Вернутся к фанфику

Часть 4

13 апреля 2026, 08:51
После ужина в квартире воцарилась та особенная тишина, которая бывает только поздно вечером, когда все дела переделаны, слова сказаны, а усталость тянет тело вниз, к мягкому и тёплому. Посуда была вымыта, стол вытерт, и трое разошлись по своим углам — но не так, как раньше. Лиззи скрылась в своей комнате, притворив дверь, но не закрывая. Эбби направился в свою, ожидая, что Петуния, как обычно, потянется за ним, перетечёт в его пространство, свернётся клубком на его узкой кровати. Но сегодня она остановилась на пороге своей комнаты, задержалась, посмотрела на него странным, чуть виноватым взглядом. — Я сегодня буду у себя, — сказала она тихо. — Немного занята. Монтаж, стрим… накопилось. Эбби кивнул, хотя внутри кольнуло что-то вроде растерянности. Он привык к её дыханию рядом, к её тяжелеющему телу, которое расслаблялось только в его объятиях. Но он не стал спрашивать или уговаривать. Просто кивнул и сказал: «Спокойной ночи». Петуния закрылась на замок. Щелчок прозвучал отчётливо, как-то слишком громко в тишине коридора. Эбби лёг в своей комнате. Ноутбук стоял закрытым на столе, все задания были сданы — редкий вечер, когда можно было просто лежать и ни о чём не думать. Он вытянулся на спине, положил руки под голову и уставился в потолок. Глаза медленно слипались, а дыхание становилось глубже. Он уже проваливался в темноту, когда стук в дверь вернул его обратно. Резко, сбивчиво, как выныривание из воды. Он приподнялся на локтях, моргая, сфокусировал взгляд на двери. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Лиззи — её тёмные волосы рассыпались по плечам, глаза блестели в свете ночника. — Я могу войти? — спросила она тихо, почти шёпотом. Эбби кивнул, хотя внутри шевельнулось смутное беспокойство. Он был уставшим, веки тяжелели, но он сел, подтянул колени, освобождая место на кровати. Лиззи, бесшумно, как кошка, вошла и закрыла за собой дверь. А потом — он услышал — щелчок. Как у Петунии часом раньше, но этот звук сейчас значил совсем другое. Эбби удивлённо поднял бровь, но спрашивать не стал. Не нашёл слов или не захотел их искать. Лиззи присела на край кровати — очень близко, так что он чувствовал тепло её тела через тонкую ткань своей футболки. Она начала говорить — о Петунии, о её беременности и о том, как тяжело ей приходится, как меняется её тело и настроение, как страшно за ребёнка. Говорила тихо, ровно, будто издалека подходила к чему-то важному. Эбби кивал, слушал, хотя мысли уже начинали путаться — не от усталости, от её близости, от её голоса, который звучал иначе, чем обычно. А потом она сказала: — Я тут подумала… Возможно, ребёнку Петунии будет одиноко. Эбби нахмурился, не понимая, куда она клонит. Лиззи говорила, а сама медленно подползала ближе — движение было таким плавным, что он не заметил, как расстояние между ними исчезло. Она нависла над ним, её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. — Может, стоит ему завести друга… — прошептала она, и в голосе её появилась новая, тягучая нота. Она поцеловала его. Осторожно, почти невесомо, но в этом поцелуе было что-то решающее. Её губы были мягкими, чуть солоноватыми, и он не успел ничего понять, как её рука легла ему на грудь и медленно повела вниз, по рёбрам, по животу, останавливаясь у пояса штанов. Эбби потянулся к ней — рефлекторно, на уровне тела, которое помнило их первую ночь. Но тут же отдёрнулся, словно обжёгся. Отвёл взгляд в сторону, к стене, к окну, куда угодно, только не на неё. — Лиззи, я… — голос его сел, стал хриплым. — Извини. Я не могу так. Не с Петунией. Она беременна, она… Он не договорил. Слова застряли в горле. Лиззи улыбнулась. Не насмешливо, не обиженно — мягко, почти нежно. Она опустила руку — но не убрала. Её пальцы скользнули под его футболку, коснулись голой кожи на животе. Тепло её ладони обожгло. Она приблизилась к его уху. Дыхание её было горячим, и он почувствовал, как мурашки побежали по шее, по рукам, по позвоночнику. — Всё хорошо, — прошептала она. — Петуния не против. Она начала целовать его — медленно, в уголок губ, в щёку, в шею, возвращаясь к губам снова и снова. Эбби замер, не в силах ни оттолкнуть её, ни ответить. — О чём ты? — выдохнул он, когда она на секунду отстранилась. — Что значит «не против»? Лиззи посмотрела ему в глаза. Её взгляд был спокойным, даже каким-то торжествующим. — О том мы и говорили, — сказала она просто. — Сейчас. В её комнате. О том, как нам всем быть. О том, что я чувствую себя лишней. О том, что не хочу терять ни её, ни тебя. И она согласилась. Эбби хотел возмутиться. Хотел сказать, что это безумие, что нельзя предлагать такое беременной девушке, что это эгоистично и неправильно. Он открыл рот, готовя слова, которые должны были пристыдить её, остановить, разрушить этот странный, неправильный разговор. Но Лиззи не дала ему сказать. Она поцеловала его — на этот раз глубоко, властно, не оставляя места для слов. И одновременно толкнула его в грудь, опрокидывая на кровать. Он упал на спину, простыни взбились под ним, и она уже была сверху, оседлав его бёдра, прижимая его к матрасу своим весом. Лёгким, гибким движением она стянула через голову свою футболку. Замок бюстгальтера щёлкнул где-то у неё за спиной, и ткань упала, открывая бледную кожу, твёрдые соски, изгиб груди, которая была полнее, чем у Петунии. Она взяла его за руку — его безвольную, тяжёлую руку — и прижала его ладонь к своей спине, туда, где замок только что был расстёгнут. — Помоги снять, — попросила она. Голос её был низким, притягивающим, не терпящим отказа. И он помог. Потому что тело его уже не слушалось. Потому что внутри, под слоем усталости и вины, разгоралось что-то древнее, неконтролируемое. Потому что Лиззи пахла вишней и чернилами, и этот запах сводил с ума. *** За стенкой Петуния лежала в своей кровати, укрытая одеялом, и смотрела в потолок. Она не спала — и не могла бы уснуть, даже если бы очень захотела. Потому что из комнаты Эбби, через тонкую стену, доносились звуки. Сначала она подумала, что ей показалось. Прислушалась. Нет, не показалось. Стоны. Глухие, сдавленные, но от этого только более откровенные. Стоны Лиззи — она узнала бы их голос где угодно. А потом — ритмичный скрип кровати, тот самый, который она так хорошо помнила по их первой ночи. Петуния закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Она согласилась. Сама. Добровольно. Когда Лиззи пришла к ней сегодня вечером, заплаканная, разбитая, и сказала: «Я больше не могу быть третьей лишней». Когда они говорили два часа — сначала шёпотом, потом почти криком, потом снова шёпотом, обнимаясь на кровати и вытирая слёзы друг другу. Когда Петуния поняла, что Лиззи нужен не ребёнок, не статус, не привилегии — нужны они. Оба. Что она теряет подругу, если не найдёт способ сделать так, чтобы всем троим было не больно. Она согласилась. Сказала: «Хорошо. Попробуй. Если он согласится. И если ты обещаешь, что это не разрушит нас». Лиззи обещала. И вот теперь Петуния лежала и слушала, как её подруга стонет за стенкой. Громко. Очень громко. Будто специально. Будто хотела, чтобы Петуния слышала. Будто говорила: «Смотри, я тоже могу. Я тоже нужна. Я тоже часть этого». Петуния натянула одеяло до подбородка. Ей было странно. Не обидно — она сама разрешила. Не ревниво — она не имела права на ревность после того, что сказала Лиззи. Просто… неловко. И немного одиноко. Она бы хотела присоединиться. В глубине души, там, где просыпались старые, забытые желания, она хотела быть с ними. Чувствовать тепло двух тел, прикосновения, поцелуи, ту сладкую, забывчивую темноту, которая была у них в ту первую ночь. Но она не могла. Врачи сказали — первый триместр самый опасный. Никаких нагрузок, никакого стресса, никаких резких движений. А то, что происходило за стенкой, резкими движениями называлось мягко. Она погладила свой ещё плоский живот. Представила маленькую жизнь внутри — такую хрупкую, такую зависимую от неё. И поняла, что не рискнёт. Ни за что. — Хоть бы потише, — прошептала она в пустоту комнаты, когда очередной стон Лиззи прозвучал особенно пронзительно. — Совесть имейте. Но в голосе её не было злости. Только усталая, смирившаяся нежность. За стенкой скрип кровати усилился. Потом послышался низкий, прерывистый выдох Эбби — тот самый, который Петуния узнала бы из тысячи. И тишина. Петуния закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра они посмотрят друг другу в глаза. Завтра всё станет понятно — получилось у них или нет. А сегодня — сегодня она просто лежала в темноте, слушала чужое счастье и ждала утра.

***

После ужина в квартире воцарилась та особенная тишина, которая бывает только поздно вечером, когда все дела переделаны, слова сказаны, а усталость тянет тело вниз, к мягкому и тёплому. Посуда была вымыта, стол вытерт, и трое разошлись по своим углам — но не так, как раньше. Лиззи скрылась в своей комнате, притворив дверь, но не закрывая. Эбби направился в свою, ожидая, что Петуния, как обычно, потянется за ним, перетечёт в его пространство, свернётся клубком на его узкой кровати. Но сегодня она остановилась на пороге своей комнаты, задержалась, посмотрела на него странным, чуть виноватым взглядом. — Я сегодня буду у себя, — сказала она тихо. — Немного занята. Монтаж, стрим… накопилось. Эбби кивнул, хотя внутри кольнуло что-то вроде растерянности. Он привык к её дыханию рядом, к её тяжелеющему телу, которое расслаблялось только в его объятиях. Но он не стал спрашивать или уговаривать. Просто кивнул и сказал: «Спокойной ночи». Петуния закрылась на замок. Щелчок прозвучал отчётливо, как-то слишком громко в тишине коридора. Эбби лёг в своей комнате. Ноутбук стоял закрытым на столе, все задания были сданы — редкий вечер, когда можно было просто лежать и ни о чём не думать. Он вытянулся на спине, положил руки под голову и уставился в потолок. Глаза медленно слипались, а дыхание становилось глубже. Он уже проваливался в темноту, когда стук в дверь вернул его обратно. Резко, сбивчиво, как выныривание из воды. Он приподнялся на локтях, моргая, сфокусировал взгляд на двери. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Лиззи — её тёмные волосы рассыпались по плечам, глаза блестели в свете ночника. — Я могу войти? — спросила она тихо, почти шёпотом. Эбби кивнул, хотя внутри шевельнулось смутное беспокойство. Он был уставшим, веки тяжелели, но он сел, подтянул колени, освобождая место на кровати. Лиззи, бесшумно, как кошка, вошла и закрыла за собой дверь. А потом — он услышал — щелчок. Как у Петунии часом раньше, но этот звук сейчас значил совсем другое. Эбби удивлённо поднял бровь, но спрашивать не стал. Не нашёл слов или не захотел их искать. Лиззи присела на край кровати — очень близко, так что он чувствовал тепло её тела через тонкую ткань своей футболки. Она начала говорить — о Петунии, о её беременности и о том, как тяжело ей приходится, как меняется её тело и настроение, как страшно за ребёнка. Говорила тихо, ровно, будто издалека подходила к чему-то важному. Эбби кивал, слушал, хотя мысли уже начинали путаться — не от усталости, от её близости, от её голоса, который звучал иначе, чем обычно. А потом она сказала: — Я тут подумала… Возможно, ребёнку Петунии будет одиноко. Эбби нахмурился, не понимая, куда она клонит. Лиззи говорила, а сама медленно подползала ближе — движение было таким плавным, что он не заметил, как расстояние между ними исчезло. Она нависла над ним, её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. — Может, стоит ему завести друга… — прошептала она, и в голосе её появилась новая, тягучая нота. Она поцеловала его. Осторожно, почти невесомо, но в этом поцелуе было что-то решающее. Её губы были мягкими, чуть солоноватыми, и он не успел ничего понять, как её рука легла ему на грудь и медленно повела вниз, по рёбрам, по животу, останавливаясь у пояса штанов. Эбби потянулся к ней — рефлекторно, на уровне тела, которое помнило их первую ночь. Но тут же отдёрнулся, словно обжёгся. Отвёл взгляд в сторону, к стене, к окну, куда угодно, только не на неё. — Лиззи, я… — голос его сел, стал хриплым. — Извини... Я не могу... Не могу так поступить с Петунией... Он не договорил. Слова застряли в горле. Лиззи улыбнулась. Не насмешливо, не обиженно — мягко, почти нежно. Она опустила руку — но не убрала. Её пальцы скользнули под его футболку, коснулись голой кожи на животе. Она приблизилась к его уху. Дыхание её было горячим, и он почувствовал, как мурашки побежали по позвоночнику. — Всё хорошо, — прошептала она. — Петуния не против. Она начала целовать его — медленно, в уголок губ, в щёку, возвращаясь к губам снова и снова. Эбби замер, не в силах ни оттолкнуть её, ни ответить. — О чём ты? — выдохнул он, когда она на секунду отстранилась. — Что значит «не против»? Лиззи посмотрела ему в глаза. Её взгляд был спокойным, даже каким-то торжествующим. — Об этом мы и говорили, — сказала она просто. — Сейчас, в её комнате. О том, что я чувствую себя лишней. О том, что не хочу терять ни её, ни тебя. И она согласилась. Эбби хотел возмутиться и сказать, что это безумие, что нельзя предлагать такое беременной девушке. Он открыл рот, готовя слова, которые должны были пристыдить её, остановить, разрушить этот странный, неправильный разговор. Но Лиззи не дала ему сказать. Она поцеловала его — на этот раз глубоко, властно, не оставляя места для слов. И одновременно толкнула его в грудь, опрокидывая на кровать. Он упал на спину, простыни взбились под ним, и она уже была сверху, оседлав его бёдра, прижимая его к матрасу своим весом. Она начала раздевать его. Стащила футболку через голову, провела ладонями по его груди, по плечам, по животу, очертила мышцы, которые он накачал за это время, таская тяжёлые сумки. Её пальцы были уверенными, неторопливыми — она не спешила, смаковала каждое движение, каждый сантиметр его кожи. Потом она сняла с себя. Сначала свитер — через голову, волосы рассыпались по плечам. Потом потянулась за спину, расстегнула бюстгальтер, но не сняла — только ослабила, позволив ему повиснуть на плечах. Эбби смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Лиззи взяла его за руку. Медленно, притягивающе, с каким-то кошачьим изяществом потянула его ладонь к своей спине. — Помоги снять, — попросила она. Голос её был низким, притягивающим, не терпящим отказа. И он помог. Его пальцы коснулись застёжки. Тонкой, почти невесомой. Он расстегнул её — неловко, дрожащими пальцами, и кружево упало, открывая её всю.

***

За стенкой Петуния лежала в своей кровати, укрытая одеялом, и смотрела в потолок. Она не спала и не могла бы уснуть, даже если бы очень захотела. Потому что из комнаты Эбби, через тонкую стену, доносились звуки. Сначала она подумала, что ей показалось. Прислушалась, но нет — не показалось. Стоны Лиззи — она узнала бы их голос где угодно. А потом — ритмичный скрип кровати, тот самый, который она так хорошо помнила по их первой ночи. Петуния закрыла глаза, затем вдохнула и выдохнула. Она сама согласилась, добровольно. Когда Лиззи пришла к ней сегодня вечером, заплаканная, разбитая, и сказала: «Я больше не могу быть третьей лишней». Они говорили об этом сегодня — долго, сквозь слёзы, сквозь обиды, сквозь тихое «прости» и такое же тихое «я понимаю». Лиззи призналась, что завидует. Что чувствует себя лишней. Что скучает по нему — по ним, по тому, что было до беременности, когда они были просто трое, а не двое плюс одна. Петуния слушала, плакала, обнимала и сказала — да. Потому что любила их обоих. Потому что не хотела, чтобы Лиззи страдала. И вот теперь Петуния лежала и слушала, как её подруга громко стонет за стенкой. Будто специально и хотела, чтобы Петуния слышала. Петуния натянула одеяло до подбородка. Ей было странно. Не обидно — она сама разрешила. Не ревниво — она не имела права на ревность после того, что сказала Лиззи. Просто неловко и немного одиноко. Она бы хотела присоединиться. В глубине души, там, где просыпались старые, забытые желания, она хотела быть с ними. Чувствовать тепло двух тел, прикосновения, поцелуи, ту сладкую, забывчивую темноту, которая была у них в ту первую ночь. Но она не могла. Врачи сказали — первый триместр самый опасный. Никаких нагрузок, никакого стресса, никаких резких движений. А то, что происходило за стенкой, резкими движениями называлось мягко. Она погладила свой ещё плоский живот. Представила маленькую жизнь внутри — такую хрупкую, такую зависимую от неё. И поняла, что не рискнёт. — Могли хотя бы потише... — прошептала она в пустоту комнаты, когда очередной стон Лиззи прозвучал особенно пронзительно. — Совесть имейте. Но в голосе её не было злости. Только усталая, смирившаяся нежность. За стенкой скрип кровати усилился. Потом послышался низкий, прерывистый выдох Эбби — тот самый, который Петуния узнала бы из тысячи. И тишина. Петуния закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра они посмотрят друг другу в глаза и всё станет понятно — получилось у них или нет. А сегодня — сегодня она просто лежала в темноте, слушала чужое счастье и ждала утра.

***

Новый день пришёл не через окно — он вполз в квартиру серым, усталым светом, который не обещал ни солнца, ни тепла. Снег за ночь не растаял, только покрылся сверху тонкой коркой льда, и город за стеклом казался застывшим, спящим, неживым. Эбби проснулся от того, что кто-то ворочался рядом. Лиззи — она спала на его плече, раскинув чёрные волосы по подушке, и её дыхание было глубоким, но неспокойным. Он смотрел на неё несколько секунд, вспоминая прошлую ночь — отрывками, смутно, как забытый сон. Тело его было тяжёлым, веки — свинцовыми, и даже не начавшийся день уже требовал сил, которых не было. Он выбрался из кровати осторожно, стараясь не разбудить Лиззи. Прошёл на кухню, поставил чайник. В зеркале над раковиной его отражение выглядело так, будто он не спал неделю — красные глаза, бледная кожа, мешки под глазами, которые делали его старше лет на пять. Он потёр лицо ладонями, но это не помогло. Лиззи вышла через полчаса. Она была в его футболке, сползавшей с плеча, сонная, растрёпанная, но с каким-то новым, тихим спокойствием на лице. Она тоже выглядела уставшей — под глазами залегли тени, движения были медленными, вялыми. Но она улыбнулась ему, коротко, почти виновато, и он улыбнулся в ответ, не находя слов. Петуния уже сидела на диване в гостиной, когда они вошли. Она смотрела на них — на его растрёпанные волосы, на её чужую футболку, на одинаковые тени под глазами — и усмехнулась. Но из-за мешков под её собственными глазами эта усмешка выглядела иначе: не насмешливой, а какой-то устало-ласковой, будто она смотрела на расшалившихся детей, которые наконец-то угомонились. — Хорошо выглядите, — сказала она тихо, и в голосе её не было сарказма. Только правда, сказанная с доброй иронией. Эбби опустил взгляд. Лиззи хмыкнула и плюхнулась рядом с Петунией, положив голову ей на плечо. День обещал быть пустым — пар не было ни у кого, подработки отменились, и можно было лежать пластом, переваривая события прошлой ночи. Но холодильник был пуст. Почти пуст — молоко закончилось ещё вчера, хлеб превратился в сухари, а из овощей осталась только морковка, которая уже начинала вянуть. Нужно было идти в магазин. Петуния осталась дома. Она сказала, что у неё кружится голова, но Эбби заметил, как она посмотрела на него и Лиззи — и понял. Она давала им пространство. Возможность побыть вдвоём, без неё, без живота, без постоянного напоминания о том, что они теперь связаны чем-то большим, чем просто ночь. Магазин встретил их холодом кондиционеров и голубоватым светом люминесцентных ламп. Они медленно брели между рядами, кидая в тележку самое необходимое: хлеб, молоко, яйца, что-то к чаю. Эбби вёл тележку, Лиззи шла рядом, иногда касаясь его локтя, иногда задевая плечом. Они почти не разговаривали — слова были не нужны. Когда они направились к кассам, Лиззи вдруг остановилась. — Ой, я кое-что забыла, — сказала она, и в голосе её мелькнуло что-то странное, едва уловимое. — Ты иди, я быстро. Она свернула в сторону — туда, где, кажется, была аптека. Эбби проводил её взглядом, нахмурился. Неужели что-то болит? Может, голова? Или она простудилась? Он хотел пойти за ней, спросить, но она уже скрылась за стеллажами. У кассы Эбби начал выкладывать продукты на ленту — механически, думая о своём. О прошлой ночи, о Петунии, о том, как они теперь будут жить втроём. О том, что чувство вины, которое он ожидал, так и не пришло — вместо него было что-то другое, тяжёлое, но не болезненное. Какая-то новая форма ответственности, распространившаяся на двоих. Лиззи подоспела, когда он уже заканчивал. Она поставила в тележку что-то маленькое, коробочку, и Эбби машинально скользнул взглядом по товарам, которые уже лежали на ленте. И замер глядя на коробочку с тест на беременность. Дорогой, в синей картонной упаковке, с надписью «99% точности» на уголке. Эбби посмотрел на тест. Потом перевёл взгляд на Лиззи. Она стояла рядом, опустив глаза, и щёки её покрылись бледным, едва заметным румянцем. Она не смотрела на него — смотрела на ленту, на кассу, на руки кассира, куда угодно, только не в его глаза. Вся её поза выражала смущение — плечи чуть приподняты, пальцы сжимают край куртки, дыхание частое и поверхностное. А потом Эбби почувствовал на себе другой взгляд. Кассир — женщина лет сорока, с усталым лицом и вечно недовольным ртом — смотрела на них. Смотрела сверху вниз, через очки, и в её глазах читалось то самое, от чего Эбби захотелось провалиться сквозь землю. Презрение, осуждение и та самая холодная, безжалостная оценка, которую взрослые выносят молодым: «Сами дети, а уже собираются стать родителями». Эбби почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он быстро отвернулся, уставился на стенд с жвачками, делая вид, что ему невероятно интересен выбор мятных подушечек. Лиззи тоже отвела взгляд — теперь они оба стояли, красные как раки, и молчали, пока кассир медленно, нарочито медленно, пробивала их покупки. Тест она пробила последним. Провела сканером, положила в пакет, и даже не посмотрела на них больше. Но Эбби чувствовал её взгляд на своей спине, пока они собирали пакеты и шли к выходу. Домой они шли молча. Лиззи несла один пакет, Эбби — три, и его руки были заняты, но мысли — нет: Зачем ей тест? Неужели… Не может быть. Они были осторожны. Ну, не всегда, но… В первую ночь? Да, в первую ночь никто ни о чём не думал. Но потом… Потом были другие разы. Мысль была тяжёлой, липкой, и он отгонял её всю дорогу, но она возвращалась и возвращалась. Дома Петуния сидела на кухне, пила травяной чай и листала ленту в телефоне. Она подняла голову, когда они вошли, улыбнулась — но улыбка её погасла, когда она увидела их лица. — Что случилось? — спросила она настороженно. Эбби молча поставил пакеты на стол. Лиззи тоже молчала. Они разложили продукты — механически, не глядя друг на друга. И в конце, когда всё было по местам, на столе осталась только одна вещь — синяя коробочка с тестом. Петуния посмотрела на неё. Перевела взгляд на Лиззи, потом на Эбби, потом снова на тест. — Иди в ванную, — сказала она тихо, и голос её был ровным, без эмоций. — Проверим. Лиззи кивнула. Взяла коробку, вышла и щёлкнул замок ванной. Петуния и Эбби остались на кухне одни — и впервые за долгое время тишина между ними была не тёплой, а напряжённой, как натянутая струна. — Ты знал? — спросила Петуния, не глядя на него. — Нет, — ответил он честно. — Она купила в магазине. Я не… Не знал. Петуния кивнула, задумалась и медленно, осторожно спросила: — И как ты к этому отнесёшься, если… ну… да? Эбби не успел ответить — дверь ванной открылась, и Лиззи вышла. В руках она держала тест. Положила его на стол. И все трое уставились на маленькое окошко, где проступали две полоски не оставляющие сомнений. Тишина затянулась. Эбби смотрел на полоски и не верил своим глазам. Два теста, две беременности, два ребёнка в одной квартире. И он — общий знаменатель, общая причина, общая проблема. Лиззи смотрела на тест, и лицо её было странным — не испуганным, не радостным, а каким-то отрешённым, будто она смотрела на результат экзамена, который могла предугадать, но боялась в этом признаться. Петуния смотрела на подругу, потом на тест, потом на Эбби и вдруг — рассмеялась. Смех её был негромким, хрипловатым, но в нём не было истерики. Скорее — облегчение или абсурдность ситуации, которая наконец-то достигла своего пика. — Ну вот, — сказала она, вытирая выступившие слёзы — то ли от смеха, то ли от чего-то ещё. — Теперь нас двое беременных на одного парня. Это уже не любовный треугольник, а какой-то многогранник. Лиззи сначала растерянно моргнула. Потом уголки её губ поползли вверх. Потом она тоже рассмеялась — тихо, сдавленно, как человек, который только что отпустил страх, который нёс в себе несколько часов. — Я не знала, — сказала Лиззи, когда смех стих. — Честно. Просто задержка была… Я подумала, проверю на всякий случай. Думала, нет. А тут… Она развела руками, глядя на тест. Эбби всё ещё молчал. Он смотрел на две полоски, на двух девушек, на свою жизнь, которая за какие-то два месяца перевернулась с ног на голову. И внутри него, где-то глубоко, под слоем шока и страха, начинало разрастаться что-то странное — что-то похожее на принятие. — Ну что ж, — сказал он наконец, и голос его был хриплым, но твёрдым. — Пополнение так пополнение. Петуния посмотрела на него с удивлением, а Лиззи — с надеждой. — Ты серьёзно? — спросила Петуния. — Два ребёнка. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — сказал Эбби и это была правда. Он понимал и это пугало его до дрожи в коленях. Но он сказал это не потому, что был готов. А потому, что другого выхода не было. Лиззи подошла к нему, положила руку на его плечо и посмотрела в глаза. — Ты злишься? — спросила она тихо. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Просто… не ожидал. — Я тоже, — сказала Лиззи и улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбаются на краю пропасти, когда уже не страшно, потому что хуже всё равно не будет. Петуния встала, подошла к ним и обняла обоих сразу, насколько позволял её ещё незаметный живот. — Ладно, — сказала она. — Разбираться будем потом. Сейчас давайте просто… выдохнем. И примем как данность. У нас будет двое малышей. Близнецы почти. Только от разных мам. Она усмехнулась, Лиззи фыркнула, Эбби тоже не удержался — уголки его губ дрогнули, и он почувствовал, как напряжение, висевшее в воздухе, начинает рассеиваться. Они стояли втроём на маленькой кухне, среди немытой посуды и разложенных продуктов, и смотрели на тест с двумя полосками. И в этом взгляде было всё — страх, надежда, абсурд и какая-то странная, неправильная радость. Потому что, несмотря ни на что, их становилось больше.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!