Вернутся к фанфику
«Лечение без капли алкоголя»
5 мая 2026, 17:17Тётя Мейбел, вооружившись кулинарной решимостью и духом исследователя, открыла шкафчик со специями.
— Святые угодники… — прошептала она, вглядываясь в беспорядок, который её глазам предстал. — Что здесь произошло? Ураган? Землетрясение? Или ты просто пытался приготовить ужин?
Специи были перемешаны в одной банке — чёрный перец горошком, гвоздика, какие-то сухие травы, явно не местного происхождения, и даже пара бутонов высушенной лаванды. Всё это вместе пахло специфически, но, возможно, Альдо нравилось. Рядом валялись открытые пачки соли, которая уже успела впитать влагу и превратиться в непробиваемый камень. Пакетик с лавровым листом был засунут между банкой с кофе и бутылкой подсолнечного масла, и сам лавровый лист крошился прямо на дно шкафчика.
— Кошмар, — выдохнула тётя Мейбел осматривая этот арт-хаос.
И тут её взгляд упал на то, что, казалось, хранилось здесь абсолютно не к месту. Старая, потрёпанная кулинарная книга, с обложкой, на которой когда-то были цветы, но теперь они стёрлись до неузнаваемых блеклых пятен. Она осторожно вытащила её, открыла на первой странице стояла подпись.
«Джейн Рейн»
Тётя Мейбел поморщилась. Джейн она недолюбливала всю жизнь после их знакомства. Считала плохой хозяйкой, потому что та вечно витала в облаках, забывала выключить духовку и могла подать к чаю не тот сорт печенья. Считала худшей матерью, потому что не воспитывала Альдо в строгости, не ставила его в угол, не била и не запрещала ему драться с теми, кто его обижал.
У Альдо были её глаза. Тётя Мейбел смотрела на книгу, и не могла не признать: в кулинарии Джейн была гениальна. Её пироги знал весь район, а рецепты передавались из уст в уста. Просто она была… другой. Не такой, как Мейбел. Не суровой, не требовательной. Мягкой. И эта самая мягкость почему-то всегда воспринималась как слабость.
«Дура ты, Мейбел, — подумала она про себя. — Дура старая. Двадцать пять лет прошло, а ты всё держишь обиду. Она же не виновата, что у неё было сердце».
Она вздохнула, закрыла книгу и поставила её на видное место — на стол, чтобы после ужина Альдо, если захочет, мог полистать.
— Ладно, — вслух сказала она, переключаясь на текущие задачи. — Специи. Где здесь нормальный лавровый лист?
Она всё-таки нашла то, что искала, в самом углу, за банкой с крупой. Аккуратно достала два листа, бросила в бульон. Потом принялась быстро месить тесто для клецок.
Через час ужин был готов. Наваристый суп на бульоне с золотистыми клецками, вопреки конфузом с курицей, удался. Тётя Мейбел налила две тарелки, села напротив Альдо и впервые за вечер сменила гнев на милость.
— Вкусно, — буркнул Альдо, хлебая ложку за ложкой. — Хоть что-то сегодня хорошее.
— Ешь, — отрезала тётя, но в её голосе уже не было прежней стали. — Ты исхудал. Как дворняга бездомная.
Они ели молча. Потом тётя Мейбел отложила ложку и сказала:
— Я хочу тебе кое-что рассказать. О твоём кузене.
Альдо поднял глаза. О Натане он знал немного — тот был старше, серьёзный, работал в мастерской на знакомого. Жил где-то в Бостоне, откуда тётя и приехала.
— Что с ним?
— Женился, — усмехнулась женщина. — На Ханне. Девушка из нашей синагоги. Строгая, но хозяйственная. Уже двух детей родила. Он доволен, как слон. Присматривает за мастерской, пока хозяин в отъезде. Я думала, ты обрадуешься за кузена.
Альдо кивнул, не комментируя. Ему было всё равно на брак Натана. Но тётя, видимо, решила, что её сыночек хороший пример для подражания.
— Вот видишь, — продолжала она, намазывая масло на кукурузный хлеб. — Он нашёл свою судьбу. А ты всё один. И собака твоя не в счёт.
— Тётя…
— Я не закончила. — Она подняла палец. — Так вот, Сарочка Кацман, как я уже говорила — очень хорошая девочка. Её мать — моя старая знакомая. Сара — умница, красавица, работает в библиотеке. Да, представь себе, библиотекарь. И она, как ты, одинокая. Только по другой причине — она была помолвлена, но её жених погиб на войне. Во Франции. В сорок четвёртом.
Альдо замер. Во Франции. В сорок четвёртом. Он не знал, что и сказать.
— Она не ищет героев, — мягко добавила тётя. — Она в поисках покоя. Ты можешь дать его, Альдо. И она — тебе.
Он смотрел в свою тарелку. Суп остывал. Мысли путались. Сара Кацман. Библиотекарь. Бывшая невеста погибшего солдата. Звучало как начало какого-то правильного, нормального фильма. С happy end'ом. С домом который огораживает белый заборчик, газоном, двумя детьми, собакой, и напрочь забывают про одного блондина.
— Я подумаю, — хмуро сказал Альдо не глядя на надоедливую родственницу.
Тётя Мейбел посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.
— Хорошо. Подумай. Но не слишком долго. Жизнь, она, знаешь ли, не ждёт.
Она убрала тарелки, вымыла посуду, вытерла руки. Альдо сидел за столом, глядя на кулинарную книгу матери, которую тётя выставила на видное место.
«Мам, — мысленно обратился он к той, которой уже не было. — Что бы ты сказала? Велела жениться? Или послала всех к чёрту? Ты бы, наверное, послала. Ты всегда была за то, чтобы мы были счастливы, а не правильны».
Тётя Мейбел, шкварча на кухне чем-то очередным невероятно вкусно пахнущим, продолжала свою агитационную кампанию, даже не повышая голоса — она как-то умудрялась доноситься до гостиной сквозь шум воды и запах жареного лука.
— Сара с мамой и бабушкой в одну синагогу ходят, такие приятные люди! — вещала она с энтузиазмом профессиональной свахи. — Ты бы видел её, она прелесть, такой ангелочек! Волосики светлые, глаза карие, скромница. Не то что нынешние девки, которые в брюках ходят и курят, как паровозы!
Альдо хмыкнул, откинувшись в кресле. Если эта Сарочка — такой ангелочек, девственный агнец в юбке, то чего же тётя не показывает её фотографию? Обычно свахи с карточками носятся как с писаной торбой.
— А фотка где? — крикнул он в сторону кухни. — Или ангелы не отражаются на плёнку?
— Отстань со своими фотками! — отмахнулась тётя Мейбел, помешивая что-то в кастрюле. — Живьём увидишь, когда в гости пойдём!
И она переключилась с Сары на её бабушку. Мейбел была более чем уверена — семья Кацман точно полюбит Альдо. Такие славные люди, такие гостеприимные, держат кошерный дом, но для гостей готовят и обычные блюда, не обижают никого. И бабушка у них такая мудрая, сто лет прожила, всё на свете знает.
— Она тебе руку положит на голову и благословит, — говорила тётя. — И все твои болезни как рукой снимет!
Альдо молчал. Он уже понял по фамилии и синагоге — они евреи. И ладно бы. Но тётя сказала, что «повелела» ему идти в гости. Или «решила»? Или просто «скоро, мол, увидитесь»? Рейн не помнил. Он слушал вполуха, погружаясь в свои мысли.
А в синагогу он идти не хотел. Вообще. Ни к Кацманам, ни к кому бы то ни было. Он был американцем. А евреем, по матери, был его отец. Родной брат этой самой тёти, которая сейчас хлопочет у плиты. Евреем, который женился на Джейн — не еврейке, что вызвало в своё время немало пересудов в семье. Альдо вырос в смешанной традиции, но никогда не чувствовал особой связи ни с одной из них. Он был просто солдатом. Воином. А его личный пантеон богов состоял из охотничьего ножа и холодной ярости.
Он ведь пошёл убивать со своими «Ублюдками». И все они были американцами с еврейской кровью — кто-то чистокровный, как Донни, кто-то полукровка, как он сам, кто-то с бабушкой-еврейкой, кто-то с дедушкой. Разные. Но всех их объединяла одна цель: мстить лично. Своими руками, без всякой пощады.
И они мстили. Сколько нацистских ублюдков покинуло этот мир в первую же вылазку. А потом ещё и ещё. Пока не дошли до Парижа и кинотеатра. Пока не встретили Ганса Ланду. Пока не заключили ту самую, роковую сделку, которая теперь, спустя три года, висела на нём тяжёлым грузом.
Рейн знал, почему не хочет идти в синагогу. Причина застыла где-то в груди ледяным комком и упрямо отказывалась поднимать трубку.
Он думал об этом всё чаще в последнее время. О том, что ему ведь ничего не мешало тогда, в октябре 44-го, согласиться на сделку, но чётко обозначить: «Ладно, Ланда. Но ты сейчас отправляешь своих солдат в зал и выводить выводишь «Маргаретти» и «Доменика» из зала. Живыми. Взрывчатку призентуй Геббельсу под кресло. А дальше — как договорились». Штандартенфюрер бы согласился. Он бы сделал это. Ланда всегда выполнял свои обещания, какими бы извращёнными они ни были.
Но Рейн тогда был глупее и обиженнее. Он думал, что конкретные люди — одно единое зло, один сплошной гнойник на теле человечества. Что один конкретный человек — Адольф Гитлер — был Сатаной во плоти, а все, кто ему служили, были его демонами-прихвостнями. Если уничтожить их всех, мир станет чище, легче, светлее.
В чём-то он был прав. Нацистская верхушка — Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс и все их приспешники — не были приятными людьми. Они творили ужасные вещи. Они заслуживали смерти. И они её получили — кто в бункере, кто в кинотеатре, кто на виселице, кто в бегах, но рано или поздно настигнутый возмездием.
Но Рейх пал. Как и планировалось. А плохих людей почему-то меньше не стало. Они просто сменили вывески. Теперь они назывались по разному «бизнесменами», «политиками», «военными советниками», «магистрами» и даже «благотворителями». И ходили в церковь по воскресеньям, и улыбались, и жертвовали на сирот, а по ночам… по ночам они делали то же самое, что и раньше. Но вот алая повязка со свастикой была отброшена куда-то в сторону.
У Рейна болела душа. Казалось бы, все, кому он так яро желал скорейшей и мучительной смерти, уже не живут. Те, кого он убил лично, те, кого убили его люди, те, кто сгорел в том кинотеатре — их больше нет. Но стало ли легче? Нет. Вообще нет.
Стало только тяжелее. Потому что он понял, что зло не умирает вместе с теми кого многие считают злодеями. Оно остаётся. И оно внутри него самого.
Тётя Мейбел была права — он одинок, как волк и скоро начнет выть с Бастером на луну. И от этого некуда деться. Но на серьёзные отношения он не готов. И не будет готов никогда, наверное. С кем? С «Сарочкой», которая ждёт принца на белом коне, а получит старого, больного, измотанного солдата в звание младшего офицера с кучей тараканов в голове? С какой-нибудь вдовой, которая будет сравнивать его с погибшим мужем? С девицей, которая захочет детей, а он не сможет дать им ничего, кроме своей угрюмой физиономии и вечной отстранённости?
А с «сослуживцами» он почти не общался. Смитсон Ютивич уехал к маме, раньше звонил, а потом звонить перестал. Остальные его «Ублюдки» — те, кто был с ним с самого начала — мертвы. Погибли где-то во Франции или Германии. Их имена он помнил, но лица уже начали стираться.
Остальных военных он не особо жаловал. Особенно одного.
Стоит вспомнить того, кого он встретил сразу после возвращения. Глубокоцелуемый герой, доставивший самого Штандартенфюрера Ганса Ланду в штаты — кажется, его звали лейтенант Сэмюэл, фамилию Рейн не запомнил и не хотел запоминать. Сэм был крайне неприятной личностью. Расист, каких поискать, полный мудак, уверенный в своём превосходстве над всеми, у кого цвет кожи чуть темнее, чем у него, или фамилия заканчивается на «-берг» или не дай боже «-ман». Его солдаты были трусливыми подвывалами, не имеющими своего мнения, готовыми лизать известное место начальству за банку тушёнки. Но перед генералами Сэм мгновенно приобретал нимб и белые крылышки, раздавал интервью, позировал фотографам и рассказывал, как он «лично пленил самого опасного нациста в Европе».
Альдо тогда смотрел на него и думал: вот она, ирония. Этот хлыщ получил все лавры за его — Альдо Рейна — победу. Этот трус, который даже ножа боится, теперь национальный герой. А он, Альдо, вырезавший на лбу Ланды свастику, довёвший Ганса до прих.диспанцера изнасилованием сидит в каком-то захолустном баре и бухает один. Один второго лучше.
Альдо тогда подошёл к Сэму, посмотрел ему в глаза и сказал только одно: «Ты знаешь, что он был моим трофеем?» Сэм побледнел, замялся, что-то пробормотал про «совместную операцию» и «высшую благодарность», и быстро ретировался.
Больше они благо не встречались.
Альдо потянулся было за сигаретами, вспомнил, что их нет, и сжал кулак.
— Вот и съездили бы к этому Сэму, — проворчал он себе под нос. — Может, он вас, тётя Мейбел, больше впечатлит. Весь в ленточках, зубами сверкает, как голливудская звезда..
— Ты что там бормочешь? — донеслось с кухни.
— Ничего, — буркнул Альдо. — Мыслю вслух.
Бастер, лежащий у его ног, поднял голову и грустно посмотрел на хозяина. Альдо потрепал его за ухом.
— Ничего, друг, — вздохнул он. — Что-нибудь придумаем.
Рейн закрыл глаза и прислонился головой к спинке кресла. В голове шумело. Тётя Мейбел напевала что-то из синагогального репертуара. Бастер вздыхал. А он думал о том, что, может быть, завтра он всё-таки решится на один звонок. Последний. И если трубку не возьмут снова… что ж, значит, так тому и быть.
Но визитку он не выбросит. Ни завтра, никогда.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!