Вернутся к фанфику
Часть 6
9 марта 2026, 06:12Утром у Мичикацу напрочь отсутствовало настроение. Не было вчерашнего ажиотажа, того электрического тока, что обычно пробегал по нервам перед встречей с тем, кто сводил его разум с ума. Не ощущалось привычного покалывания в кончиках пальцев, не чувствовалось той легкости и свободы в грудной клетке, которая позволяла дышать полной грудью. Осталось лишь далекое, словно эхо из другой реальности, пресное послевкусие вчерашней курицы и утки на языке, жирное, тяжелое, вызывающее легкую тошноту именно сегодня.
Надо было ехать на ужин в клан. Одна эта мысль действовала как яд, медленно отравляя сознание, словно в пустое поле после пожара поставили в безжизненную землю пугало от ворон, которых и так нет. Это означало сбить весь обычный ритм жизни, нарушить хрупкое равновесие, которое он с таким трудом выстраивал вокруг себя. Его это, мягко говоря, раздражало; нет, «раздражало» было слишком слабым словом. Ему не нравился ни клан, ни их душные правила, ни лицемерные люди, ни его собственная семья. Ничего. Они все существовали лишь для того, чтобы выводить его из себя, превращая каждый вдох в испытание воли. Единственными исключениями были покойная мать, чей образ давно растворился в памяти, словно памятник, который когда-то забыли и теперь он все время в тумане, и брат, который имел мудрость сбежать оттуда много лет назад и делать так, как хочет, оставив Мичикацу одного тонуть в этом болоте традиций, с каждым днём погружаясь все глубже и глубже.
Мичикацу и не старался выглядеть величественно, как того требовал его статус наследника. Он не хотел даже мысленно причислять себя к этой семье. Его клан уже достаточно долгое время был ему отвратителен, но уйти он не мог: его сделали заложником долга, наследником этого старого, ветхого образования, похожего на заброшенный памятник в заросшей части парка, который никто не смеет снести, но который уже давно превратился в руину. Посещение родового гнезда происходило строго раз в месяц, таков был негласный закон, ритуал, от которого нельзя было уклониться без скандала, способного потрясти основы всего этого бессмысленного уклада.
Он быстро, почти механически завершил гигиенические процедуры, глядя в зеркало на свое отражение. В отличие от прошлого раза, он не выглядел изможденным. С трудом натянув рубашку, он поморщился. Резкая, жгучая боль пронзила левую сторону груди, там, где неделю назад зияла свежая ножевая рана. Швы, наложенные умелыми руками Кайгаку, тянули плотную мышечную ткань при каждом движении. Грудные мышцы, обычно гордость владельца, сейчас работали против него: любое напряжение, любой глубокий вдох заставляли кожу над раной натягиваться до предела. Боль была острой, пульсирующей, напоминающей о том, что доктор не был его сном и он всё ещё может вернуться к нему и поболтать с этим интересным и невероятно красивым человеком.
Без ловких пальцев доктора, которые знали, как быстро перебирать пластик на рубашке, пуговицы поддавались с трудом. Ткань рубашки плохо скользила по разгоряченной после тренировки коже, воротник давил на шею. Мичикацу ругался про себя, его пальцы сейчас неуклюже возились с мелкими перламутровыми пуговицами. Но так даже лучше: эта мелкая бытовая борьба позволяла ему оттягивать момент неизбежного. Каждая непослушная пуговица даровала ему лишние секунды свободы, лишние мгновения перед тем, как надеть маску идеального наследника, попросту говоря, терпилы.
К сожалению, пуговицы закончились. Костюм был полностью на нем. Дорогой, сшитый на заказ пиджак сидел безупречно, но внутри Мичикацу чувствовал себя закованным в кандалы, которые не давали ему полную свободу, дразня передвижением, но невозможностью сделать что-то обычное. Ткань давила на забинтованную рану, создавая постоянное ощущение инородного тела. В желудок ничего не лезло. Мысль о предстоящем пире, где его будут пичкать изысканными, но тяжелыми блюдами, вызывала спазмы. Он вышел из дома, стараясь держать осанку ровно, чтобы не провоцировать боль в боку, но каждый шаг отдавался глухим эхом дискомфорта и зуда, но Кайгаку запретил трогать её.
Мичикацу ехал без помощников и охраны. Напрягать их лишний раз своими проблемами, тащить их в этот сброд лицемерия он не желал. Ему нужна была тишина, пусть даже она была заполнена лишь гулом мотора и стуком собственного сердца. Дорога, к счастью, оказалась длинной. Эти люди, мнившие себя верхушкой общества, цветом нации, сознательно держались подальше от простых смертных. Короче говоря, ради сохранения своей мнимой чести и достоинства они решили обосноваться высоко в горах, в месте, куда обычному человеку добраться было почти невозможно. Для Мичикацу вся эта философия была чепухой, набором пустых звуков, за которыми скрывалась лишь гниль и разложение, словно гнилые зубы господ в Европе 18-19 веков.
Чем выше поднимался автомобиль по дороге, тем гуще становился туман. Он липким молочным киселем обволакивал машину, скрывая дорогу в нескольких метрах впереди. Пейзаж за окном менялся, становясь все более мрачным и враждебным. Живые деревья уступили место искривленным, почерневшим стволам, покрытым мхом, похожим на скрюченные пальцы ведьм, тянущиеся к небу в немой мольбе или угрозе. На секунду Мичикацу прикрыл глаза и представил себя самураем с катаной на перевес, он представил, как в мгновение ока он вытаскивает железо из ножен и отрубает эти черные обугленные пальцы, приятное ощущение. Воздух здесь был другим, он был холодным, сырым, пахнущим прелой листвой, сыростью камня и чем-то сладковато-гнилостным, напоминающим запах цветов на похоронах. Этот запах въедался в одежду, в кожу, казалось, его невозможно будет смыть даже после десятка душей.
Наконец, сквозь пелену тумана проступили очертания родового поместья. Это было огромное, давящее сооружение в старинном стиле Японии, как-никак клан существует уже более 1000 лет, построенное из темного гранита, который, казалось, впитал в себя всю влагу горных облаков и никогда не просыхал. Крыши клана вздымались вверх, как рога дьявола в витраже церкви, указывающие на ничтожность всего живого внизу. Окна были узкими, похожими на тюремные окошки, изнутри не пробивалось ни луча света, хотя время приближалось к вечеру. Казалось, само здание дышало тяжело и натужно, скрипя древними балками под порывами ледяного ветра. Оно стояло здесь веками, наблюдая, как поколения за поколениями приходят сюда, чтобы лгать, интриговать и умирать внутри этих стен, наверное, теперь и само здание можно было считать полноценным участником клана.
Ворота, массивные и украшенные вычурной, но безвкусной резьбой, открылись сами собой, словно варан, который дождался, когда его жертва не сможет больше сопротивляться. Мичикацу въехал во внутренний двор, вымощенный скользким от влаги булыжником. Здесь царила глухая тишина, нарушаемая лишь капающей водой где-то в водостоках. Слуги, одетые в одинаковые серые кимоно, появлялись из теней бесшумно, как призраки. Их лица были лишены эмоций, глаза опущены в пол, движения синхронны и неестественны. Они не приветствовали хозяина, не кланялись с искренним уважением; их поклоны были механическими, отработанными до автоматизма ритуалами, полными скрытого страха и неприязни. Мичикацу чувствовал их взгляды на своей спине, липкие, оценивающие, ждущие его падения. Они видели в нем не человека, а функцию, часть механизма, который скоро сломается, или как строчка кода, которая вот-вот выдаст ошибку, но вряд ли прислуга знала, что такое код.
Он вышел из машины, и холодный ветер сразу же пробрался под пиджак, заставив его поежиться, несмотря на мощное телосложение. Рана на груди ныла тупой, пульсирующей болью, реагируя на перемену давления и сырость. Каждый шаг по каменным плитам отдавался эхом в пустоте двора, усиливая ощущение одиночества и изоляции. Здание главного дома нависало над ним, заслоняя небо. Тяжелые дубовые двери распахнулись, открывая проход в чрево этого энергетического монстра.
Внутри воздух был еще хуже, чем снаружи. Он был спертым, пропитанным запахом старого воска, пыли, дорогих, но затхлых ковров и чего-то неуловимо мясного, что всегда витало в залах во время семейных сборищ. Освещение было тусклым: свечи в тяжелых подсвечниках чадили, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени, которые жили своей жизнью, искажая пропорции комнат и лиц. Свет мерцал, создавая иллюзию движения там, где его не было, заставляя нервную систему работать на пределе. Словно не Мичикацу тут жил до совершеннолетия, а точнее до первой покупки однокомнатной квартиры в другом конце города, только чтобы не видеть эти лживые лица.
Мичикацу шел по длинному коридору, стены которого были увешаны портретами предков. Сотни глаз смотрели на него с холстов. Сотни жестоких, самодовольных, мертвых глаз людей, которые строили свою империю на костях и лжи. Казалось, их взгляды следовали за ним, осуждая его силу, которую они считали грубой, его нежелание играть по правилам, сам факт его существования, отличного от их идеала. Картины местами потемнели от времени, лица предков превратились в гримасы, полные немой агрессии. Портреты словно шептались между собой, когда он проходил мимо, обсуждая его судьбу.
Его шаги звучали слишком громко в этой тишине. Он чувствовал, как напряжение нарастает с каждым метром, приближаясь к обеденному залу. Там уже собрались они. Его родственники. Люди, для которых кровь важнее жизни, а репутация дороже совести. Он представлял их лица: напыщенные, гладкие, скрывающие за маской вежливости ядовитые языки и черные мысли. Они будут говорить о делах клана, о связях, о деньгах, делая вид, что их волнует благополучие семьи, тогда как на самом деле каждый из них готов перегрызть глотку другому ради лишней молекулы власти. Они будут смотреть на его крепкое тело с завистью и страхом, понимая, что физическая сила делает его непредсказуемым элементом в их тщательно выстроенной карточной игре. Но они сами виноваты в этом, не Мичикацу заставлял себя жить как робот по расписанию и все детство провести за оттачиванием клинка.
Мичикацу остановился перед огромными двустворчатыми дверями в зал, они были украшены узором черепахи, что означало мудрость. Его рука, лежащая на груди поверх ткани пиджака, инстинктивно прикрыла место, где под кожей скрывались швы. Боль усилилась, становясь острой, режущей, будто рана решила открыться вновь именно в этот момент, предупреждая об опасности. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого привели обратно в клетку, дверь которой захлопнулась за его спиной. Атмосфера вокруг сгущалась, становясь почти осязаемой, вязкой, как смола. Казалось, само пространство дома сопротивляется его присутствию, пытается выдавить его прочь, растворить в этой серой мгле. Холод проникал глубже, добирался до костей, заставляя мышцы невольно напрягаться, а кровь циркулировать быстрее.
Он ненавидел это место каждой клеточкой своего сильного, но израненного тела. Ненавидел камень, из которого сложены стены, ненавидел дерево дверей, ненавидел воздух, которым здесь приходилось дышать. Этот ежемесячный визит был пыткой, медленным уничтожением его души. Кайгаку запретил ему доводить своё здоровье, но никакой мышечный корсет не мог защитить от морального разложения, царившего в этих стенах. Сила мышц была бесполезна против силы традиций, против веса истории, давившего на плечи.
За дверью послышался смех, он был высокий, фальшивый, режущий слух. Затем звон бокалов. Звук праздника, который для Мичикацу звучал как похоронный марш. Глубокий вдох. Воздух внутри пахнет ожиданием беды. Он знал, что стоит только переступить порог, как начнется спектакль, где ему уготована роль послушной марионетки, хотя душа его кричала от желания разорвать эти нити, опрокинуть столы, разбить эти проклятые окна и выбежать обратно в холодный, но честный туман гор.
Но он не мог. Долг наследника, проклятие крови, цепи традиций держали его крепче любых кандалов. Рука дрогнула, коснулась холодной ручки двери. Металл обжег ладонь ледяным прикосновением. Мичикацу закрыл глаза на мгновение, представляя лицо брата, свободного где-то далеко, и лицо матери, которой больше нет, чтобы защитить его. Остался только он, его мощное, накачанное тело, ставшее тюрьмой для его духа, и этот дом-могила, готовый поглотить его целиком.
Дверь начала медленно открываться со скрипом, похожим на стон умирающего. Свет из зала ударил ему в глаза, ослепляющий и неестественно яркий на фоне полумрака коридора. Волна тепла, смешанного с тяжелыми ароматами еды, жареного мяса и густых духов, накатила на него, вызывая новый приступ тошноты. Запах пищи был настолько насыщенным, что казался физическим препятствием. Шоу начиналось. И Мичикацу, стиснув зубы так, что свело скулы, сделал первый шаг внутрь, чувствуя, как швы на груди натягиваются до предела, грозя вот-вот лопнуть под тяжестью невыносимой атмосферы этого проклятого ужина. Его тело напряглось, готовое к борьбе, но враг был не снаружи, а внутри этих стен, в улыбках родственников и в собственном прошлом, от которого невозможно было убежать даже самому влиятельному человеку. Под чужой шёпот Мичикацу сел за стол, занимая почётное место, которое возвышалось над остальными, но не выше старейшин. Он выдохнул и глотнул саке, оно было его спасением.
-Мичикацу, ты обязан найти жену. Тебе уже больше 30 и когда ты бросишь эту игру в директора?
Отозвался противный старый голос, похожий на плесень после воды, ядовитая черная, оставляет неприятный след и послевкусие. Так бы описал Мичикацу одного из старейшин. Это было начало.
-Мичикацу, нам надоело, что ты отвергаешь всех кандидатов, рано или поздно мы женим тебя. Не упирался как дитя.
Этот голос был более глубоким, как засохший колодец в самой дальней и забытой части двора, будто его заколотили крышкой и вспоминать не надо, но колодец даёт о себе знать своим существованием.
-Мичикацу, ты ослабил бдительность и дал себя ранить, для этого ты оттачивал своё искусство 12 лет?
Заносчивый голос, словно этот старый как пыль человек стоит больше чем весь мир. Думает так, но при этом на деле не отличается от обычного жадного торговца, который продаёт бракованный товар за цену оригинала и доказывает свою правоту.
-Мичикацу, ты хочешь повторить судьбу брата и матери?
Хором отозвались эти старые люди, Мичикацу назвал бы их надгробиями. Под столом он сжал руки и сминал ткань брюк, он смотрел на них так же холодно и отстранённо. Вот и секрет, почему Мичикацу был один. Он не хотел себе партнёра, который любил бы его семью, партнёра тихого, который не сможет им противостоять, партнёра глупого, которого съедят интригами. Поэтому ему и понравился Кайгаку, сейчас мысли были только о нём. Он представлял, как они сидят тут вдвоём, как Кайгаку прислоняет свою голову к его плечу, нагло, чтобы старейшины видели, как специально обнимает его, чтобы позлить этих стариков, как нарочно отпускает злые шутки про себя и про них, как открыто жалуется на то, какие они глупые. Эти мысли успокаивали его, Мичикацу не мог уйти из клана, он был привязан невидимой цепью, словно Цербер. Он хотел вольность в виде того, кто не будет бояться его семьи и того, кто не подходит по семейным стандартам. Кайгаку был, есть и будет идеальным, настолько, что Мичикацу думает о нём целыми днями.
-Я нашёл кандидатуру, подождите немного и я её приведу.
Мичикацу встал с места, он был главой и мог позволить себе уйти. Так он и поступил спустя полчаса промывания мозгов. Они сжирали его энергию, словно сухая почва воду. Они и были его головной болью, к счастью, он сегодня быстро ушёл, обычно они его не отпускают и оставляют ночевать в клане. Но сегодня Мичикацу хочет пойти к доктору, это единственное, ради чего он в принципе сегодня прервал совещание и ушёл, но сначала он восстановит энергию. Это занимает много, очень много времени.
Что же делал Кайгаку? Когда Мичикацу уехал, Кайгаку уже ждали его стервятники, они сидели в вестибюле и ждали его. В больнице было мало людей, а секрет этого в том, что в квартале от них стоит десятиэтажный комплекс с очень хорошими врачами и аппаратурой, тоже государственное учреждение, всех тяжело больных чаще отвозят туда. А здесь уже мелкие дела, те, что большая больница не выполняет в проблему своей занятости.
-Ну и как там свидание?
Мито облокотился на стол и довольный посмотрел на Кайгаку. Ему явно было интересно, какого это быть с мужчиной.
-Лучше, чем с толпой цыган.
Кайгаку прошёл мимо прямо в комнату персонала, чтобы переодеться. Стервятники увязались за ним, следуя по пятам как утята за мамой уткой.
-Надеюсь, ты его не отпугнул? Он кажется милым.
Юдзури облокотилась на стул, стоящий рядом, и наблюдала за доктором, который снимал пиджак и менял его на врачебную форму.
-Пытался, но он как репей, не отпускает. В прочем, я не против.
Кайгаку довольный растянулся в улыбке, что подметили остальные. Накимэ, которая смотрела в телефон, наконец то оторвалась, а это значило, можно шутить, чтобы никто ничего не упустил.
-Как думаешь, Кайгаку, за час вы успеете? Твоей маме хватало 13 минут. В принципе, так ты и появился.
Кайгаку накинул на себя халат, продевая руки, и что-то прикидывал в голове, с очень серьёзным видом, смотря в потолок, будто там формула или ответ. Невольно, но остальные тоже глянули. И с тем же выражением лица Кайгаку вернулся в диалог.
-У твоего мужа быстрее выходит. Думаю, справлюсь, если мы с ним решим не перекусывать.
Полностью переодевшись, все четверо вернулись в зал ожидания. Кайгаку присел на своё место, и они сели рядом на диванчик. Молчание было недолгим, слишком интересной была для них личная жизнь коллеги.
-Ладно, Кайгаку, хватит дразнить, скажи уже, как у вас всё прошло. Я сейчас рожу от ожидания.
Юдзури скрестила руки и недовольно начала смотреть на Кайгаку. Да, именно этой реакции ждал Кайгаку. Он отложил телефон, его глаза стали узкими, словно у кота в засаде, довольную улыбку он больше не скрывал.
-Он стоит того. Мичикацу отвёл сам меня в ресторан, сам спросил мою любимую кухню, дал мне свободу выбора в меню, предоставил закрытую кабинку. Слушал всё, что я говорю, и при мне на практике всё применял. Конечно, в силу своей травмы он не мог сделать идеально, так что готовил я ему сам.
Кайгаку с ярым энтузиазмом рассказывал произошедшее, он видел, как в глазах коллег была зависть. Ему это нравилось. Первый отозвался Мито.
-Может, мне тоже парня найти?
Он недовольно стучал носком ботинка по белой плитке. Кайгаку взял стоящий рядом с ним стакан с водой и сделал глоток.
-Что за парня ты найдешь? Ты как сорока тащишь все блестящее в дом, тебе только цыганский барон подойдёт.
Мито недовольно закатил глаза, привычка Кайгаку передалась всем. Медленно, словно мёд, проникая и заполняя все пространство, а затем застывая в чужом сознании. Но, к сожалению, не всё вечно, например, время. Пришли пациенты, и они разбрелись по своим палатам, но зато они нашли новую причину для стёба. Это их радовало.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!