Зимние переменные

Три с половиной года — это примерно 1277 дней, 30648 часов или, как бы сказал Ксено, «достаточный срок для 73 полноценных исследовательских циклов средней продолжительности». Для Гена это было временем, за которое он вырос на пять сантиметров, научился идеально понимать сарказм Стэнли, погрузился в университетскую психологию и начал носить очки для чтения, чем невероятно гордился Ксено («Оптическая коррекция — признак развитого интеллекта!»). А теперь он стоял в аэропорту Нарита, и на него обрушилась японская зима. Не та мягкая, из воспоминаний, а колючая, пронизывающая до костей. Воздух был острым и чистым, пахнул снегом и далёким морем. Проект Ксено по кросс-культурному исследованию нейропластичности требовал его присутствия в Токио на неопределённый срок — от двух до трёх лет. Стэнли, упаковывая чемоданы, бормотал что-то про «экспорт нашего бардака» и «надежду, что японские микробы будут дружелюбнее». Квартира, которую они сняли, была современной, минималистичной и временно пустовала, пока Ксено и Стэнли разбирали бесконечные ящики с оборудованием для временной лаборатории. Ген, предоставленный самому себе, начал с ритуалов обживания: расставил книги по полкам в порядке Менделеева (по атомным числам, не иначе), приклеил на холодильник магнитик в виде молекулы серотонина (подарок Стэнли с подписью «Для хорошего настроения, если мы его испортим») и устроил личное гнездо в углу гостиной с тем самым креслом, перевезённым через океан. Прогулки по знакомым, но изменившимся местам стали его ежедневным ритуалом. Он проходил мимо своей старой школы. Зимой она выглядела иначе — строгой, заснеженной, безмятежной. Сквозь падающие хлопья он почти слышал эхо смеха Тайджу, увидел призрак Рюсуя, крадущего пирожки. Но больше всего — он вспоминал того мальчика с взъерошенными волосами, который жил за стеной. Сенку. Мысль о том, чтобы найти его, пронзала Гена время от времени, острая и тёплая. Но он тут же хоронил её под слоем рациональности: У него своя жизнь. Университет, наука, новые друзья. Не нужно навязываться. Идея таяла, как снежинка на тёплой ладони.

***

Однажды вечером, когда Ксено сражался с инструкцией к японской кофеварке, а Стэнли изображал «моральную поддержку», лежа на диване и комментируя каждый его шаг, в дверь позвонили. — Если это продавец энциклопедий, я сам его распаковую и отправлю обратно в коробке, — пробурчал Стэнли, не двигаясь. Ксено, вздохнув, пошёл открывать. За дверью, засыпанный снегом и с торчащими из-под шапки знакомыми белыми прядями, стоял Сенку. — Добрый вечер, профессор Уингфилд, — сказал он чётко, слегка поклонившись. — Простите за беспокойство без предупреждения. Я узнал от коллег, что вы прибыли для совместного проекта. Мне нужна небольшая консультация по одному эксперименту завтра. Если, конечно, у вас есть время. Ксено, на секунду замерший, расплылся в редкой для него, но искренней улыбке. —Сенку. Входите, замёрзли же. Консультация — это всегда пожалуйста. Только предупреждаю, кофе у меня сегодня экспериментальный. Стэнли утверждает, что он пахнет тоской и формалином. — Это потому, что он и есть тоска и формалин, — донёсся голос с дивана. Сенку переступил порог, стряхнул снег, и его взгляд сразу же нашел Гена, замершего у книжной полки с томиком по когнитивистике в руках. Прошла секунда тишины, наэлектризованной узнаванием. — Привет, — сказал Ген, и его голос прозвучал чуть тише обычного. —Привет, — кивнул Сенку, и уголки его глаз чуть сморщились. — Слышал, ты вернулся. Надолго? — На пару лет. Пока Ксено не решит, что все местные нейроны изучены. — Логично. Они стояли и смотрели друг на друга, пока Стэнли не нарушил паузу, поднявшись с дивана с театральным стоном. —О, боги, это же наш мальчик-стенка! Вырос, похорошел, науку не бросил? Ну-ка, дай обнять, пока Ксено не начал измерять твой рост для статистики. Объятие Стэнли было крепким и немного душащим. Сенку, слегка покраснев, вытерпел его с достоинством. За чашкой того самого «экспериментального» кофе (который на вкус оказался просто очень крепким) Ксено и Сенку быстро погрузились в обсуждение квантовых сплавов и криогеники. Ген слушал, понимая лишь каждое третье слово, но наслаждаясь знакомой мелодией уверенного, быстрого голоса Сенку. Стэнли же строил из печенья модель «гипотетического разрушения их планов на вечер». Консультация длилась недолго — Сенку был, как всегда, точен и подготовлен. Собираясь уходить, он бросил взгляд в окно, где метель заметно усилилась. — Э-э, нет, куда это ты? — поднялся Стэнли. — В такую погоду только пингвины и сумасшедшие учёные гуляют. А ты, хоть и учёный, но, надеюсь, не сумасшедший до конца. — Метро ещё ходит, — начал было Сенку, но Ген вдруг встал. — Оно далеко. И последний поезд через полчаса. Ты не успеешь до станции. — Он сказал это так, будто только что провёл все необходимые расчёты. — Останься. Напиться чаю. Или… погулять. Снег же. Последняя фраза вылетела почти шёпотом. Сенку посмотрел на него, потом на завьюженное окно, потом на Ксено, который просто поднял бровь в немом «решай сам». — Погода действительно неоптимальна для перемещения, — констатировал Сенку. — Прогулка… может быть допустимым вариантом для терморегуляции после кофе. — Ура! — крикнул Стэнли. — Дети, на улицу! Ксено, давай, соорудим им термос с чем-нибудь согревающим. Не спиртным! — добавил он, увидев задумчивый взгляд Ксено.

***

На улице мир преобразился. Фонари отбрасывали мягкие жёлтые круги на пушистый, нетронутый снег. Тишина была густой, укутывающей, нарушаемой только хрустом под ногами. Сначала они просто шли, вспоминая школу, общих знакомых. Ген рассказывал об Америке, о том, как Стэнли пытался выращивать тыкву на балконе и чуть не устроил потоп. Сенку делился университетскими байками — о профессоре, который читал лекции во сне, и о лабораторной крысе, сбежавшей с половиной экспериментальных данных. А потом Ген, неожиданно для себя, наклонился, слепил снежок и метко швырнул его Сенку в плечо. — Ошибка в расчёте траектории? — спросил Сенку, отряхиваясь, но в его глазах вспыхнул азарт. — Контрольный выстрел, — парировал Ген, уже лепя следующий. Через минуту они уже бегали по пустынной площадке у школы, смеясь и падая в сугробы, как дети. Снежки летали с научной точностью Сенку и с психологической хитростью Гена, который всегда целился туда, куда противник не ждёт. Закончилось всё мирно — совместным строительством снеговика. Сенку с инженерной точностью вылепил тело, Ген нашёл ветки для рук и камушки для глаз, а в качестве носа Сенку, к удивлению Гена, достал из кармана маленькую лампочку. — На случай, если понадобится источник света, — пояснил он, как нечто само собой разумеющееся. —Он у тебя всегда с собой? —С пятого класса. Замёрзшие, с красными щеками и мокрыми перчатками, они зашли в крошечное кафе, которое почему-то ещё работало. Пахло жареными моти и корицей. Сидя за столиком у окна, они говорили уже о другом — о планах, о науке, о том, что кажется важным в двадцать с небольшим. Ген чувствовал странное, тёплое спокойствие. Здесь и сейчас, с этим человеком, всё было на своих местах. Когда они вышли, было уже поздно, метель утихла, но транспорт действительно прекратил ходить. —Оставайся, — снова сказал Ген, на этот раз увереннее. — Диван в гостиной отличный. Или… можно взять спальник. У нас их, кажется, привезли больше, чем нужно. — Не хочу создавать неудобства, — промямлил Сенку, но взгляд его уже блуждал в сторону их подъезда. —Создашь больше неудобств, если замёрзнешь насмерть по дороге, а я потом буду чувствовать вину, — с лёгкой улыбкой сказал Ген. — Это будет нерационально. Сенку сдался. Дома их встретили Стэнли с термосом «послеснежного» какао (с зефирками!) и Ксено, заявивший, что рассчитал оптимальную температуру в гостиной для ночлега гостя. Устроив Сенку на диване с горой одеял, Ген плюхнулся рядом с ноутбуком. —Фильм посмотрим? Чтобы уснуть. —Только не романтическую комедию, — тут же взбунтовался Сенку. — Вероятность счастливого исхода в них статистически ничтожна, а поведенческие паттерны персонажей не выдерживают критики. —Ужастик? —Примитивная эксплуатация базовых инстинктов. —Фантастика? —Сплошные нарушения законов физики… Ладно, — Сенку сдался, увидев ухмылку Гена. — Давай фантастику. Буду ворчать, это помогает усвоению информации. Они смотрели старый фильм о путешествиях во времени. Сенку, как и обещал, ворчал на каждую вторую фразу («Нет, так временная петля не работает!», «Этот парадокс они вообще не рассматривают!»). Ген лишь посмеивался, постепенно клонился на бок, чувствуя, как тепло и усталость берут своё. Где-то на середине фильма его голова мягко опустилась на подушку, которую незаметно подсунул Сенку. Через десять минут тихое, ровное посапывание Сенку слилось с таким же звуком от Гена. Они уснули рядом, под мерцание экрана, где герои безнадёжно пытались исправить прошлое.

***

Утром Ген проснулся от запаха кофе и приглушённого смеха. На диване рядом лежала аккуратно сложенная пирамидкой подушка и одеяло. Из кухни доносились голоса. —… и он говорит, говорите, ворчал? — это был сдавленный хохот Стэнли. —Постоянно, — спокойно отвечал Сенку. — Но это конструктивная критика. —Конструктивная, да, я вижу, — фыркнул Стэнли. — Ну что ж, герой, беги за своими реактивами. Только смотри, не смешивай любовный эликсир с серной кислотой. Сенку, красный как помидор, промычал что-то невразумительное и, кивнув на прощание появившемуся в дверях Гену, почти выбежал из квартиры. Ген потянулся, чувствуя себя невероятно выспавшимся. —Ну что, сынок, — с невозмутимым видом сказал Стэнли, наливая ему сок. — Ночная научная конференция прошла успешно? Обменялись гипотезами? Проверили теорию гравитации на взаимное притяжение? — Стэнли, — тихо, но предупреждающе сказал Ксено с другого конца стола, не отрываясь от планшета. — Что? Я просто интересуюсь прогрессом! Мальчишка вырос, в расцвете сил, университет, снежки, ночёвки… У меня же отцовское сердце, оно болит и требует сплетен! — Твоё сердце требует кофе и возможности пошутить над всеми подряд, — парировал Ксено. Ген лишь покачал головой,пряча улыбку в кружке. Утро начиналось как обычно — с лёгкого хаоса.

***

Лаборатория в университете пахла озоном, холодным металлом и ожиданием открытия. Сенку, уже в халате и защитных очках, настраивал хрупкую установку для синтеза нового сверхпроводящего состава при низких температурах. Ксено ассистировал, его движения были точными и беззвучными. Работа шла своим чередом, пока Ксено не нарушил тишину своим всегда размеренным голосом. —Сенку, позвольте вопрос не по теме. Как ваша личная жизнь? В вашем возрасте социальные взаимодействия и формирование устойчивых связей крайне важны для психического здоровья и, как ни странно, для креативности в науке. Сенку чуть не уронил пипетку. —Профессор, я… не думаю, что это релевантно для текущего эксперимента. —Всё релевантно. Баланс — ключ к успеху. Не засиживаетесь ли вы в лаборатории в ущерб… другим сферам? —Опыты не оставляют времени на проблемы, — отшутился Сенку, стараясь звучать беззаботно. —Проблемы? — Ксено приподнял бровь. — Интересная формулировка. А, скажем, не возникало ли… более позитивных осложнений? Например, с кем-то, кто недавно вернулся из-за океана и с кем вы вчера лепили снеговика? Сенку почувствовал, как жар разливается по лицу и шее. Его пальцы, держащие колбу с охлаждающим реактивом, дрогнули. —Профессор Уингфилд, я… это… вы не так поняли… Мы просто друзья, и это… —Я ничего не понял, я лишь констатирую наблюдения, — невозмутимо продолжил Ксено, но в его глазах мелькнула едва уловимая искорка. — Однако физиологические реакции — покраснение кожных покровов, нарушение мелкой моторики — указывают на… —Нет! — выпалил Сенку, отпрянув, и в этот самый момент его локоть задел рычаг управления подачей жидкого азота в соседнюю ёмкость. Раздался резкий шипящий звук, потом хлопок, и маленькая, но эффектная вспышка оранжевого пламени окутала установку. Когда дым рассеялся, Сенку стоял, покрытый с ног до головы слоем мелкой чёрной сажи. Его волосы дымились. Очки уцелели, но за ними глаза были круглыми от ужаса. Вся установка тихо потрескивала. Дверь лаборатории с шумом распахнулась. На пороге стояли Ген и Стэнли, принесшие обед. Наступила секунда ошарашенной тишины.Потом Ген, глядя на обугленного, но целого Сенку, издал звук, средний между кашлем и хрипом, который быстро перерос в неконтролируемый, давящийся смех. Он прислонился к косяку, трясясь от хохота. Стэнли же застыл, открыв рот, а затем медленно, с придыханием, произнёс: —Боги науки… Он не просто влюбился. Он взорвался от любви. Это новый уровень, Сенку. Поздравляю. Теперь ты не только гений, но и романтическая катастрофа. Ксено, осмотрев установку и убедившись, что угрозы нет, снял очки и протёр переносицу, но плечи его заметно подрагивали. —Полагаю, эксперимент по сверхпроводимости придётся отложить, — констатировал он. — Зато мы получили эмпирические данные о влиянии эмоциональной нестабильности на точность движений в лабораторных условиях. — Пап! — застонал Ген, едва переводя дух. —Что? Это ценные данные. Сенку стоял посреди этого хаоса, чёрный, как ночь, и пылающий стыдом ярче любой вспышки. Самое ужасное было в том, что, глядя на хохотающего Гена, на его сияющие глаза, он чувствовал не злость, а странное, тёплое облегчение и желание рассмеяться вместе с ним. — Никто… — прохрипел он, пытаясь стряхнуть сажу. — Никто и никогда не должен узнать истинную причину этого инцидента! —О, не волнуйся, — сказал Стэнли, уже доставая телефон для фото. — Мы скажем всем, что ты пытался создать чёрную дыру, чтобы спрятать свои чувства. Это звучит гораздо героичнее. И пока Сенку пытался отобрать телефон, а Ген, всхлипывая от смеха, предлагал ему салфетки, Ксено уже строчил в планшет предварительный отчёт об «аномальном выделении энергии в ходе межличностного эксперимента». Зима только начиналась, и было ясно, что эти два-три года в Японии будут насыщены не только научными открытиями, но и куда более непредсказуемыми, тёплыми и взрывоопасными экспериментами под названием «жизнь». И, как всегда, лучшим режиссёром и комментатором этого процесса выступал Стэнли Снайдер.