Часть 2

Как легко ощутить ход времени и перестать жаловаться, что дни сменяют друг друга с неумолимой скоростью? Начни ждать. Лиши себя сна, забей на работу, перестань видеться с друзьями и без конца считай секунды, не забывая проговаривать минуты: иначе как ещё ты поймёшь, сколько в твоей жизни занимает жалость к себе. Поставь её, в конце концов, в расписание. Замени ей медитацию, завтрак, обед и ужин. Вместо отдыха — жалей себя. Вини судьбу в своём разъёбанном состоянии и раз в час выкладывай посты в Твиттер: «Жизнь всё ещё говно, сообщу, когда станет лучше». Да, выставляй это напоказ. Красуйся перед тем, кто это с тобой сделал, даже если не уверен, что он читает тебя. Даже если кажется, что он над тобой смеётся, лайкая каждый пост с фейкового аккаунта. Годжо знает в этом толк. Последние два месяца только этим и занимается, что жалеет себя. Однако всё же по-иному пути саморазрушения идёт. Иногда сворачивает, чтобы навестить зарытую глубоко в душе гордость. Достаёт её, пыльную, грязную, потрёпанную, тащит с собой, убеждая всех вокруг в своей охуенности, а по вечерам хоронит снова. До следующего раза. Обиженный шибко. Впервые волнует чужое мнение. Впервые страшно не соответствовать ожиданиям, имея наглость считать, что он чего-то от него ожидал всё это время. Сейчас, однако, уже лучше становится. Перестал искать его в каждом и вместо молитвы на ночь просить у Вселенной встречи с ним. Два месяца безуспешных поисков измотали. С чего Годжо вообще решил, что он хотел с ним увидеться? С чего бы разглядел в его сообщениях желание узнать друг друга поближе и поболтать за чашечкой кофе в обеденный перерыв? С какого момента начал думать, что ему правда дали шанс? Нет, ну разве могло быть иначе? Разве не за тем, чтобы воплотить фантазии друг о друге в жизнь, он просил не беспокоить до следующей встречи? Разве Годжо никогда не был для него кем-то особенным? Разве во всех этих его «я скучал» не таилась правда в каждом слоге? Не может быть, чтобы их общение для него ничего не значило. А если может? Заебался задаваться этими вопросами. Каждый день одно и то же, сценарий одинаков под каждый из случаев. Однако последнюю неделю халтурит. Ленится слушать внутренний голос полностью. Скачет с вопроса на вопрос, нарушая порядок. Размышляет над тем, как он мог с ним так поступить, пропуская самое важное, — что Годжо не так делал, чтобы с ним так поступали. Доводить секунды до целой минуты, организовывая поисковый отряд на место проёбанного спокойствия, Сатору устал. Устал так бездарно растрачивать ресурсы: не по своей вине в душе пусто. В себе причин не видит, а если дело не в нём, то значит, пора переписать ежедневно переживаемый сценарий. Не прельщает загоняться по таким пустякам. Пора и бессмысленное ожидание его сообщения вычеркнуть полностью. Не стоит возвращаться к этому, когда целую неделю вёл упорную борьбу с новой вредной привычкой — тратой времени на мечты о «привет». «Помнишь меня?» «Я вот тебя забыл». «Как же ты жалок, Сатору». Какого чёрта ждал от него именно этих сообщений? Потому что их было бы достаточно, чтобы отпустить? Или они стали бы продолжением разговора? Грёбаной прелюдией к дрочке на камеру, выражающей тоску друг по другу? Но нет, нет. Это только Годжо по нему тоскует. Сказать, что скучает, — равно обесценить эту щемящую бурю чувств и эмоций, что из любви, желаний и ностальгии. Это самая настоящая тоска. Несовместимая с жизнью, невероятно тяжёлая и непреодолимая. Ей он отсчитывает секунды, минуты, часы, дни, недели, проглатывая ком в горле раз за разом, чтобы не вывернуло. Ему его не хватает. Не хватает того, чьего имени так и не узнал за все восемь месяцев. — Если бы ты мне платил каждый раз, когда наматываешь сопли на свою великолепную задницу, я бы уже давно поменяла машину, — со строгой улыбкой произносит Мэй Мэй, уставая от этих вымученных вздохов. — Я куплю тебе новую, если избавишь меня от мыслей о нём, — отвечает Годжо, не оценивая её попытки разрядить обстановку. — О, с радостью, — обнимая его за талию, становится неуютно близко. Сатору вдруг резко делается тесно в собственных границах. Однако не отвергает. Не стремится держать девушку на расстоянии вытянутой руки, пока мысли плетут паутины вокруг образа другого человека. В конце концов, Мэй Мэй — единственная, кто за любовью к его члену и деньгам прячет, как минимум, уважение. — К тебе или ко мне? — мурлыкает она на ухо, чтобы прохожие по неволе не стали свидетелями её весьма интригующего предложения. В любой другой ситуации при любых других обстоятельствах Годжо бы незамедлительно ответил: «К тебе». Не любит трахаться у себя дома — заморачиваться потом приходится много. Терпеть не может отстирывать простыни и выветривать запах чужого парфюма. Хотя для Мэй всё же сделал бы исключение: она в его доме почтенный гость. Редкий, правда, в последнее время, но всё такой же желанный, ненавидящий разговоры о наболевшем, но всегда по-своему поддерживающий в трудную минуту. В любой другой день восемь месяцев назад Годжо позволил бы ей себя утешить. Однако сейчас как будто бы куда ценнее просто прогуляться по парку, в который они частенько сбегали с пар в студенческие годы. — Я вообще-то скучал, знаешь ли, — пытается перевести разговор в другое русло, — не видел тебя сто лет. Давай хоть, может, для начала о твоих делах поговорим. — Да брось, Сатору, — отстраняется Мэй, — когда тебя волновали мои дела? — Почему люди не верят в мой искренний интерес, когда я спрашиваю, как у них дела? — раздражается Годжо, закатывая глаза. — Потому что тебе плевать на всех, кроме себя? — Милая, ты разбиваешь мне сердце такими словами. Мэй Мэй цокает в ответ. Не произносит больше ни слова, предоставляя право прервать молчание Годжо. Так всегда происходит, когда она критикует его, а он — пытается найти подтверждение тому, что не является таким мудаком, каким девушка его представляет. Перед собой, в первую очередь, старается оправдаться, но ни ей, ни себе за столько лет их дружбы не доказал обратного. Они познакомились почти сразу же, как только Годжо переступил порог университета. Были неразлучны вплоть до её выпуска, из-за чего их союз являлся обязательно темой для обсуждения у многих студентов. Перемывали им кости, пытаясь узнать, в самом деле ли они встречаются или тусуются вместе просто так, просто потому, что оба получают образование для галочки — повезло родиться в золотой колыбели, — в чём-то схожи внешне и охуенно друг с другом совместимы характерами. Ни на один из чужих вопросов они так и не дали ответ. В те времена сами не знали, кем приходятся друг другу. Не были ни друзьями, ни любовниками, ни хорошими знакомыми. От всего — по чуть-чуть, за исключением постели. Годжо начал спать с Мэй значительно позже, когда она увлеклась каким-то женатым мужиком, имевшим на счету много-много нулей. Нравилось быть причиной потерянного к нему интереса, но большего, однако, Сатору ей не дал. Да и не то чтобы девушка просила. Пожалуй, Годжо был бесконечно влюблён в то, что Мей никогда ничего от него не требовала, как делал каждый, кого он удостаивал своим вниманием до неё, и после, и даже во время. И нет, никакого невзаимного потребления между ними никогда не возникало. Оба друг от друга получали какую-то выгоду. Пожалуй, вот в каких отношениях они пробыли столько лет — во взаимовыгодных. — Пошли покатаемся на лошадках? — предлагает Сатору, указывая на карусель в центре парка. — Если это сделает тебя счастливым… — в своей манере соглашается Мэй, обводя взглядом ночное небо. Годжо хочет рассмеяться — как иронично это звучит. В его мире счастье — в огромном материальном и никак не в мелочах. У него всегда было всё. Сказать, что он когда-либо в чём-то нуждался, значит жёстко кого-то наебать. Но кое в чём правда всё же есть — жить в достатке утомительно, скучно. Роскошь, роскошь, роскошь, и никакого разнообразия, кроме страданий по парню, которого снова пытается разглядеть в каждом прохожем. Тяжелее на душе становится. В груди болит: лёгкие горят беспокойством. Пора объявлять дурацким чувствам карантин, изолировать спутанные мысли от здравых и держать под чётким контролем желание написать, как ему его не хватает. И не с позиции получить удовольствие — правда интересно, как его дела, что нового успело произойти за это время и какие у него планы на вечер. Знает, что ни за что не получит ответ, а оттого ещё больше начинает злиться: Годжо действительно плевать на всех, кроме себя. Только теперь и он исключение составляет. — А что бы тебя сделало счастливой? — спрашивает Сатору, останавливаясь напротив девушки. — Массаж, бокал вина и новое бельё, — не задумываясь, отвечает Мэй Мэй, — чёрное, кружевное. — У тебя и так много красивого белья, — произносит несколько предвзято, скрещивая руки на груди. — Красивого белья много не бывает, — сокращает расстояние маленьким шажком вперёд, невесомым касанием дотрагиваясь до его груди, — а ты любишь на мне всё красивое. Годжо ухмыляется. Мэй Мэй всегда стремилась быть к нему как можно ближе: что-то её в нём притягивало. За столько лет так и не смог разгадать, что именно она в нём разглядела. Не то чтобы действительно задумывался об этом хоть раз. Даже когда Мэй говорила, что они могли бы стать идеальной парой, возводя в абсолют статус, влияние и всё такое прочее, чем и без того не была обделена, Сатору в ответ отмечал её великолепное чувство юмора. — Ты хороша во всём. Буквально, — проговаривает он вполголоса, обхватывая её узкие плечи, — но сегодня я не в настроении. — Это же просто секс, Сатору, что с тобой стало? — не убирая с лица улыбки, спрашивает Мэй. — Или, может, хочешь сделать это по видеозвонку? На самом деле, у неё никогда не получалось хорошо шутить. Зато она всегда умела охуенно издеваться. — Спасибо, что напомнила, какой сукой иногда можешь быть, — без капли негатива произносит Годжо, проводя рукой по её волосам. — Как ты мог забыть?.. — демонстративно удивляется Мэй. — Совсем помешался на своём дрочащем мальчике. — А если я влюбился? — переходит на условности, как будто задавая этот вопрос, в первую очередь, себе. — Ты-то? Тебе это чувство вообще знакомо? — Кого ты из меня делаешь? — Нет, кого ты из себя делаешь. Тридцать лет пользовался каждым, кто хоть как-то тебя терпел, а тут вдруг влюбился. Не переоценивай себя. То, с какой интонацией Мэй это произносит, заставляет стиснуть от обиды зубы. Так отрезвляюще легко срываются с её губ столь паршивые слова. Так чертовски больно вонзаются куда-то под рёбра, лишая на несколько секунд возможности вдохнуть сухого пыльного воздуха. Годжо ненавидит критику. Приравнивает её к оскорблению, снова слыша то, что хочет. — Почему все только и говорят о том, какой я мудила? — выходит из себя, поднимая из свежевырытой ямы гордость. Отличный напарник в деле против осуждения его положительных качеств. — А ты разве не мудила? — разводит руками Мэй. — Нет, ну в какой-то степени… — трёт подбородок, делая нихуёвый шаг в признании своего не всегда достойного поведения. Однако быстро отступает: — Разве во мне нет чего-то хорошего? — Перестань жалеть себя. Нет, он только начал. Жалость к себе — как раз по расписанию, очень вовремя, переносить столь важное мероприятие нельзя. Ни минутой позже, ни секунды впустую, добро пожаловать на целую посвящённую любимому себе церемонию. Будьте добры тешить чужое самолюбие и ведите себя как можно тише, когда с вами решают считаться. — Я просто ни разу не слышал искренней благодарности в свою сторону, — «перестань» воспринимает как «начинай». — Ты говоришь, я пользуюсь людьми, но мной ведь тоже пользуются. — Круговорот потребительства, — с раздражением проговаривает Мэй Мэй, — какая жалость. Как они смеют пользоваться тобой? — Ты сейчас серьёзно? — Сатору, ты вообще понимаешь, что делаешь? — Что я делаю? — Загоняешься из-за какого-то мальчика из интернета. Как тебе вообще пришло в голову дрочить для кого-то на камеру? Это же омерзительно. — Я искал, кому можно пожаловаться на жизнь. Всё верно. Как перекати-поле, осознанно возжелал докатиться до места, где про него никто не знает; где можно не бояться осуждения, ведь собеседник заранее чуть большее дерьмо, чем Годжо — даже у идеальных есть свои недостатки. — А нашёл того, с кем можно виртуально потрахаться, — не оценивает его исповеди Мэй. Нарушает главное правило церемонии: слишком громко себя ведёт. — А жаловаться на жизнь, имея при этом всё и всех, так разумно. Не ожидала, что ты отличишься даже в этом. — У меня нет его, — словно пытается спорить Годжо. — Замечательно, — окончательно разочаровывается девушка, начиная ненавидеть парня за то, что он так бездарно тратит её время. — Ты не понимаешь, — настаивает, не намереваясь заканчивать разговор. — Мне для счастья не хватает его. — Господи, Сатору, утешься уже. И сходи мне за сахарной ватой. Завуалированно посылает к чёрту. Делает так всегда, когда, как ей кажется, Годжо придумывает себе со скуки всякий бред. Тоже обесценивает его, как и все. Злится, что он типа не соответствует своему статусу, забывая, что этот статус — очередной ярлык, который на него повесили ещё в роддоме, вписали фамилией в свидетельство о рождении. Какого хера Годжо вообще должен оправдывать чьи-то ожидания? Хотя нет. В этом он как раз таки преуспевает: остаётся таким же мудаком, каким его видят другие люди, только иногда специально перегибает палку. Мэй права лишь отчасти. Это не круговорот потребления. Это целая, мать его, пищевая цепочка. Годжо предпочитает быть на её вершине. Однако, как и у любого сверххищника, у человека тоже есть нечто, грозящее истреблением его виду. Проклятая любовь. То, чего у Годжо нет и никогда не было. Мэй однажды сказала: «Оставь всю эту ерунду бедным. У них есть хоть какие-то ценности, кроме денег». И… Сатору прислушался. Но не из любви к деньгам, нет, они не вызывали в нём чувство сумасшедшего экстаза, зачастую воспринимаясь как обычные бумажки. Просто он не знал, что бывает по-другому. Не верил, что сможет стать настолько уязвимым. Не предполагал, что так тупо поведётся на кого-то, кто красиво дрочит на камеру. Свет уличных фонарей кажется ослепляющим. Годжо бредёт по разрисованному мелками тротуару в поисках аппарата для приготовления сладкой ваты. Лучше бы на лошадках кататься пошли, отправившись в путешествие к дальним воспоминаниям, или поехали бы сразу к Мэй, сделав это по-быстрому без поцелуев и резинки. Нет. Лучше было вообще не встречаться: гнев не так бы красными пятнами покрывал лицо. На аллергию, если честно, больше похоже. Аллергия на душевные терзания. Годжо категорически противопоказано переживать из-за людей. Принимать их слова близко к сердцу — ошибка, какую только зачеркнуть и переписать заново. «Пошли вы к чёрту» — воздвигнуть огромными красными буквами, когда чужая насмешка эхом начнёт разлетаться по пустой голове, и перенести в чистовик истинно правильное отношение: абсолютно поебать на то, что сказала Мэй. Она и любовь купит, если ей захочется. Это Годжо такими ресурсами не располагает. Безупречным в этом мире может быть только равнодушие. Постичь его — высшая цель. Мечта, которой не суждено осуществиться, ведь у жизни на Годжо другие планы. И то ли поощряет, то ли наказывает наоборот, сводя их вместе снова… Разобраться поможет лишь подкинутая монета, которая вдруг начнёт увеличивать в геометрической прогрессии варианты исхода. Никакая теория вероятности определить его не сможет. Тут только ставка, как в казино. Годжо надеется на удачу. — Сигаретки не найдётся? Спрашивает он, имея наглость не проходить мимо. Да и как можно упускать такой шанс, когда наконец видит его перед собой, скрывшимся от всех в безлюдном месте для курения, совсем недалеко от выхода из парка, слишком близко с грёбаным аппаратом для приготовления сладкой ваты. Он бросает на него короткий взгляд. Условный рефлекс, ничего более: просто инстинктивно повернул голову на звук. Ни интереса, ни улыбки, ни отвращения. Леденящая безучастность на его прекрасном лице. То самое безупречное равнодушие. Совершенный оттенок безразличия в его глазах, пробирающий до дрожи хрипловатый голос. — Последняя. Годжо ухмыляется. Знает, что он лжёт. Видел, как он доставал сигарету из только что начатой пачки. Столько раз представлял себе эту встречу. Продумывал, что скажет ему, чтобы слова не настигла моментальная смерть и они не гнили на языке с противным горьким привкусом. Воображал, как невзначай коснётся его плеча, когда рассмеётся, услышав обидную колкость в свой адрес. Фантазировал о его губах, вкусом которых, если бы повезло, смог наконец отравиться. Но ничего. Ничего из этого не происходит. Самоуверенность Годжо под тяжестью неудачи рвётся с треском. Заглушает собственные мысли, в которых всякие глупости, развязывая войну со здравым смыслом, не позволяют думать ни о чём другом. Ни о чём другом, кроме того, какой же этот парень красивый. «Последняя». Шанс узнать его имя тоже кажется последним. Годжо тяжело вздыхает, вот-вот намереваясь попросить его представиться, как вдруг к ним подбегает маленькая худенькая девчушка, лишая единственной возможности побыть с ним хотя бы минуту. — Пап, ну сколько можно курить? — раздражённым тоном протягивает она. — Пошли, иначе Нана без нас на горках поедет. — Идём, милая, — бросая едва начатую сигарету в мусорку, отвечает с нежной улыбкой. — А с кем это ты тут общался? — спрашивает вполголоса, косясь на Годжо. — Ни с кем. Я не знаю этого человека. Полный провал. Годжо только что стал банкротом, а удача сгнила вместе со словами, которые так и не успел ему сказать.