Часть 4

Когда телефон, вибрируя, оповещает о новом сообщении, Годжо ждёт Мэй из душа. Всё-таки выбрал поехать к ней, побоявшись натворить куда больших глупостей: одному оставаться противопоказано. Даже если по итогу всё равно оказался бы у неё в постели — с последствиями необдуманных решений привык справляться с помощью девушки. Без её непосредственного участия. Достаточно, чтобы в моменты бушующей ярости Мэй просто находилась рядом. Как единственный близкий друг. Как надёжный партнёр в их взаимовыгодных отношениях. Как укротительница его слабой воли перед кем-то…  Всего-навсего кем-то, который оборвал теплящуюся на кончике своей сигареты чужую жизнь.  Когда приходит сообщение, Годжо оттирает сперму со своего живота влажными салфетками. Объятия после секса — не для Мэй. Даже отдышаться себе секунды не даёт, тут же стремясь стянуть испачканную простынь и скрыться за дверьми ванной с матовым стеклом. До совместного душа тоже не допускает, заставляя Годжо ждать своей очереди.  Когда интерес пересиливает, и он всё-таки берёт в руки телефон, рассчитывая увидеть оповещение о зачислении, — на счёт негрешным делом должно было капнуть несколько миллионов иен, — сердце пропускает удар за ударом, насылая мелкую рябь на картинку перед глазами. Не то чтобы так удивление сказывается: где-то в глубине души надежда, оплакивая гордость, никак не поддавалась попыткам похоронить её рядом; даровала терпение дождаться, тешила уверенностью, что продолжение у их встречи в парке обязательно будет.  В той же глубине души Годжо знал, что объект его любви, и разочарования, и даже ненависти, успевшей за столь короткое время поразить часть мыслей неизвестной болезнью, возжелает сделать больнее.  А больно будет, сто процентов. Составит, если надо, пропорцию, чтобы в этом убедиться, а за х примет причину. Нет, разумнее воспользоваться вероятностью, только способов разорвать душу на куски — такое же неопределённое количество, как в одной ничтожной переменной.  Есть ли хоть что-то во всём этом постоянное?  Чёрт возьми, да. Решения, принимаемые на импульсе, необдуманные ни секунды. Желание прикоснуться к нему губами или ладонями — без разницы, но лучше всем вместе. Слепое убеждение, что нужен ему, только это Годжо стоит назвать незрячим: не замечает того, насколько самонадеян. Либо попросту игнорирует внутренний голос, вопящий остаться, напоминающий, что для него он — никто, ничтожество, которому даже сигарету подать жалко.  А может, это вынужденная мера: не захотел палиться перед дочерью, вдруг заметил, как она к нему спешила. И если мера действительно вынужденная, то многое становится на свои места, а не рассекает в хаотичном порядке пространство черепной коробки от одного угла к другому, сталкиваясь с другими предположениями и иногда — со здравым смыслом. Как игра в «напёрстки»: крутятся-вертятся пустые мечты о нём, и никак не выбрать правильно свободу.  Годжо обманывает сам себя. Мошенническими манипуляциями убеждает, что срывается по адресу, брошенному в диалог их анонимного чата, вовсе не потому, что до него снизошли, и он имеет возможность наконец доказать что-то.  Но… почему же тогда?

sssggg: Теперь ты меня знаешь?

Игнорирует красный сигнал светофора. Проезжает так, опасаясь не двух баллов из шести и штрафа в девять тысяч за нарушение, а того, что ожидания не вывезет; что секунды возымеют власть распорядиться его жизнью как им вздумается: время ведь беспощадно, неподкупно. Пытаться тягаться с ним глупо.  Но Годжо мнит себя достойным противником. Надеется его выиграть, не жалея нервы, которые с каждым километром до отеля обрываются, как паучьи нити.  Разве не о таком мечтал все восемь месяцев? gureto: Не заставляй меня жалеть об этом Сбрасывает один за одним звонки Мэй, которая наверняка ждёт объяснений. Или просто желает промурлыкать в трубку: «Ну ты и мудила, Сатору», одновременно с критикой держа в руках стопку купюр, которые Годжо бросил на зеркало в прихожей перед выходом. В качестве извинения. Или благодарности за постельный сеанс психотерапии. Или издёвки: обычно никогда не платит ей за секс напрямую, выражая признательность несколько иным способом — ходит с ней по магазинам. Разумеется, на кассе достаёт свою карточку.  Может, всё же стоит ей ответить? Дать возможность сказать то, что он не хочет слышать, но воспринять это с самодовольной ухмылкой — ни в коем случае не на свой счёт.  Отчего же тогда его слова принимает к сердцу не просто близко — вплотную, острой частью, так, чтобы с каждым ударом вгонять их всё глубже?  Нравится страдать? Упивается ранее незнакомыми, новыми ощущениями. Годжо и эмоций-то таких раньше не знал. И это даже, в какой-то степени, интригует — желать кого-то настолько, чтобы засыпать раз в двое-трое суток часов на семь.  Самого Сатору Годжо зацепило. И что бы там ни говорила Мэй, это у него по-настоящему.  Искренне.  Иначе как объяснить то, что трясёт, как самого забитого подростка, а смелости постучать в дверь его номера ровно столько же, сколько воздуха в лёгких, — иссякает с каждой секундой, по песчинкам ссыпается вниз, заставляя уверенность вязнуть в грязи сомнений. И ни вдохнуть, ни выдохнуть, будто слова чужие раздолбили лёд в сердце, и он по пластам растаял, затопив собой грудную клетку.  Годжо тонет. Захлёбывается. Той слабостью, что по неволе перешла ему по наследству в собственность, — гордость завещала. И чувством страха сдавливает виски.  Вдруг его ждёт совсем не тот, кого себе придумал?  Но, с другой стороны… разве Годжо было хоть когда-нибудь до этого дело? Это обязанность остальных — оправдывать его ожидания.  Однако в том ирония, что от встречи с ним ничего не ждёт. Как будто знает заранее — ничем хорошим это не кончится. Но выводы делать рано. Как выяснилось, хуёвый из него азартный игрок: прогорает любая ставка.  И терять, кажется, нечего. А когда нечего терять, то причин стоять здесь, бездействуя, тоже искать нет смысла. Зря, что ли, время выигрывал, не позволяя секундам разлучать их ещё хоть на сколько-то.  Годжо плевать, какой исход у этой встречи. Главное — что она вот-вот состоится. Спустя сто пятьдесят ударов сердца и один глубокий вдох.  Спустя полторы бутылки вина Гето слышит неуверенный стук в дверь. Тихий, едва осознаваемый перегруженным мыслями разумом, в который, как на мусорной свалке, валится всякое ненужное барахло. Такое, что не горит даже и не гниёт — только занимает место. Разлагает сознание: неправильно эти отходы рассортировал, а надо было, как бытовые, делить по классам.  Страдания — к страданиям.  Ложь самому себе — ко лжи самому себе.  Непринятие чувств — к неприятию чувств.  Осознание собственной никчёмности — к осознаю собственной никчёмности.  Нельзя было сбрасывать всё в один большой пакет под названием «Самобичевание». И не то чтобы себя ненавидит — причин для этого у Гето попросту нет, — но и утверждать, что хоть что-то осталось от уважения к себе, ни за что не возьмётся.  Не когда, поправив пояс на белоснежном махровом халате, открывает дверь в свой номер тому, с кем зарекался видеться хоть когда-нибудь лично. Но на дне первой бутылки вдруг оказались чувства, которые в алкоголе научились плавать и хотя бы из солидарности не согласились утонуть в одном из бокалов. Или это Гето себе их придумал, поддавшись тоске по воспоминаниям. Ни в коем случае не по Годжо, нет: подобной чести категорически нельзя его удостаивать. Разговоры ни о чём и заигрывания друг с другом, когда оба не имели возможности подключиться к видео, — другое дело.  Или просто за своё поведение стыдно стало. Возможно, правда несколько жёстко с ним обошёлся, и быть таким радикальным не стоило. Но, с другой стороны, Гето ведь просил…  Просил его никогда не приближаться.  Потому что, блять, состоящее из шести слов умозаключение выёбывает до грёбаного отчаяния.  Он ему.  На самом деле.  Нравится.  И шансов больше нет. Ни единого. И риск этот оправдывать нечем, пока он рядом, всего в каких-то паре десятков сантиметров, невзначай касается пальцев, забирая бокал из рук и опрокидывая его в себя залпом. Гето проигрывает самому себе, не в силах отвести глаз от Годжо.  Он чертовски пьян и так запутался.  И вот теперь-то ненависть к себе можно разбивать по причинам. С тем же усердием, с коим следует сортировать мусор, но как же Гето поебать на внутреннюю экологию. Поздно об этом задумываться, когда на лёгких оседает смог от выкуренной пару минут назад сигареты, а от количества употребляемого алкоголя скоро начнёт разлагаться печень.  Разве Годжо не утверждал, что не пьёт? Кажется, он что-то говорил о том, что быстро пьянеет, нередко теряя над собой контроль. И от всех этих его всплывающих в памяти пластилиновой массой историй про проёбанные сорок миллионов иен, повестки в суд и скупленные все до единой акции крупных нефтяных компаний, которые кое-как продал обратно, вдруг пробивает на ухмылку.  Неужели Гето правда хочет знать, насколько быстро Годжо напивается?  Только в следующий момент уголки губ опускаются, и по языку со жгучим покалыванием пробегаются слова: «Не надо».  Не подходи.  Не прикасайся.  — Сатору. От его мягкой, словно мурлыкающей, интонации голоса одновременно бросает и в жар, и в холод. Щекам горячо-горячо, невыносимо, слишком. А спину, словно льдом, болезненно пронзают иглы мурашек. Годжо совсем не знает, что сказать: для подобных ситуаций не изобрели руководство. Да и как будто в эту секунду нужно обязательно отдать предпочтение молчанию.  Необходимо снова провести по влажным волосам, падающим ему на плечи.  Годжо гладит тонкие пряди, давая себе время осознать происходящее. Впервые за восемь месяцев имеет возможность его касаться, и это, блять, напрочь лишает рассудка. До самозабвения. До странной ломки. До желания не ограничиваться одним бокалом вина, а влить в себя всю бутылку разом: может, хоть так язык развяжется. И когда это заходит слишком далеко — в собственных границах невыносимо тесно делается, — Гето отступает назад. Всего на пол шажочка, не более. Однако эти пол шажочка кажутся пропастью. Бездонной, но по всем критериям близости безопасной. Как будто Годжо не рискнёт сделать шаг вперёд, чтобы вернуть всё, как было, не сократит дистанцию между ними до десяти сантиметров и не попытается снова зарыться пальцами ему в волосы.  Ну, или, по крайней мере, пока не рискнёт.  — Почему ты со мной так поступаешь? — спрашивает он с таким жалобным видом, что едва верится в его искренность.  — Как? — усмехается Гето, предугадывая следующий ответ.  Годжо следовало бы постараться быть не таким предсказуемым.  — Как будто я для тебя ничего не значу.  Разве что, самую малость.  На то ничтожно малое время, пока бедная печень не расщепит алкоголь до уксусной кислоты.  В общей сложности, часов на тринадцать.  — А что ты для меня значишь, Сатору? — надеется услышать конкретику от него.  Потому что самостоятельно признаться себе ещё и в этом — равно погибнуть от трусости. Гето предпочитает не разделять свою жизнь на «после». В данном случае — не усугублять, ведь уже отдалился от «до».  — Что-то… — не справляется с возложенной на него задачей.  Однако Сугуру знает наверняка — он попытается ещё раз. Да так, что заставит жалеть о каждой потраченной на него секунде.  — Что-то? — усмехается едко. Оскорбительно.  — Да. Раз я здесь.  Возвращает себе бокал, перекатывая со дна алую каплю. Можно ли по столь незначительным остаткам вина хоть что-нибудь предсказать, как, например, на кофейной гуще? Гето всматривается в красные разводы, уныло стремящиеся вернуться в неглубокую лунку, и отчего-то чувствует несовместимую с жизнью усталость. С жизнью той, которую привык тратить на самоубеждение и попытки быть тем, кем не является.  Непринятие себя пагубно сказывается на ментальном здоровье.  И, выходит, задолжал-таки признание себе ещё кое в чём. Однако Сатору не тот мужчина, с которым можно ничего не бояться. А главный страх Гето в том, что он всё-таки гей: к тридцати годам совсем на девушек стоять перестало.  Доливает в бокал остатки вина наполовину. Опустошает его на треть, спеша отравить и без того ядовитое пространство сигаретным дымом. Чувства с напряжением нельзя мешать, но когда Сатору минует пропасть, равняя её с самой обычной ямой, становится плевать на отхода, из-за которых выблюет горячую душу утром.  — Ты обещал назвать мне своё имя, — напоминает шёпотом на ухо. Вдыхает полной грудью запах его волос.  И как же жаль, что в этих условиях не получится обновить статус на «был в сети пятнадцать минут назад».  — Сугуру, — произносит едва слышно, сдавленно: затянулся слишком глубоко. — Гето Сугуру.  — Сугуру, — перекатывает его имя на языке, словно пробует на вкус. — Сугуру, Сугуру, Сугуру… Омутом, который его поглотит, станет поцелуй. И всё, что считал точкой невозврата до этого, когда позволял чужим чертям тянуть себя на дно, уже даже не сопротивляясь, рассыпается прахом — горит в пламени вожделения. Гето прям выёбывает всего от того, с каким самодовольством Годжо произносит его имя и льнёт всё ближе, вынуждая придавить сигарету в пепельнице.  Но Сугуру делает это далеко не потому, что подобное пришлось на волю самого Дьявола, хозяина этих озорных чертей, — никотин несовместим с алкоголем. Ещё пара тяг, и точно не смог бы устоять на ногах. Они уже и так ватные. И всё тело — будто больше не его. Во власти горячих ладоней и мягких губ.  Всё, как Годжо хотел.  Но не животной страстью трепещет сердце. Не желанием вдалбливаться в Гето, покуда рассвет не вытеснит сумрак с пустых улиц. Не намерением доказывать, что это «что-то», которое он для него значит, заключается лишь в необходимости трахнуться вживую, где можно не бояться, что отключится интернет и сообщение «хочу оказаться у тебя во рту» отправится с задержкой.  Нежностью.  С каждым касанием проявляет жадность, мягко опуская Сугуру на спину и устраиваясь между его ног. Лёгкое волнение, что наконец может посчитать губами родинки на безупречном теле, ударяет дрожью в пальцы. Годжо так его хочет. Всего. Целовать, обнимать и гладить. Ловить его взгляды и пытаться не утонуть в пьяных глазах. Слушать его голос и умирать каждый раз, когда он зовёт его Сатору.  — Сугуру… — всё ещё не веря, что так просто может произносить это имя, прижимается щекой к его груди, — как же мне тебя не хватало.  Хочет зарыться пальцами в жемчужного цвета волосы, ощутить их мягкость подушечками пальцев, но сам себя тормозит. Задерживает руку в воздухе, вместо желаемого сжимая её в кулак: не находит смелости коснуться Годжо. Кажется, если сделает это, то всё внутри разрушится окончательно.  Места, коих он касался губами, от поцелуев саднят.  — Как человеку, у которого есть всё, может кого-то не хватать? — спрашивает Гето с издёвкой.  Защитная реакция — провоцировать кого-то настолько самонадеянного.  — Думаешь, не может? — отвечает вопросом на вопрос, приподнимая голову. Смотрит этими своими глазищами с интересом, надеждой.  Пожалуйста, скажи, что может.  — Только не тебе, — отводит взгляд в попытке избежать потерю рассудка. Оказывается, у неба тоже есть дно, на которое, если не быть осторожным, легко опуститься. А вернуться больше никогда не получится.  — Тогда почему мне без тебя так тоскливо? — хмурится, сдвигая брови, как обиженный мальчишка.  — Потому что меня у тебя нет, и от этого тебе не более чем интересно. Ты привык получать всё, а тут… ну, не срастается, и тебе кажется, что я — то самое, что заполнит твою дыру в душе. Но знаешь что, Сатору? — умещает ладонь на его щеке. — Как только ты это заполучишь, тебе снова станет скучно.  Годжо безутешно усмехается. Находит долю правды в его словах, отказываясь полноправно считать её целой, ведь исключения даже в любви бывают. И горечь, саднящая на языке от её вкуса, становится охуенным поводом промолчать. Во всяком случае, в попытке доказать обратное: привык, что его чувства все вокруг обесценивают. Задевать уже нечего — похоронено. Как и бить почему-то — разрушено.  — А что насчёт тебя? — приправляет вопрос хитрым прищуром.  — Я просто напился, — оправдывается, думая, что убедительно, — а по-пьяни люди совершают глупые ошибки.  — Это не ошибка. Это намерение, — подаётся вперёд, оказываясь слишком близко с губами. — Я нравлюсь тебе.  — Не всё так просто, — отвечает скучающим тоном, чувствуя, что вот-вот сломается. — А в чём сложности? — теряет терпение Годжо. — Почему ты не подпускаешь меня к себе? Это из-за того, что у тебя есть дети? Может, ещё жена? — Сатору.  — Скажи мне.  Ведь в том, чтобы озвучить правду, нет ничего такого? Даже если словесная форма у этой правды отсутствует. Даже если в мыслях не собрать её по частям, потому что страшно увидеть полную картину.  Отталкивает Годжо от себя, подавляя желание поцеловать его первым, тянется к пачке сигарет: лёгким без никотина неприкольно — кислород так по мозгам не даёт.  И говорит совсем не то, чем люди обычно отвечают на просьбу рассказать правду. А может, все так и делают — врут. Оправдывают чужую надежду услышать то, что от них хотят слышать.  Ни к чему Годжо знать, какую бурю в душе переживает Гето. Капелька протёкших чувств грозит наводнением.  И не то чтобы завидует его беспечности, легкомыслию, вседозволенности, независимости и самодостаточности; не то чтобы хочет так же легко завладевать всем, кого или что ни пожелает; не то чтобы мечтает быть таким же свободным… …просто Гето, пожалуй, совсем немножечко обделён счастьем.  — Мои девочки меня не простят, если у них появится отчим.  — Так ли им важно знать, с кем проводит время их папочка? Снова сокращает расстояние. Да так, что Гето теряется в лабиринте собственных сомнений. Нити судьбы сплетаются в узел, сдавливающий шею, и кажется, что выход из сумрака — тот, что в абсолютную тьму. Змей-искуситель. Предатель: зазывает сладкими речами на край пропасти, толкая пасть от греха. И так убедителен — когда обманываешь близкого своего в очередной раз, к чувству стыда вырабатывается иммунитет.  Гето слаб перед Годжо.  — Моя семья из-за тебя развалится, — выдыхает дым ему в губы, намереваясь закурить вторую сигарету, но чужая рука отодвигает пачку подальше.  — Ты сам позвал меня, Сугуру, — выхватывает окурок из его пальцев, растирая прогоревший табак по пепельнице. — Уверен, что ответственность за это ляжет на мои плечи?  — Чего ты добиваешься? — злится Гето.  — Дай мне шанс, — берёт его руки в свои, оглаживая костяшки.  И как же странно внутри от его касаний. Приятно. Тепло. Невыносимо. Он знал о нём почти всё, кроме того, насколько горячие у него ладони, как пахнет его парфюм, осевший на коже вместе с сигаретным дымом, и каким нежным он может быть. Каким безрассудным. Каким упёртым.  Каким необходимым.  — Ты разобьёшь мне сердце, — утыкается носом ему в шею. Нахуй беспокоиться о сантиметрах. Бесполезно. Устал. Даже если это будет стоить жизни. Той самой, в которой продолжает обманывать себя.  — Кого ты из меня делаешь? — усмехается Годжо, не воспринимая его высказывания всерьёз. Боится, что действительно не убережёт Гето от этого.  — Никого, — отвечает поцелуем по проступившей вене, — просто напоминаю, что ты такой.  — А какой ты? — задирает голову, подставляя шею под его губы.  — Сложный.  — Сложный?  — Да.  — Можно как-то чуть больше фактов о тебе услышать?  Гето прикусывает тонкую кожу. Поразительно — какой Годжо покладистый. И неимоверно льстит смущение на раскрасневшихся щеках.  Дать себе обещание больше никогда не пить.  И вот что Сугуру всё-таки увидел на дне пустого стакана. Сожаление. Только характер обрушившихся куда-то книзу чувств определить невозможно. То ли это по проёбанному времени тоска — если бы так долго Годжо не драконил, всё закончилось бы гораздо быстрее. То ли себя жалко — нельзя было влюбляться в такого, как он.  В принципе не следовало начинать дружить по переписке. Да только кто бы знал, что судьба приведёт их друг к другу по следам из окурков.  — Я ни разу не катался на лошадях, — с нотками иронии произносит Гето, поднимая на Годжо взгляд.  — Исправим, — обхватывает его лицо руками и больше не сдерживается. Притягивает к себе, впиваясь в его губы своими губами.  И Гето понимает: только лишь теперь назад дороги нет. По песку идти — хуёвая идея, но выбора у него тоже нет. Какая разница, в чём вязнуть, в чувствах или в почве с сомнительной плодородностью, если сейчас, наконец-то забираясь ладонями под фирменную рубашку, хотя бы капельку счастлив. Пусть и не до наводнения.  До ливневых осадков.