. Взгляды, брошенные украдкой. Кто-то кивал в сторону Петунии, когда она проходила мимо, и шептал соседу что-то на ухо. Потом шёпоты стали громче, превратились в вопросы, обращённые к Лиззи. Одногруппницы подходили к ней после пар, заинтересованно наклоняя головы: «Слушай, а это правда, что Петуния беременна?» Лиззи не знала, что отвечать. Она не хотела врать — врать было глупо, когда всё и так было почти очевидно. Но и говорить правду, не спросив у Петунии, она не могла. Она уходила от разговора — пожимала плечами, говорила что-то вроде «не моё дело» или «спросите у неё сами», и быстро исчезала в толпе. К Эбби тоже приставали. Его однокурсники, те, кто раньше не замечал его существования, вдруг стали хлопать по плечу, подмигивать, спрашивать с кривыми усмешками: «Ну что, папаша, как дела?» Эбби молчал. Он просто отворачивался и уходил, или, если отойти было нельзя, смотрел в одну точку, делая вид, что не слышит. Ему было стыдно. Не за Петунию — за себя, за то, что они оказались в центре чужого любопытства, за то, что их личное стало публичным. Но когда слухи дошли до самой Петунии, она удивила всех. Её спросили прямо — в коридоре, у аудитории, когда она шла на пару. Какая-то девушка с первого курса, ещё не знавшая правил, бесцеремонно ткнула пальцем в её ещё плоский живот: «Это правда?» Петуния остановилась. Посмотрела на неё долгим, усталым взглядом. И ответила просто: «Да, так и есть». Без подробностей, без имён, без оправданий, просто — да. Этого оказалось достаточно. Слухи перестали быть слухами — они стали фактом. И факт этот изменил отношение к Петунии. К ней стали относиться добрее. Не жалостливо — скорее с какой-то осторожной, почтительной заботой. Студентки, которые раньше лишь кивали ей в коридоре, теперь останавливались и спрашивали: «Как ты себя чувствуешь? Не нужна ли помощь?» Девушки из её блогерской тусовки, которые раньше видели в ней конкурентку, вдруг стали подносить ей смузи и интересоваться, не хочет ли она чего-то конкретного. В столовой случилось неожиданное. Петуния стояла в очереди, разглядывая витрину с едой, и её подруги — не Лиззи, а другие, из параллельного потока — подошли и сказали: «Заказывай что хочешь, мы платим. Ты сейчас за двоих, тебе нельзя экономить». Петуния попыталась отказаться — у неё были деньги, она не нуждалась в подачках, — но они настояли. И она взяла фруктовый салат и минеральную воду, потому что больше ничего не лезло. Парни тоже изменились. Те, кто раньше не замечал её или смотрел с откровенным интересом, теперь предлагали помощь с вещами. Они видели, что Эбби рядом, что он таскает её рюкзак и придерживает за локоть, но всё равно подходили: «Может, мне помочь? Тяжёлое есть? Давай донесу». Эбби каждый раз напрягался, чувствуя себя лишним, но Петуния вежливо отказывалась, мягко сжимала его пальцы и говорила, что у неё уже есть помощник. На уроках случилось то, что никто не мог предсказать. Преподаватели, которые обычно были грубыми и требовательными — старый ворчун, читавший историю искусств, и строгая профессорша по теории моды, не терпевшая опозданий, — стали сдержанными. Они не делали скидок, не занижали планку, но перестали придираться к мелочам. А на одной из пар, когда Петуния, бледная и явно невыспавшаяся, сидела, сжимая виски руками, преподавательница просто сказала: «Петуния, вы можете просто посидеть. Не нужно писать конспект, я дам вам свои материалы потом». Это было так неожиданно, что Петуния растерялась. Но самое удивительное случилось, когда к ней пришла психолог. Не школьный консультант, нет — главная помощница ректора, женщина, чьё расписание было расписано на месяцы вперёд. Она была легендой университета — её невозможно было записать на приём, студенты ждали очереди по полгода, а она видела только самых сложных, самых срочных. И вдруг она сама нашла время для Петунии. Они встречались почти каждую неделю. Психолог задавала вопросы — мягко, ненавязчиво, но профессионально точно. Как Петуния себя чувствует? Как спит? Есть ли страхи? Как она относится к беременности? Поддерживают ли её близкие? Петуния отвечала — коротко, иногда раздражённо, потому что не хотела, чтобы к ней относились как к больной или сломленной. Она была беременна, а не умирала. Она пыталась отказаться от этих встреч. Вежливо — мол, спасибо, но я справлюсь, у меня есть друзья, мне не нужна психологическая помощь. Но психолог была настойчива. Говорила, что это не помощь, а профилактика, что беременность — это стресс для психики, что лучше перестраховаться. Петуния не верила ей, но спорить перестала. Она приходила на встречи, старалась выглядеть довольной — улыбалась, кивала, говорила, что всё хорошо, — но внутри кипело раздражение. Она не любила, когда её жалели. Не любила, когда с ней нянчились. Она была взрослой, сама сделала этот выбор, сама несла за него ответственность. Ей не нужны были чужие полчаса, выкроенные из плотного графика. Но она понимала, что все просто волнуются. И что их забота — пусть неуклюжая, пусть избыточная — это не зло. Это просто попытка быть рядом. Поэтому она терпела. Улыбалась. Говорила «спасибо». И шла дальше — к Эбби, который ждал её у дверей кабинета, прислонившись к стене с её рюкзаком в руках. Потому что пока он был рядом, ей было достаточно. Все остальные — их вопросы, их помощь, их забота — были фоновым шумом, на который она научилась не обращать внимания. Главное было внутри неё — маленькая пульсирующая точка, ради которой стоило терпеть. И рядом — два человека, один из которых держал её за руку, а второй смотрел на них с тихой, скрытой завистью, но всё равно не уходил. Эбби стал сильнее. Не физически — хотя он и правда набрал мышцы, таская тяжёлые сумки и поддерживая Петунию на скользких дорожках. Сильнее внутри. Он перестал сомневаться каждую секунду. Перестал задавать себе вопрос «правильно ли я делаю». Он просто делал. Потому что другого способа быть не было. Он ловил на себе взгляды Лиззи — иногда тёплые, иногда отчуждённые, иногда с той самой завистью, которую она так старательно прятала. Он не знал, что с этим делать. Не знал, как сделать так, чтобы всем троим было хорошо. Он просто продолжал быть рядом с Петунией, потому что она нуждалась в нём больше. Но в глубине души он знал: Лиззи тоже нуждается. Просто пока не говорит об этом. Университет жил своей жизнью. Слухи утихли, превратившись в обыденность — да, Петуния беременна, да, все знают, да, все помогают, да, отец — тот тихий парень, который таскает за ней рюкзак. Студенты перестали оборачиваться, преподаватели перестали делать поблажки сверх меры, психолог сократила встречи до раза в две недели. Петуния наконец-то выдохнула. Она не хотела быть центром внимания, а хотела просто жить — ходить на пары, снимать стримы, есть то, что не вызывает тошноты, и засыпать в обнимку с Эбби, чувствуя его тепло. Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, как они справятся с деньгами, с учёбой, с ребёнком. Не знала, выдержит ли Эбби эту нагрузку или сломается. Но сейчас, когда он держал её за руку на выходе из университета, а снег кружился над их головами, ей было всё равно. Потому что этот момент — тихий, снежный, полный невысказанных слов — принадлежал только им. И этого было достаточно.***
Лиззи смотрела на это каждый день. Не специально — просто невозможно было не видеть. Петуния и Эбби всегда вместе. На кухне, когда он готовил ей завтрак, а она сидела на стуле, укутавшись в плед, и следила за его движениями полусонным взглядом. В коридоре, когда он застёгивал её пальто, потому что у неё кружилась голова, когда она наклонялась. На диване, где они сидели в обнимку, и Петуния почти спала, уткнувшись носом ему в грудь, а он что-то читал на ноутбуке одной рукой, второй придерживая её за плечо. Лиззи чувствовала себя лишней. Не всегда — иногда они включали её в свой маленький мир. Звали смотреть кино, смеялись над её шутками, просили помочь выбрать имя для ребёнка. Но в эти моменты Лиззи казалось, что её пригласили погостить, а не жить. Она была гостьей в доме, который считала своим. А потом случилось то, что добило её окончательно. Она возвращалась с пары — заболела голова, и она ушла пораньше, надеясь, что дома кто-то есть. Зашла в квартиру, разулась, прошла на кухню — никого. Заглянула в гостиную — пусто. Подошла к комнате Петунии — дверь открыта, кровать пустая, одеяло скомкано. Заглянула в свою комнату — тишина. А потом она заглянула в комнату Эбби. И увидела их — они спали. Петуния — свернувшись клубком, положив голову ему на грудь, одну руку свесив с кровати. Эбби — на спине, обнимая её за талию, лицо повёрнуто к её макушке. Одеяло сползло на пол, но им, кажется, было тепло. Они спали так, будто всегда спали вместе. Будто не было никакой Лиззи. Она постояла в дверях несколько секунд. Потом тихо закрыла дверь, прошла в свою комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. Её не забыли специально. Никто не говорил ей: «Уходи, ты лишняя». Просто они были так поглощены друг другом, так заняты своей беременностью, своими страхами и своей новой жизнью, что Лиззи стала невидимкой. Её забывали позвать на ужин, потому что думали, что она уже ела. Её не будили, когда уходили в университет, потому что «ты же так сладко спала». Её не спрашивали, как прошёл день, потому что день Петунии — с тошнотой и анализами — казался важнее. Она чувствовала, как внутри закипает обида. Тихо, глухо, невыносимо. Она не винила Петунию — та не выбирала быть беременной. Не винила Эбби — он просто делал то, что должен был. Но от этого не становилось легче. И однажды она решилась. Она поняла, что не может больше. Не может притворяться, что всё хорошо, когда внутри всё кипит. Не может улыбаться и помогать, чувствуя себя призраком в собственном доме. Ей нужно было поговорить с Петунией, по-настоящему и наедине. Но с этим была проблема. Эбби почти не оставлял Петунию одну. Он был рядом утром, когда она просыпалась. Рядом днём, когда она шла на пары. Рядом вечером, когда она отдыхала на диване. Он словно приклеился к ней, и Лиззи не видела ни одной возможности перехватить подругу без свидетеля. Она ждала — день, два, неделю. И случай представился. Эбби куда-то ушёл. Сказал, что в библиотеку — нужно было сдать книги, которые он брал ещё до всей этой истории. Петуния осталась дома одна. Лиззи слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли шаги на лестнице. Подождала ещё минуту — вдруг он забыл что-то и вернётся, но тишина. Она встала, прошла по коридору и остановилась перед дверью в комнату Петунии. Грубо вдохнула и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Этот разговор мог всё изменить. Либо они станут ближе — настолько, насколько возможна близость после всего, что произошло. Либо станут злейшими врагами — и Лиззи придётся собирать вещи и уходить. Третьего не дано. Она открыла дверь. Петуния сидела на кровати, окутанная в своё любимое пушистое одеяло. Волосы её были распущены, лицо бледное, но спокойное. Она смотрела что-то на телефоне — может быть, ленту стримов, может быть, смешные видео, которыми они раньше обменивались. При свете настольной лампы она выглядела уставшей, но живой. Не той больной, испуганной Петунией, которую они привезли из больницы, а собой — новой, другой, но собой. Лиззи переступила порог. Её голос прозвучал тихо, почти неслышно: — Пет?... Петуния подняла взгляд. Увидела лицо Лиззи — серьёзное, напряжённое, с каким-то новым, незнакомым выражением. Она насторожилась, отложила телефон и поправила одеяло на плечах, будто защищаясь. — Да? — голос Петунии был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Она поняла, что сейчас произойдёт что-то важное. Что Лиззи пришла не за тем, чтобы поболтать о пустяках. Лиззи подошла ближе. Опустилась на край кровати — осторожно, как будто боялась, что Петуния исчезнет, если сделать резкое движение. Села рядом, сложила руки на коленях. Посмотрела на подругу — долгим, грустным, почти пронзительным взглядом. — Нам нужно проговорить...***
Дверь в квартиру открылась. Эбби вошёл медленно, устало — книги сданы, в библиотеке было душно, и он хотел только одного: снять обувь, упасть на диван и не двигаться. Он повесил куртку на вешалку, разулся, прошёл в коридор. В квартире было тихо. Обычно, когда он возвращался, Петуния встречала его из гостиной вопросом: «Ты где пропадал?» или Лиззи высовывалась из кухни с кружкой чая. Сейчас не было ни звука и никто не окликнул его. Он насторожился. Медленно, стараясь ступать бесшумно, он двинулся к комнате Петунии. Дверь была приоткрыта — щель в несколько сантиметров. Изнутри не доносилось ни звука — ни голосов, ни дыхания. Только какая-то странная, густая тишина. Эбби толкнул дверь. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Лиззи и Петуния сидели на кровати и крепко обнимались — Лиззи прижимала Петунию к себе, положив подбородок ей на макушку, а Петуния обхватила её за талию, уткнувшись лицом в плечо. Они не спали — обе смотрели в пространство перед собой. Эбби моргнул. Ему показалось, или у обеих красные глаза? Петуния — та точно плакала, её ресницы слиплись, под глазами размазалась тушь. Лиззи — её глаза тоже были влажными, красными, будто она только что вытерла слёзы. Но при этом они улыбались. Не натянуто, не через силу — настоящими, тёплыми, какими-то освобождёнными улыбками. Будто только что произошло что-то важное, тяжёлое, но закончившееся хорошо. Они одновременно повернулись к нему. Эбби почувствовал себя лишним — но по-другому. Не так, как раньше. Сейчас он был посторонним, который вошёл в комнату, где только что случилось чудо. Где две подруги, которые почти потеряли друг друга, снова нашли. — Всё хорошо? — спросил он осторожно. — Что с вами? Он смотрел на их красные глаза, на мокрые щёки, на их сплетённые руки — и не понимал. Сердце ёкнуло. Что случилось? Почему они плакали? Почему обнимаются так, будто расставались навсегда? Лиззи и Петуния переглянулись и рассмеялись. Негромко, устало, но искренне — тем смехом, который бывает после долгого плача, когда слёзы уже высохли, а в груди осталось только тепло. — Всё хорошо, — сказала Петуния, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Правда. — Просто разбирались с чувствами, — добавила Лиззи. Её голос был хриплым, но в нём слышалась та самая, прежняя Лиззи — немного насмешливая, немного загадочная, но живая. Эбби не понял. О чём они говорили? Какие чувства? Почему они плакали? Что произошло, пока его не было? Вопросов было так много, что они застряли в горле, не находя выхода. Но он посмотрел на их лица — уставшие, но спокойные, на то, как они всё ещё держатся за руки, на их синхронные, чуть смущённые улыбки — и понял, что сейчас не время спрашивать. Что-то важное произошло между ними двоими, во что ему не нужно лезть. По крайней мере, не сейчас. — Ладно, — сказал он, кивая. — Тогда я на кухню. Чай будете? — Да, — ответили они хором. И снова переглянулись. И снова улыбнулись. Эбби вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре он остановился. Прислонился лбом к стене и закрыл глаза. Он не понимал, что произошло. Но чувствовал — глубоко, где-то внутри — что что-то сдвинулось и встало на место. И что теперь, возможно, им всем станет легче. А в комнате Лиззи и Петуния сидели в тишине, всё ещё обнимаясь, и молчали. Слова были сказаны, слёзы были пролиты, а обиды — отпущены. Теперь оставалось только одно: жить дальше, всем троим.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!