Часть 6

Домой возвращается под утро. Старается вести себя тихо, чтобы не разбудить дочерей. Тело не слушается, отказывается тащить его до кровати безнаказанно: Гето ведь понимает лучше через боль. Об углы вынуждает цепляться, повреждая мягкие ткани. Да с такой силой на них кидает, чтобы, откуда взялись эти синяки, ни за что не забыл. Не забыл, как снова напился из-за Годжо, который остался в прогрессирующем «вчера», всякого «завтра» лишённый.  Гето и себя жизни внутри времени лишает. У алкоголя в долг выдержку и злость берёт, себя убеждая, что обратный эффект возымело тоже, что вино, ровно как изнанкой выворачивает наружу, так и в себе запирает — было б только желание, запереться в себе. И как дни друг друга сменяют — не видеть. Забыться пытается. Но чтобы забыться, сам не знает, сколько выпить надо. Мало всё. Даже если на ногах не стоит — мало.  А до такого, что на ногах не стоит, в действительности за всё это время впервые напивается. На крайние меры идёт по нарастающей. Шажок за шажком  — до самого предела. За него решает не заходить — херово шибко. Чат до сих пор обновляет в надежде увидеть сообщение, оставить своё прежде, чем отрубиться. Гето не в себе ни утром, ни днём, ни вечером. Ночью ещё, быть может, себя хоть немного узнаёт, но никакого значения это не имеет. В каком состоянии ни был бы, что бы ему ни написал — ни перед собой, ни перед Сатору не оправдается.  Ничем не зальёт воспоминания о близости с ним. Под вином стоны его в собственной голове громче слышаться начинают, мягкость его кожи фантомно щекочет мозолистые ладони, пальцы его ощущает в своих волосах, когда своими в них зарывается.  Может, стоило всё-таки позволить Годжо быть сверху? Тогда бы он сговорчивее был.  Как он там этот месяц последний? Всё ещё ждёт сообщения? Держится?  Гето вот нет. Даже поговорить не с кем, не у кого попросить совета: стыдно делиться о себе такой правдой — что влюбился в мужчину, что трахался с ним, что забыть его пытается, а он ни на секунду не выходит из головы.  А девочкам он что скажет, когда они в следующий раз спросят, почему их папочка снова вернулся пьяный? Что он должен сказать им сейчас? Разбудил ведь, пока до спальни своей волочился.  Шаги в коридоре неуверенные слышатся. Стук разбросанных вещей об опустевшие полки — наверняка как попало на места возвращаются. Да и чёрт с ними, думает. Не валялись лишь бы.  Свет фонарика от телефона в комнату заглядывает. Скользит по кровати. Гето хочет притвориться спящим, но при виде дочери в дверях спальни раздумывает. По расплывающемуся перед глазами силуэту определяет, что это Мимико: перед ней ведь за своё состояние не так стыдно. Мимико мягче.  — Пап, ты в порядке? — тихонько спрашивает она.  — В полном, — мычит сдавленно. Разборчиво или нет — сам не понимает.  Девчушка в комнату проходит крадучись. Куртку с отца стянуть пытается, чтобы по-человечески спал, хотя бы минимально, чтобы уличный дух не обтирал об чистые простыни. Гето поддаётся. Приподнимается, в моменте оказываясь готовым на всё, принять всю эту заботу, от которой кости выламывает отвращением к себе. Почему вернулся домой? Зачем? Проспаться ведь мог и в отеле, чтобы не показывать дочерям себя таким. Они этого не заслужили.  — У тебя кто-то был, да?  На всё, кроме правды, готовым оказывается. Тело жаром обдаёт, словно в кипяток окунули. — С чего ты взяла? Вопроса в бубнеже, походу, не различают. Ещё добавляют градусов. — Ты пьёшь, потому что вы расстались?  Не думается. Закостенел мозг, засох, как пластилин. Гето на него дышит, разминает, потеплее делая, помягче. Лепит мысли, чтобы совсем в забвение не уйти. Вырубает. Даже глаза не может держать открытыми — намертво слипаются. Как и губы — не оторвать их друг от друга, чтобы ответить. Но Гето пытается. Язык меж них бесчувственный, сухой проталкивает. Ворочается кое-как — уже хорошо.  — Нет.  — Почему тогда?.. «Потому что мы не вместе», — думает. Думает и случайно проговаривается. По пьяни не разобрать ведь, где вслух, где про себя. Да и всё равно по пьяни на откровения. Особенно на такие, которыми при всём желании не вспомнишь, что делился. Из истории действий минувшего дня сотрутся, либо не сохранятся вовсе: частный доступ на то и частный, чтобы за собой не давать подглядывать. Даже себе иногда.  — Мне его очень не хватает, — вместе с воздухом из себя выдавливает. Тяжело выдыхает, обречённо — не хочет Годжо покидать его лёгкие.  — Кого — его? — настораживается Мимико. — Пап?.. Гето окончательно в небытие провалиться хочется. Попросив загодя с Сатору хотя бы во сне увидеться, раз не хватает мужества попросить о встрече. Оно ж ведь чем дальше заходит, тем сложнее решиться. Прям в тот же день писать стоило, перед выселением из отеля, позвать на кофе или ужин, чтобы хотя бы продолжить с того, начали же не очень.  А как хорошо было с ним… ни о чём не думал, кроме того, как классно выбивать из него стоны, ощущать себя с ним одним целым, целовать куда придётся.  Гето, кажется, в тот момент был счастлив? — Неважно, милая. Иди к себе.  На бок неловко поворачивается, к Мимико спиной чтобы. Земная ось в горло вонзается, картинка перед глазами кружится юлой. На спине было проще, мутило не так. Уснуть до того, как вестибулярка приспособится, не выйдет. Придётся терпеть и глаза держать открытыми, фокус ловить на складках задвинутых штор, плохо различимых.  «Почему ты со мной так поступаешь?» И думать, думать, думать о Годжо. Воспроизводить их последний разговор снова и снова, формулируя внятные ответы, которыми пренебрёг в моменте, слов не найдя. Испугавшись. И его спугнув. Столько наговорил ему обидного, посчитав, что на правду не обидится, но…  Что из всего, что о нём сказал, на самом деле правда?  Что правда из того, что от него услышал? «Я нравлюсь тебе».  В отрицании чего-либо всегда важно проявлять осторожность. Наколоться иначе можно, ошибиться непоправимо. Не заметить, что чем больше что-то отрицаешь, тем сильнее убеждаешься в том, что это действительно так.  Если бы Гето чувства раньше принял, дал бы он Сатору шанс? Когда шансом этим ты распоряжаешься — это проще, это властью тебя наделяет какой-то, в чужих глазах кем-то вроде бога делает, ради которого заранее на всё пойдут, лишь бы заполучить. Местами меняться унизительно. Гето ничем жертвовать не готов, чтобы быть с Годжо.  В этом, пожалуй, и вся его проблема.  Нажраться и пожалеть себя — единственное, на что способен.  Может, если пить перестать, поменяется что-то? 

***

— Да хорош, — шипит Сатору сонно, — хватит шуршать там.  До пушистой бестолочи не доходит. Игнорирует хозяина, в пакет — откуда он вообще его стащить умудрился? —  стараясь пробраться всё усерднее, лапами, лапами его, передними и задними. Последний месяц каждое утро Годжо начинается с этого — с обещаний закрыть кота на кухне или ванной на ночь, чтобы не будил ни свет ни заря своими выходками. Да только жалко выгонять — с первого же дня спит с ним в одной кровати. Как будто для счастья больше ничего кошачьей душе не надо — лишь бы под боком у человека.  Да и ругается Годжо скорее так, для вида. Гневаться долго не может, когда на грудь ему запрыгивают. В лицо носом мокрым тыкаются. Радуются, что наконец проснулся. И не отпускают, пока на день вперёд не нагладят. Не нафоткают, чтобы показать Мэй Мэй, как утро Годжо проходит.  Вообще Годжо ей это назло делает — забивает их личку селфи с котом в различных ракурсах, иногда весьма откровенных. Дразнит её, бессердечную. «Не любовника, так кота. Совсем размяк, Сатору», — вот и реакция её вся на подобного рода ответственность. Пренебрежительное отношение к любому виду привязанности, хотя когда-то сама птиц у себя держала. Воронов, умнейших, по её мнению, созданий. А потом и брату внушила не заводить никого. Привязанность, мол, уязвимым делает.  (С привязанностью к деньгам просила не путать. Это другое).  Годжо с ней лишь отчасти согласен. Животные жизнь как-то, что ли, своим присутствием скрашивают, счастливее делают. Есть ради кого домой возвращаться, кому угождать, скупая игрушки различные с маркетплейсов, чтобы всё равно по итогу с пакетами и крышками от бутылок игрались. А все эти костюмчики глупые? Годжо от них без ума. Кот только к ним относится не очень.  Телефон в руки берёт, чтобы выбрать, из какого ресторана завтрак заказать. В последнее время совсем обленился, даже в командировки не ездит, родственника своего дальнего посылает. В зал вместо четырёх раз в неделю — два ходит. Домой к себе не водит никого и сам ни к кому не ездит. Хочется когда, на порнушку передёргивает, да и то через раз. Психует, бывает, когда видео подходящее долго найти не может.  Комп собрать подумывает. Мэй такое не одобряет. Говорит, соскуфится Годжо быстро, если в игры полезет. Предлагает найти более интересное занятие, более приятное, и тоже в сидячем положении. Да там неважно на самом деле, в каком положении: хоть лежачем, хоть стоячем, хоть подвешенном — Мэй Мэй даже отстрапонить не прочь, раз уж пошло на то. Шутит так. Утешить пытается. Секс на какую-нибудь дорогую штучку выменять: Годжо после того, как кончит, очень щедрый. Да только не покоряется никак, не проминается. Не хочется ему с Мэй Мэй. Да и ни с кем другим не хочется тоже.  Ничего ему в последнее время не хочется. Даже не может чего-то захотеться. Тоскливо как-то. Бессмысленным кажется всё. Нет, смысл-то, конечно, какой-то есть, просто не всё этим смыслом наделить удаётся.  Может, быстрый дофамин так пагубно действует. Или осень.  Надо бы взять себя в руки. До работы добраться без опозданий, закончить наводить порядки в документах, поболтать с подчинёнными в перерывах. Послушать на общем собрании, как хорошо в компании всё, план на год вот закрыли, премию всем в размере оклада — заслужили же. Да хоть из своего кармана, с Годжо не убудет. Куда ему одному столько денег. Не успевает тратить. Недвижимость, что ли, купить где-нибудь в Гонконге или Монако.  А может, переехать вообще? С чистого листа начать, глядишь, и захочется чего-нибудь сразу. Жизнь-то надо любить, иначе как, без любви к жизни. Найти кого-нибудь, у кого её можно одолжить, вернуть потом с процентами. Счастье ведь тоже можно купить — можно же? — на поставщика бы выйти только.  Да и доставку к чёрту, пожалуй. Прогуляется. Бельгийские вафли с клубникой вкуснее, когда остыть не успели. В мелочах счастье, точно. Подъём, Сатору, подъём. Не смотри в телефон: некому там тебя удерживать. И тебе оставаться не ради кого. Смирись уже. Забыли про тебя. 

***

Вроде и пяти вечера ещё нет, а краски в небе уже густеть начинают, оттенки — смешиваться между собой. Но деревья всё ещё пестрят снизу, не обесцвечивают их первые признаки надвигающегося сумрака. Годжо смотрит на их верхушки с высоты семнадцатого этажа заворожённо. Ни людей не замечает, из-под них выныривающих, ни машин, ползущих по проезжей части. Задумался о чём-то, залип. Усталость навалилась на плечи. Сколько кофе ни пей, не бодрит, хотя вроде как привык спать по три-четыре часа в сутки.  Больше бы мог, но жизнь в телефоне после полуночи уж больно интересной становится.  Обещает себе сегодня лечь пораньше.  В дверь его кабинета стучат. Стучат и, не дожидаясь ответа, заходят. В чём смысл, спрашивается. Зачем отбивать костяшки о дверь, если разрешение на то, чтобы войти, не имеет никакого значения. Годжо раздражается. Но, поворачиваясь на стуле лицом к подчинённому, старается выглядеть дружелюбным. Иджичи. Кто же ещё.  — Вам тут инвестор из «SoftBank» хочет встречу назначить, — очки поправив, произносит. С планшета запись, внесённую собственной рукой, читает. — Говорит, что будет признателен, если вы дадите ответ оперативно. Что ему передать?  «SoftBank», значит. Что ж.  — Давай не сегодня. Я домой.  Тоном таким объявляет, что Иджичи не решается настаивать. Очень хорошо знает свои должностные инструкции. Спрашивает, глаза на босса поднимая: — Вас подвезти? — Не, я на метро. Так сказать, поближе к народу.  Но за рамки компетенций подчинённый иногда всё же выходит.  — Политик из вас был бы так себе.  — Ха, будь я политиком, я бы продвигал нормированный рабочий график и выходные в выходные.  — Разрешите мне пораньше уйти?.. — Увы, Иджичи, нынче в тренде рабский труд.  Тот поникает. Годжо смягчается.  — Да ладно, иди. И инвестору передай, чтобы перезвонил в понедельник. А вообще оставь номер Юте. Пусть он с ним разговаривает.  — Не слишком ли много вы возлагаете на Юту? — Ну… он их хотя бы выслушает.  Сам потому что вряд ли. С Масаёши Соном связываться не хочет.  Может, и зря.  На рабочем месте более не задерживается. Небольшой сквер возле офиса манит пройтись среди деревьев, на которые смотрел из окна, понаслаждаться погодой. Норму шагов в конце концов закрыть: давненько не выбирался из дома с целью просто пошататься по окрестностям. Но ноги сами ведут в сторону метро, кратчайшей дорогой, сразу до подземки. Слишком для прогулок людно.  На входе в метро прикладывает карту к турникету, спускается вниз, следуя по длинному коридору с полированным гранитом неспешно. Отражение плывёт по тёмным стёклам, из одних витрин кофеен в другие выныривает, натыкается на чужие отражения.  Годжо сворачивает к линии Гиндза. Останавливается на краю платформы, оглядываясь на табло. Пересекается взглядами с незнакомцами, но фокус на них не удерживает: соскальзывает с лиц. Даже если глаза в глаза — всё равно куда-то мимо.  Поезд приходит точно по расписанию, секунда в секунду. Двери открываются, и Годжо стремится встать с краю, чтобы никому не мешать и ему не мешал никто чтобы. Ехать-то всего ничего. Потом пересадка, и через двадцать минут — его станция.  Когда живёшь в центре — расстояния кажутся более чем преодолимы. А на метро так вообще — ещё быстрее, чем на автомобиле. Особенно если схему этого метро безупречно знать и из двух развилок на станции с первого раза выбирать правильную. У Годжо с этим некоторые проблемы, по подземке обычно перемещается по наитию: терпеть не может разбираться в указателях. Обычно за него это другие делают.  Благо, этот маршрут запомнил. Тяжеловато живётся с топографическим кретинизмом. Хоть сколь угодно охуенно мозговитым будь, а вот в токийском метро пойди разберись попробуй.  Может, и на станции пересадки народу мало оттого — коридор до платформы осилить дано лишь избранным.  Но это к лучшему. В вагоне дышать хоть есть чем. Годжо даже присесть решает, вытянуть ноги, приготавливаясь в оба смотреть на виды на открытых станциях. По небу как раз вот-вот розовые пятна начнут растекаться, оранжевое солнце, поджигающее облака, поджидать у горизонта. А пока только на себя смотрит.  Недолго.  Прямо напротив садятся, едва вагон успевает двинуться с места.  Ну здравствуй, Сугуру Гето. Давно не виделись, а? Нет. Не может это быть Сугуру Гето. Годжо следы его существования в своей жизни стёр. Память о нём сжёг в камере внутреннего сгорания. Настрого запретил себе ковыряться в пепле. Неужели не всё сжёг-затёр? Неужели пропустил что-то?  Тот пальцами тычется в свой телефон. На собственный приходит что-то. От него. В приложении, которое сотни раз удалить порывался, но так и не смог. Побоялся, что снова скачает — интерес пересилит, писал ли Гето. Совесть сожрёт, если да, а не отвечал. Спокойнее так было. Знать, что ему всё равно; что наутро он походу понял, какую, назвав Годжо адрес, совершил ошибку.  Что не достоин Годжо человеческого отношения — знать было безопаснее для себя самого. Чтобы ложными надеждами не тешиться.  gureto: Привет

sssggg: Привет

gureto: Расслабься gureto: Чего напряженный такой?)

sssggg: Не ожидал тебя ещё хоть когда-либо увидеть 

gureto: А я вот мечтал увидеть тебя ещё раз Годжо чувствует, как у него стискивает затылок. Ему очень хочется посмотреть на Гето, поискать правду в его глазах— может, она прячется в мешках под ними? — и в то же время очень не хочется на него смотреть. 

sssggg: Что мне делать с этой информацией? 

gureto: Просто принять к сведению 

sssggg: Принял

sssggg: Дальше что? 

gureto: Если бы ты так встречи со мной не выпрашивал, ничего бы этого не было

sssggg: Если бы ты как мудак себя не вёл, этого бы не было

gureto: Я никогда не был с тобой любезен  gureto: И никогда не обещал быть с тобой любезным

sssggg: Ну и нахуя ты тогда сейчас здесь? 

sssggg: Зачем тебе меня видеть?

gureto: Тоскливо без тебя Годжо сдаётся. Метает в Гето злость свою, обидой в него целится. Сугуру улыбку нацепить пытается, но она не хочет удерживаться. Тяжела оказывается для его губ.  Механический голос объявляет следующую станцию. Если сойти на ней…  А что будет, если сойти на ней?  Это поможет не поверить Гето, что ему действительно тоскливо без Годжо? Поможет не повестись на него снова? Поможет спастись от чувств, под обещанием забыть его барахтающихся? Поможет?  Конечно, нет. Годжо даже проверять пытаться не станет. 

sssggg: Тебе не кажется, что с этим раньше надо было что-то делать?

gureto: Может быть gureto: Если смотреть на ситуацию твоими глазами 

sssggg: Ну разумеется

gureto: Ты не пытался смотреть моими глазами?

sssggg: Пытался

sssggg: Какой я твоими глазами, мне не особо понравилось

gureto: Опять ты про себя  Мутные глаза долго ищут взгляда Годжо, когда находят, срываясь. Посмотри, мол, насколько мне тяжело, что ты не можешь меня понять, не хочешь.  Годжо так же, глазами, отвечает: «Ты тоже понять меня не хочешь». Но тушуется быстро. У Гето есть как минимум две причины его отталкивать. Созвучны с именами его дочерей.  И третья. Годжо — его первый мужчина. 

sssggg: Ты мне даже шанса проявиться не дал

sssggg: Всё решил за меня

sssggg: По-плохому я, видимо, тоже не понимаю 

sssggg: А по-хорошему, напоминаю, ты со мной даже не пытался

gureto: Пытался, Сатору  gureto: Пока тебе не понадобилось сближаться 

sssggg: Я влюбился в тебя 

sssggg: Насчёт тебя не знаю уже

sssggg: Не стану ничего утверждать 

sssggg: Меня просто не улыбала перспектива дрочить на тебя по переписке до конца жизни

sssggg: И мне казалось, что 

sssggg: Забей, мне просто показалось 

gureto: Что у нас может что-то получиться? За окном — то самое, чего так весь день ждал. Погребальная церемония солнца. А от Гето оторваться не может. От того, как он на переписке подвис в ожидании ответа. Заусенцы кусает. Годжо хочется сесть рядом, руки его взять в свои, чтобы себе не вредил.  Коснуться его хочется.  Зачем вот Гето сейчас это спрашивает? Надежду дать или точку наконец поставить? Что по тебе тоскуют — это не гарантия ведь, что с тобой хотят быть?

sssggg: Это уже неважно 

gureto: Нет?

sssggg: Нет

gureto: Я надеялся, ты начнёшь убеждать меня в обратном 

sssggg: Чего ради?

Видит, как тяжело ему, как закурить жаждет. Вперёд подаётся, локтями в колени упираясь, и смотрит утомлённо. Но Годжо во взгляде его что-то ещё различает, чему название дать опасается, чтобы не обмануться, не ошибиться. Мурашки по загривку бегут от этого взгляда, от того, что в Сугуру глядится, а тот — в него.  Это сложно, это странно — переписываться друг от друга на таком ничтожном расстоянии и ничего не говорить словами, горло задействовать только для того, чтобы сглотнуть или ком откашлять.  Интересно, как они выглядят со стороны?  gureto: Я случайно проболтался дочери про тебя Годжо брови вместе сдвигает. 

sssggg: Как можно о таком случайно проболтаться? 

gureto: Точно так же, как и влюбиться по переписке, блять  gureto: Моя станция, кстати  gureto: Рад был увидеться