Вернутся к фанфику

«Стигматы»

18 августа 2026, 01:30
Альдо переступил порог дома и сразу понял, точнее услышал, что возвращаться домой где хозяйничает любимая тётушка — гиблое дело. Из кухни доносилось проникновенное (во все щели) пение. Громко так, с интонацией, которая, по мнению певички должна была донести её молитвы до самого неба, если не до Бога лично. Она выводила что-то на иврите, но Альдо, даже не зная и не разбирая слов, чувствовал, что это была просьба. Судя по тону, просьба была о нём, о его спасении и о том, чтобы Бог послал ему хорошую жену и наставил на путь истинный. «О боже, — мысленно простонал Альдо. — Ланда, конечно, тоже был не сахар, но он хотя бы пел тихо. И не с такой… душевной болью». Тётя Мейбел, вкладывала в каждую ноту всю свою израненную душу. Женщина пела так, будто от этого зависела его судьба и наверное, она действительно так считала. Альдо, не снимая куртки, на цыпочках (что со стороны забавно для мужчины сто восьмидесяти сантиметров и возраста сорока́ с немалым хвостиком) проскользнул в свою комнату. Не так уж он и замёрз, что бы хотеть попить горячий чай. Нужно было собрать вещи и сбежать, пока тётя не решила, что он должен присоединиться к её хоровому кружку. Рейн дёрнул за ручку, открывая шкаф и вытащил старый армейский вещмешок, который хранился на верхней полке, начиная кидать в него вещи. Два рубашки, нижнее бельё, деньги, складной нож. Содержимого вышло немного, только самое необходимое. Он не собирался задерживаться в Бостоне дольше, чем нужно. — Альдо! — донёсся голос тёти с кухни. Пение к превеликой радости лейтенанта прекратилось. — Ты что, уже собираешься? — Да, — крикнул он в ответ, гадая куда делась единственная пара носков, помимо тех, что надеты под ботинки. — Завтра рано утром выезжаем. Я хочу всё подготовить. Тётя появилась в дверях так же неожиданно как колючий снег посреди солнечного июля. — Я еду с тобой, — решительно сказала она. — И Бастер тоже едет, а то знаю я всяких, которые собак едят. Альдо замер с вещмешком в руках. Не то, чтобы его смутила тётя, но про то что некоторые могут съесть собаку… это было подло, более того — низко. — Бастер не слушай её. Тёть, тебе не обязательно… — Я жила тут больше твоего, но сейчас живу там, в Бостоне, я знаю, что говорю! — перебила она. — Кто то твоему будет присматривать за тобой? Альдо осуждающе посмотрел на нее. Ну он же взрослый! А тетя конечно же не не унималась и начала рыться в его сумке. — И что бы ты не натворил глупостей, а где носки, радость моя? — Каких глупостей? — нахмурился Альдо, переводя взгляд на свои носки. Один за шкафом, второй под подоконником. — Например, не пропал без вести. Или не женился на какой-нибудь… не подходящей тебе особе. Тётя многозначительно подняла бровь. Альдо трагично вздохнул. — Ладно, — сказал он. — едем. Только не пой, пожалуйста в машине. У меня голова болит. Тётя хмыкнула, но, кажется, приняла это как компромисс. Бастер, услышав, что его берут с собой, радостно завилял хвостом. Он не знал, что такое Бостон, но знал, что там будет его хозяин, а это — главное.

***

Ланда лежал в темноте, глядя в белый потолок, совсем потеряв всякий сон. Мысли ворочались в голове, переплетаясь в ещё более мрачные. Думал он о том, как быстро всё изменилось и пошло под откос. Как легко он потерял форму в прямом и в переносном смысле. Ещё несколько лет назад, в тысяча девятьсот девяносто четвертом, одно его имя заставляло людей бледнеть. Достаточно было одного оценивающего взгляда с лёгкой усмешкой и люди сразу слышали: «Я всё о тебе знаю. Я могу сделать с тобой всё что сочту нужным». Штандартенфюрер СС, позже СД, он же «Охотник за евреями», он же «Палач», тот, перед кем трепетали. Вот так: женщины (по большей части) обожали этого человека за манеры. А начальники ценили ум этого человека как и умение находить решения там, где другие видели только лишь тупик. А теперь? Теперь он лежит в больничной койке, в запертой палате, и его единственным развлечением было бессмысленно рассматривать потолок. Один человек — Альдо — забыл о нём. Второй — Сэм — хотел его, как чёртову игрушку, которую можно ломать и снова едва-едва склеивать. Третий — Марко — старался изо всех сил, проявляя какую-то странную, фашистскую солидарность. Он был хорошим человеком… по-своему. Но он, как ни крути не подходил под категорию «любовник». Ни по духу, ни по той странной привязанности, которую Ланда испытывал к единственному человеку, который не должен был ему нравиться. «Альдо Рейн, — подумал Ланда, и это имя отозвалось внутри тупой, ноющей болью. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. И как же я хочу к тебе…» «Марко, — переключился он на другую мысль. — Марко хороший. Он верный… готов рисковать, чтобы помочь мне. Но он — не Альдо и никогда не будет им. И я не хочу, чтобы он был как он, второго такого я не вынесу. Его я… я хочу посмотреть на него и сказать: «Ты нужен мне. Ты единственный, кто мне нужен». Но я не могу, он ушёл. Я же сам его прогнал». Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Но они возвращались, как прилив, как этот тупой, монотонный шум за окном — шум города, который не замечал его. Шум мира, который двигался дальше, не оглядываясь. «Быть может, я слишком долго жил, — подумал он. — Или слишком мало. Слишком многого хотел. Или слишком мало делал для того, чтобы это получить». Он повернулся на бок, подтянул колени к груди, как делал в детстве, когда ему было страшно. Сейчас страх опять пришёл и явно не планировать отступать первым. Ганс боялся, что останется здесь навсегда. Альдо никогда не узнает, как он скучает по нему. А вдруг он умрёт один, в этой белой, чистой комнате, и никто не придёт искать его. Подобные мысли мысли знакомы каждому, кто когда‑то сидел в пустой комнате без права выбора. «Мне нужен Альдо, — признался он себе с тяжестью на сердце. — Но я не могу ему позвонить, или даже написать. Я вынужден просто лежать здесь и ждать, когда кто-то спасёт меня. Хах… а я и не думал что когда-то стану Рапунцель, которую заточили в башне».

***

Альдо сидел на краю кровати, сжимая в руках нечто длинное, аккуратно упакованное в плотную бумажную обёртку. Он не особо помнил, в каком именно штате жил Донни Доновитц до войны, хотя тот точно упоминал. Где-то на северо-востоке, кажется. Но он знал — у Донни есть отец. Старый, уставший человек, до сих пор державший барбер-шоп. Этот старик заслуживал знать правду о том что его сын (в случае если Донни не вернулся) пал смертью храбрых и хотя бы получить вещь, которая принадлежала его сыну. Альдо как раз впихивал этот свёрток в свой старый армейский вещмешок, когда в комнату, без стука, вошла тётя Мейбел. — Альдо, что ты там прячешь? — спросила она, подозрительно прищурившись. Тётя стояла на пороге со скрещенными руки на выпуклой груди, с тем строгим выражением, которое ясно давало понять: «Я всё равно узнаю, так что лучше признайся сам». Альдо задумался… и что ей сказать? Это — оружие, с помощью которого его сержант забил насмерть несколько (ну это скромное приуменьшение) нацистов? Что эта бита была свидетельством и орудием той самой охоты, в которой он сам принимал участие? Не-не-не, это ему не подходило. Тётя Мейбел была женщиной впечатлительной, а он уже достаточно напугал её за последние дни. Но… в голове у него включилась какая-то глупая бравада. А чего бы и нет? Он медленно, провёл рукой по верхней части свёртка, потом вниз, по самому основанию. Его пальцы ласково скользили по бумажной обёртке, подчёркивая длину и форму предмета, давая четкие ассоциации с пеклой плотью любимого мужчины. Потом он не без лукавства уставился на тётю. Тётя Мейбел смотрела на него с явным непониманием, ну это так — до поры до времени. Она, кажется, прекрасно поняла намёк. Вначале её лицо сначала ярко покраснело, как помидор. Потом покраснение начало спадать, уступая место мертвенной, сероватой бледности. Она стояла, раззявив рот, и не могла вымолвить ни слова. — Тёть? — спросил Альдо с притворной невинностью, поглаживая свёрток. — Что-то случилось? — Это… это… — выдавила она, указав дрожащей рукой на предмет в его руках. — В сверке бита, — сказал Альдо, поднимаясь и закидывая вещмешок на плечо. — А точнее бейсбольная бита моего сержанта Донни Доновитца. Я хочу вернуть её его отцу, там было автографы нескольких членов Сопротивления, короче это памятная вещь. — Его… отцу? — переспросила тётя, всё ещё пытаясь переварить информацию. — А зачем? — Я же сказал — это светлая память, — пожал плечами Альдо. — Донни был хорошим солдатом, он заслуживает того, чтобы о нём помнили хорошо. Тётя Мейбел справилась с шоком, она отошла от двери, пропуская Альдо, и покачала головой. — Ты… ты знаешь, что я только что подумала? — спросила она хрипло. — Догадываюсь, — Альдо вздыхает с наиграной печалью, а после на грани слышимости добавляет. — И это меня ты считала извращенцем… Он вышел из комнаты, оставив тётю на пороге. Бастер, услышав, что хозяин собирается куда-то, уже крутился у двери, готовый к новым приключениям на свой хвост.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!