«Раз – барышня»

«В тот грозный год

Покойный царь еще Россией

Со славой правил. На балкон,

Печален, смутен, вышел он

И молвил: «С божией стихией

Царям не совладеть». Он сел

И в думе скорбными очами

На злое бедствие глядел.

Стояли стогны озерами,

И в них широкими реками

Вливались улицы. Дворец

Казался островом печальным.

Царь молвил — из конца в конец,

По ближним улицам и дальным

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.»

«Медный всадник» А.С. Пушкин

Опрометчивая идея втихаря сбежать из донельзя надоевшего ей Михайловского изначально не показалась Александре Пушкиной такой уж сумасбродной. Вдали от верных друзей, светских мероприятий и городской суеты она постепенно зачахла из-за невыносимого одиночества, снедавшего её всё сильнее с каждым месяцем, проведённым в этом богом забытом селе. А достопочтенные батюшка и матушка лишь усугубляли её страдания, без конца напоминая сначала лично, а потом, когда они покинули её, в своих письмах юной поэтессе о замужестве, с которым ей надо бы поторопиться, если она не намеревается остаться старой девой. Родители без конца сетовали на чрезмерную независимость дочери, никак не желающей ущемлять себя брачными узами, ругали за стремление к самостоятельности, полагая, что на такой упрямице ни один приличный мужчина не захочет жениться. Но Александра Сергеевна оставалась непреклонной и всё продолжала противиться их воле, оставляя без внимания и пресекая любые ухаживания со стороны назойливых поклонников. Впрочем, с её-то несносным характером отпугивать от себя знатных кавалеров получалось просто превосходно – никому не нравилась умная, прямолинейная и надменная девушка, лишённая всякого стеснения. Пушкина умела произвести впечатление ветреной особы, которая не боялась выходить за рамки приличий и нарушать все установленные в обществе правила, нисколько не беспокоясь о сохранности своего авторитета. Но, к сожалению, отвадить от себя всех нелицеприятных мужчин своим дерзким эпатажем у Александры Сергеевны не выходило. Было крайне досадно, что, к примеру, генерала-адъютанта Бенкендорфа такими методами устранить не удавалось, больно уж он был хладнокровен к её вольностям. Александр Христофорович вовсе не страшился пушкинской «экцентричности», наоборот охотно вступал с ней в словесные баталии и, как это ни было бы оскорбительно, иногда одолевал Александру Сергеевну, усмиряя её бунтарский дух. Именно по его инициативе – будь он неладен за такое добросовестное отношение к своей работе – императрица Александра Павловна приказала выпроводить ни в чем неповинную Пушкину из Санкт-Петербурга для «отдыха от городских треволнений» в это чёртово Михайловское. Но укротить строптивую Александру Сергеевну, удержать её в этой глуши всё равно ни у кого не получилось: она решилась на побег и твёрдо вознамерилась вернуться в столичное общество. Несколько сундуков с тёплыми вещами, книгами и документами были подготовлены ею заранее, свою тайную поездку Александра Сергеевна планировала совершить в последних числах октября и усердно готовилась к этому дню. Никому о своём замысле она не сообщила: ни одного письма в Петербург от неё к закадычным друзьям отправлено не было. Ехать Пушкина собиралась одна, так ещё и под чужим именем, памятуя о проницательности Бенкендорфа, который однозначно понимал, что и на такую авантюру его опальная поэтесса может быть способна. Из-за этого фактора ей приходилось быть вдвойне осторожнее, поскольку опять угодить на растерзание к этому высокомерному генералу желание напрочь отсутствовало. Пушкина принимала его правила игры и очень скрупулезно продумывала свои действия, стараясь переиграть расчётливого противника и обвести его вокруг пальца. Ранним осенним утром, когда никто из уполномоченных лиц ещё не явился проверить её дом, Александра Сергеевна, негодуя на неизменную октябрьскую прохладу, одела лёгкое невзрачное пальто, натянула на свою голову цилиндр и, выйдя на крыльцо, встретилась с кучером, вежливо изпросив его помочь ей погрузить её скромный багаж в бричку. Удобно устроившись на сидении, Александра Сергеевна проверила в кармане деньги, маленькую записную книжку и карандаш, с которыми никогда не расставалась, заправила выпавший из причёски кудрявый локон, ободрительно улыбнулась сама себе, предчувствуя удивительное приключение, которое она для себя собственноручно организовала, и приказала трогать. Пушкина покидала однообразное Михайловское с противоестественной тревогой на душе: его постоянство и умиротворённость вносили в её жизнь хоть какую-то стабильность, на время отвлекали от мирских забот, тем самым направляя её силы на написание новых литературных работ. Одна поэма «Цыганы» чего только стоила: молодой дворянин влюбляется в непокорную цыганку и остаётся жить в таборе вместе с ней. Иногда – мечтать ведь не вредно – Александра Сергеевна позволяла себе представить разгневанное лицо Бенкендорфа, который несомненно посчитал бы сие произведение аморальным, крамольным и, быть может, даже непотребным. Ради такого зрелища она бы с превеликим удовольствием к нему заглянула – докучать этому чопорному генералу ей чертовски нравилось. К тому же за эту унизительную ссылку немного позлится ему бы явно не помешало. Путь до Петербурга не был осложнен никакими непредвиденными обстоятельствами, что слегка настораживало Александру Сергеевну, привыкшую попадать в различного рода неприятности. А её своевольный побег – та ещё эскапада – совершенно ведь не мог остаться безнаказанным и проигнорированным, отчего же тогда никто ещё не объявил её в розыск? Где, скажите ей на милость, пропадает этот вездесущий Бенкендорф? Неужто он забыл про свою главную головную боль? Какой, однако, её генерал рассеянный. Как так вообще вышло, что Пушкина без стыда и совести может прогуливаться по столичным улицам, зная, что арестовывать её некому, потому как до сих пор никому неведомо о пребывании поэтессы здесь, буквально под носом у властей. В первый день своего приезда в Петербург Александра Сергеевна, видимо, излишне осторожничала, не показываться никому на глаза и обходила стороной все многолюдные кварталы. О ней как будто все просто забыли и это пугало сильнее, чем очередное задержание или выговор, словно провинившемуся ребёнку, от достопочтенного Бенкендорфа. Раз такое дело, то и скрываться у неё смысла не осталось. Александра Сергеевна, как всегда руководствуясь пословицей «наглость – второе счастье», поселилась в своём же доме у Фонтанки, напрочь лишая себя всякой конспирации. В салонах, тем не менее, её редко можно было увидеть – нечего подначивать и так блакосклонную к ней власть очередным скандалом, который она бы развязала и котором трубили бы все газеты, подрывая её и без того незавидную репутацию. Честно говоря, Пушкиной было не до кутежей, в первую очередь ей бы необходимо поправить свои финансовые вопросы и только потом позволять себе вести разгульный образ жизни. Рассчитывать поэтессе было не на кого, слава богу, что вообще в люди выбилась и прославиться успела, иначе издательские дома так бы и продолжили вежливо отказывать ей, не воспринимая девушку как значительное лицо, умеющее складно писать. Планы у Александры Сергеевны были не столько грандиозные под стать её молодости, сколько насущные: издать несколько новых произведений, написанных в ссылке, тем самым заработав себе на пропитание, выпросить у императора разрешение порыскать в архивах и изучить исторические документы, да написать какой-нибудь серьёзный труд, посвящённый чему-нибудь незаурядному. Медленно, но верно юношеская беззаботность смеялась присущей взрослому человеку прагматичностью и Пушкина стала чаще предпочитать стабильность излишнему риску. И не надобно ей для этого было никакого надзирателя, она сама вполне себе справлялась, хоть и природных несдержанности и раскованности у неё было не отнять как ни крути. Почти месяц провела Александра Сергеевна в делах и заботах, погрузившись в рутину, отнимающую у неё всё свободное время. Острая потребность в общении была удовлетворена после первой же встречи с петербургскими друзьями, но после она, как ни странно, предпочла отдалиться от светской жизни и чуть ли не заперлась в своём доме. Чувство приближения чего-то неизбежного тяготило её, вводило в несвойственное ей уныние. Жуковский был одним из немногих, кто часто навещал её, исходя из своей воли, и именно от него поэтесса впервые услышала о том, что больно уж у его подопечной измученный вид да пессимистичное настроение. То ли от жизни в постоянном напряжении, то ли от утраты всякого вдохновения Пушкина действительно переменилась: озорная и легкомысленная девчонка пропала, уступив место мрачной девушке, всё чаще задумывающейся о маловажности своего существования. Восемнадцатого ноября в столице было неспокойно: дул сильный ветер, Нева бурлила и пенилась, а небо заволокло серыми тучами, знаменующими приближение чего-то неотвратимого. В ту ночь Александра Сергеевна никак не могла заснуть: ей вдруг снова захотелось бежать, бежать как можно дальше от Петербурга, давившего на неё своей громадой. Страх сковал её тело: она чувствовала, что что-то должно случиться, что злой рок настигнет её и беспощадно сломает, разобьёт в дребезги, превратит в ничто. Неизбежность грядущего пугала настолько, что бороться, идти наперекор уготовленной для неё участи она не могла. Пушкина никогда не признавала эпитет «хрупкая» по отношению к женщинам, но в ту ночь она казалась себе сделанной из стекла, которое легко может треснуть и рассыпаться от следующего удара судьбы. Она ведь не железная, не бронзовая, в конце концов даже не медная, чтобы бесстрашно противостоять грядущим испытаниям. Александра Сергеевна очень боялась, что будущее обрушится на неё и задушит, навсегда запечатлев гениальную поэтессу на страницах истории, но в одночасье забрав самое ценное, что у неё есть – её жизнь. Утром она, пересилившая себя и задремавшая на пару часов, вскочила с кровати из-за оглушительного грохота. Распахнув окно, Александра Сергеевна пришла в ужас: улица была затоплена, Нева вышла из берегов. Обомлев, девушка не смела двинуться с места, глядя на разрушаемые водной стихией дома и слыша крики людей, которых обуяла паника. Катастрофа, о которой подсказывало ей предчувствие, случилась, а смерть – так страшившая её – оказалась непозволительно близко. Прямо у неё на глазах тонули люди, не сумевшые совладать со стихией. Видя, что вода постепенно прибывает, Александра Сергеевна вздрогнула, очнулась от забытья и бросилась вглубь спальни. Она не понимала, что ей делать, как спастись, куда деваться. Наспех одевшись, девушка быстро прошлась по всем комнатам, убедившись – повсюду на улице клокотала вода. Отчаявшись, Пушкина вновь очутилась у распахнутого настежь окна, остервенело наблюдая за наводнением. Чёрт её дёрнул сбежать из Михайловского. Зачем, зачем она решила вернуться в Петербург? Сидела бы в своём селе и не рыпалась – жива бы хоть была. Александра Сергеевна дернулась, опустила голову – в комнате начал намокать паркет – и залезла от испуга на подоконник, прижавшись спиной к стене. Ей пришлось с ужасом наблюдать, как вода заполняет её собственную квартиру, отрезая все пути к отступлению. Она оказалась в безвыходном положении. С растрёпанными из-за промозглого ветра волосами девушка стояла, понимая, что находится на краю гибели. Все намеченные ею планы рухнули в одночасье, природа вновь напомнила насколько человек – разумное существо – слаб перед ней. «И жизнь ничто, как сон пустой, Насмешка неба над землей?» Строчка, будто вспышка, промелькнула в её сознании. Эмоциональный всплеск, произошедший с нею из-за кошмарного бедствия, вызвал активную работу мозга, да только за неимением разумных предложений для спасения собственной жизни он пустился в поэзию. А осознание ничтожности своей жизни, с которой она так легко может расстаться буквально в любую минуту, только усилило её душевные терзания. По щекам испуганной Александра Сергеевна потекли слёзы: она плакала от беспомощности. Вода бушевала, волнами набрасываясь на её дом и на неё саму – такую беззащитную и слабую в этот момент. Промокнув до нитки из-за нахлынувшей на неё шипящей волны, она продрогла от холода и, пошатнувшись, вцепилась в оконную раму. Броситься вниз и не более не мучиться – страшная мысль посетила её голову. Отчаянно замотав головой, силясь прогнать этот отчаянный вариант выхода из её положения, Александра Сергеевна покрепче схватилась трясущимися руками за раму. Ну уж нет! Так просто она жизнь свою не закончит! Сердце её быстро-быстро стучало, отдавая нестерпимой болью в груди. С каждой прожитой минутой призрачная надежда Александры Сергеевны на спасение угасала. Возникло ощущение, будто она осталась одна во всём мире и никому нет дела до её страданий. Прокричать изо всех сил просьбу, мольбу о помощи девушка физически не могла – ожидание собственной неминуемой гибели лишило её голоса. Мокрое платье, прилипшее к её коже и потяжелевшее в несколько раз, мало волновало Александру Сергеевну, окончательно впавшую в истерику. Разум больше ей не подчинялся. В голове лишь набатом звучало: «Сейчас я утону и умру» «Сейчас я утону и умру» «Сейчас я утону и умру» «Сейчас я утону и умру» «Сейчас я...» — Александра Сергеевна? — Удивлённый возглас, будто человек не признал её поначалу, прервал её мысли. — Александра Сергеевна! Александра Сергеевна, вы меня слышите? Неверяще повернув голову, уже предполагая, что этот голос лишь слуховая галлюцинация, девушка обнаружила возле своего дома лодку, в которой стоял крайне обеспокоенный генерал Бенкендорф, так настойчиво старавшийся до неё докричаться. От увиденного Александра Сергеевна чуть тут же не рухнула прямо в воду. Он здесь! Он рядом! Он пришёл её вызволить! Боже мой, она впервые так рада была видеть подле себя Бенкендорфа! Острая боль в груди в тот же миг прекратилась, аж задышалось легче. Пушкина во все глаза смотрела на него, чтобы дать понять, что тоже его видит. — Александр... Христофорович... — запинаясь, выговорила она, взглянув на него заплаканными глазами и с нервной улыбкой, медленно расцветающей на её лице. — Александра Сергеевна, — как можно мягче обратился к ней Бенкендорф. — вы сможете осторожно спуститься и подойти поближе? Я подхвачу вас! — Хорошо, я... — девушка оторвалась от стены и тут же покачнулась, но удержалась на ногах. — Александр Христофорович, если вы посмеете... Если вы только попробуйте меня не поймать... Угрозу она не договорила, так как направила все силы для того, чтобы сесть на скользкий подоконник и, схватившись руками за его край, в последний раз удостоверилась, что Бенкендорф стоит прямо перед ней, уверенно выставив руки, резко оттолкнулась и спрыгнула, ахнув от испуга, но через мгновение очутившись в его крепких объятиях. Уткнувшись лбом в его грудь, Александра Сергеевна, не переставая крепко сжимать его за руки, пыталась перевести дыхание и успокоится, дать самой себе понять, что всё закончилось и причём закончилось весьма благополучно. Ей богу, как в сказке: прекрасную принцессу освободил из высокой башни благородный рыцарь. Хотя не такой уж этот «рыцарь» и благородный, раз вздумал ставить принцессе палки в колёса. Но пока опустим это, ведь сейчас она была неимоверно ему благодарна. Он ведь вытащил раздражающую его барышню из беды, а значит толика добропорядочности в нём присутствует. — Александра Сергеевна... — разглядывая её, с искренним сочувствием произнёс Бенкендорф, учтиво подавая девушке свой платок. — Как вы? Сильно испугались? — Он не отстранялся, позволял ей прижиматься к нему, потому что знал, что ей нужно прийти в себя после пережитого. — Я... Теперь всё в порядке, Александр Христофорович, — ответила она, вытирая слёзы и шмыгая носом. — Уж думала, если честно, что кончена жизнь моя, но... Бенкендорф не дал ей договорить – он провёл тыльной стороной ладони по её щеке, заставляя Александру Сергеевну непроизвольно замолчать и удивлённо моргнуть. Подобного ласкового жеста она от него точно не ждала. Он так скрупулезно стал осматривать её, что в иной обстановке она бы давно возмутилась, начала бы пререкаться, но сейчас покорно стояла и позволяла ему разглядывать собственное лицо. — Спасибо... — прошептала Александра Сергеевна со всей признательностью, которую она к нему испытывала в настоящее время. — Спасибо вам большое за то, что спасли меня. Никогда бы до этого она не сказала бы ему такие слова, потому что всем сердцем его ненавидела. Но как бы ни был он ей противен до сего дня, теперь они стали неразрывно связаны общей трагедией, которая чуть не унесла её жизнь. А значит, поступиться принципами было простительно что для неё, что для него. Александр Христофорович оторвался от созерцания её раскрасневшегося вследствие рыданий лица и, будто желая поддразнить, надменно произнёс: — Считаете, что я бы оставил вас на произвол судьбы из-за личной неприязни? — Кто вас знает, — заговорчески ответила ему Пушкина. — В том, что сердца у вас нет, я никогда не сомневалась, насчёт же чести утверждать не ручаюсь. — Как некультурно, Александра Сергеевна, — укоризненно заметил Бенкендорф. — За борт напрашиваетесь? Вам же лучше. Её Величество явно не устроит вам тёплый приём после учинённого вами баловства. — Императрица желает меня видеть? — растерянно переспросила поэтесса. — Или вы, генерал, хотите меня запугать? — Слухи о том, что вы самовольно покинули Михайловское дошли и до Её Величества, которая после повелела разыскать вас и доставить лично к ней. И если бы не это наводнение, вы бы намного раньше оказались бы во дворце. — Александра Христофоровича явно радовала такая открыто выраженная немилость главы государства по отношению к поэтессе. — Как думаете, Александра Сергеевна, насколько далеко она отошлёт вас после всего вами сотворённого? — А вы не злорадствуйте раньше времени, Александр Христофорович, — язвительно посоветовала ему Пушкина. — Эдак не смогу я добиться расположения вашей благославенной императорской особы? Вам, мужчинам, женщина невдомёк, как бы мы ни пытались, раскусить вы нас не можете. Что же насчёт женщин – тут дело иное. Женщина способна и в мужчине, и другой женщине разобраться. Так что поверьте, с Александрой Павловной общий язык я найти сумею, и разговор наш будет весьма коротким. — На вашем месте я бы так не задавался. Вашими речами да стишками вряд-ли удастся задобрить Её Величество, — неприкрыто изводил её своим пренебрежением Бенкендорф. — А юношеский запал и девичья сердечность, которые в вас совершенно не сочетаются, лишь повредят вам в достижении вашей цели. — Завидуете моей молодости, Александр Христофорович? Не переживайте, вы ещё не совсем дряхлый старик, просто на моём фоне выглядите не так респектабельно, как вам хотелось бы, — съязвила Александра Сергеевна и вздёрнула подбородок. — Я-то, в отличие от вас, спокойно могу беспутствовать, заниматься всякими непотребствами, неприличными старшему поколению. Я женщина свободная, а вы, генерал, закоренелый консерватор и редкостный... Апчхи! Тирада Пушкиной была прервана чихом, из-за которого она в очередной раз покачнулась и снова чуть не угодила в объятия Бенкендорфу, и имела скорее комичный эффект, нежели издевательский. Из-за мокрого насквозь платья, нещадно леденящего кожу, она совершенно окоченела и, скорее всего, уже простудилась. Неловко вытирая нос, Александра Сергеевна со смущённым видом исподтишка глядела на своего личного надзирателя, который, впрочем, не применул преподнести ей какой-то кусок шерстяной ткани, похожий на одеяло и укутать её в него, будто дитя несмышлёное. Но ехидная полуулыбочка всё равно проступила на его губах, заставив девушку разозлиться пуще прежнего. — Девчонка вы ещё совсем... — проговорил Александр Христофорович с несвойственной ему мягкостью. — Донельзя упрямая и взбалмошная девчонка. — Да как... Да вы... — Пушкина никак не могла собраться с мыслями. — Я попрошу! — прикрикнула она на него. — Какая я вам девчонка?! — Полноте, что вы так переполошились, Александра Сергеевна? — саркастично осведомился Бенкендорф. — Не вы ли сами уверяли меня в вашей цветущей молодости? — Вы нарываетесь! Как вы посмели назвать меня «взбалмошной девчонкой»?! Я кажусь вам настолько ничтожной, что даже уважать меня вы не желаете? — воскликнула оскорблённая поэтесса, сжав руки в кулаки. — Болван вы несчастный! Сердца у вас и вправду нет! — Александра Сергеевна, ну отчего же вы так близко всё к себе воспринимаете? — Александр Христофорович непринуждённо коснулся её плеч, что странным образом тотчас успокоило взбунтовавшуюся девушку. — Потому что вы отказываетесь со мной не считаться, — обиженно объяснила Пушкина. — Уверяю вас, это не так. Как бы то ни было, вы представляете вполне реальную угрозу действующей власти. — Излишняя официальность вызвала у Александры непроизвольную улыбку. — так что считаться с вами определённо стоит. Я действительно не хотел задеть вас, и потому прошу вас, Александра Сергеевна, простить меня. Надеюсь, упираться вы не станете? — Не стану... — не задумываясь, пообещала ему поэтесса. — Если я сейчас в обморок здесь свалюсь, вы же меня поймаете? — А зачем вы тут собрались в обморок падать? — слегка опешил Бенкендорф. — За один день вы умудрились не только спасти меня, но и впервые извиниться передо мной. Я, признаться, вас не узнаю, Александр Христофорович, — притворно удивилась Пушкина. — А если вы вновь что-нибудь такое вытворите, обморока мне точно не миновать. — Постараюсь не тревожить вас понапрасну и вернуться к своему облику бескопромиссного блюстителя закона, — обязался Александр Христофорович, отпуская её. — Тем не менее, знайте: я всегда готов вас поймать. (Она понадеялась, что он имеет в виду не политический сыск, а прямое его действие при её плохом самочувствии) Бессознательно кивнув, Александра Сергеевна более ничего ему не сказала и безропотно стала ожидать аудиенции с императрицей, после которой она, видимо, угодит в серьёзную опалу. Её Величество крайне недолюбливала поэтессу и, пожалуй только в силу почтенного возраста, не так взыскательно относилась к ней и к её либерализму. Когда-то и сама императрица придерживалась этих воззрений, но большинство приближённых к ней не поддерживали свободолюбивых рвений своей государыни. Отечественная война, которую Пушкина застала будучи едва ли подростком, окончательно поставила точку в желании императрицы проводить реформы. Вопреки всеобщему триумфу, вызванному ошеломительной победой над французским полководцем, она как будто наоборот только больше замкнулась в себе и отстранилась от власти. Женщина-загадка, северный сфинкс, истинная византийка. Казалось, Александра Павловна никогда не была настоящей. Одиночество всю жизнь преследовало её – замуж императрица так и не вышла, фаворитов подобно бабушке не имела, жизнь свою она посвятила стране, которой правила. Такая жертвенность не была своейственна другим российским правителям. Александра Павловна стала настоящим нонсенсом, быть может поэтому народ так сильно её любил. Стабильность, существовавшая при ней, несомненно радовала и простой люд, и солдат, и дворянскую знать. И кто бы мог подумать, что женщина, которая ни при каких обстоятельствах не должна была занять трон, стала вопреки всему одним из лучших монархов Российской империи. С раннего детства Александра Сергеевна превозносила эту несгибаемую женщину. Но по мере взросления ей пришлось принять, что её пример для подражания – не божество, а такой же человек, как и она сама. Императрица тоже совершала ошибки и винить её в том, что она не соотвествовала выдуманным идеалам, явно не стоило. Но для Пушкиной до сей поры она оставалась недостижимой мечтой, словно её вовсе и не существовало. Поэтесса никак не могла поверить, что так скоро сможет воочию увидеть Её Величество и напрямую говорить с ней. Какой предстанет перед ней непревзойдённая Александра Павловна? Размышления будоражили Пушкину и лишь усиливали её нетерпение перед предстоящей встречей. Пусть она и познакомится с императрицей в качестве смутьянки и нарушительницы порядка, упустить эту подвернувшуюся возможность увидеть собственными глазами главу государства было бы просто абсурдно. Но размышлениями об сущности Александры Павловны поэтесса старалась отвлечься от происходящего вокруг неё, которое, увы, не закончилось в тот миг, когда она была спасена. Осознавать, что Нева пока что не утихомирилась и что многие люди до сих пор борются за жизнь, было нестерпимо больно. У неё на глазах будто разрушился мир, случился Великий потоп, унесший с собою несчётное количество жизней. Петербург всегда казался несокрушимым городом, возведённым Петром Первым на многие века. Но и он не устоял перед природной силой, превосходящей всё на свете. Никогда не знаешь, в какой день, час, минуту она снова взбунтуется и попробует стереть с лица земли человеческий род. Александра Сергеевна чуть не стала жертвой этого гнева, пришедшего вместе с безудержной водной стихией. Внезапность смерти до того изумила девушку, словно до этого она думала, что жизнь – вечна и никто не может отобрать её в любую секунду. Более всего ужасала цикличность этих природных катаклизмов. Потому что наводнение в Петербурге уже было в прошлом веке, в 1777 году, как раз в момент рождения правящей ныне императрицы. И вот в дни царствования Александры Павловны её опять застигнет та же беда. Наверняка, многие уже нашли этому выгодное объяснение – Бог шлёт им расплату за допуск к власти не только женщины, но и по слухам убийцы своего собственного отца. Конечно, в подобный бред Александра Сергеевна отродясь не поверит. По словам Александра Христофоровича Её Величество осталась в столице и отдаёт распоряжения, оказывая помощь пострадавшим. Выяснилось, что именно ей Пушкина обязана своим спасением – генерал лично испросил у императрицы разрешение и вместе с военным губернатором принялся вызволять людей из-под воды или обломков домов. О том, что он буквально, выражаясь простыми словами, сиганул с балкона прямо на глазах у Александры Павловны, Бенкендорф решил осмотрительно умолчать, поскольку не сомневался – Пушкина однозначно засмеёт его за этот необдуманный жест. Зимний дворец, в котором проживала императрица, от наводнения, к счастью, не пострадал. Выкарабкавшись из лодки, Александра Сергеевна в сопровождении своего занудного генерала, который, как ни странно, даже за руку её на всякий случай не держал, видно понимал, что деваться от него ей всё равно некуда, проследовала по длинным и просторным коридорам императорской обители. Отправив по пути лакея сообщить Её Величеству о прибытии мятежной поэтессы, Бенкендорф тут же распорядился выделить Пушкиной комнату и подготовить для неё подходящее платье. Нет, право, он всё-таки напрашивается на её обморок – это же надо быть таким галантным! Вздумал, видите ли, предоставить ей человеческие условия, а не по старинке отдать без предисловий и в чём есть на растерзание монарху и дело с концом. Прямо джентельменом заделался, хитрый жук. Проводить девушку до одной из гостевых комнат Александр Христофорович не преминул и вместе с ней стал ожидать разрешения императрицы на аудиенцию. Тот факт, что в трудную минуту императрица осталась подле своего народа, а не свинтила куда подальше, несказанно радовал Пушкину. Как ни крути, Александра Павловна – человек выдающийся, проявление искреннее сострадание – редкость для высочайших особ. А ещё Александра Сергеевна признавала, что наказание за её писательскую деятельность могло бы быть вынесено и похуже, а так, считай, Её Величество дала ей поблажку, хотя она подозревала, что государыня не настолько глупа, чтобы надеяться, будто ссылка в Михайловское заставит её пересмотреть свои взгляды на жизнь. Через несколько минут в комнату поспешно вошла служанка, которая услужливо принесла для поэтессы неброское, зато выглядевшее гораздо лучше её помятого и мокрого наряда платье. Вежливо уточнив, что она поможет Александре Сергеевне его надеть, служанка, быстро метнув взгляд на Бенкендорфа, осведомилась, нужно ли госпоже Пушкиной подправить и развалившуюся причёску. А с ней, честно говоря, всё было ещё хуже, чем с промокшим насквозь платьем. Александра Сергеевна тратить лишний раз время на укладку желания не изъявила, поэтому просто она распустила свои волосы и заколола их сзади, решив, что этим никак не обидит государыню. Перед тем, как переодеться в сухую одежду и избавиться от неприятного ощущения прилипшего к коже платья, Пушкина ехидно взглянула на Бенкендорфа, всё ещё стоящего около неё и словно не сообразившего, чего от него в данный момент требуется, и нарочито небрежно произнесла: — Александр Христофорович, неужели вы хотите полюбоваться на мои чудные щиколотки? Не зря ведь говорят, что женские ноги сводят мужчин с ума. — Что за непристойности вы говорите, Александра Сергеевна? — упрекнул её Бенкендорф.— Больно нужны мне ваши щиколотки. — Да что вы, не стесняйтесь, я всё понимаю. — Пушкина нарочито медленно стала поднимать подол платья, обнажая голени своих ног. — Я с превеликим удовольствием окажу вам эту услугу. Ну, как вы находите мои умопомрачительные ноги? Александр Христофорович резко повернулся к ней, увидел, какое непотребство она творит, лишь бы позлить его, быстро отвёл взгляд и, не придумав достойного ответа, торопливо вышел из комнаты, проклиная бесстыдницу Пушкину на чём только свет стоит. — И вот как их по-другому выпроваживать? — спросила Александра Сергеевна у служанки. — Прошу, развяжи мне шнуровку, я более не в силах мучаться в этом прилипшем безобразии. — Позвольте заметить, — осторожно проговорила та, пока помогала ей переодеться. — ваши ноги и вправду сразили его наповал. — Ты так считаешь? — усмехнулась Александра Сергеевна. — С другой стороны, так стремительно скрыться он мог исключительно из-за страха поддаться моему очарованию, не так ли? В который раз она была абсолютно права. Всё-таки красота – страшная сила. А красота женских ног – в особенности.