«Два – барышня»

«В нём чувства. Пылкий наш герой

Воображает очень живо

Хозяйки взор

Довольно круглый, полный стан,

Приятный голос, прямо женский,

Лица румянец деревенский

Здоровье краше всех румян.

Он помнит кончик ножки нежной,

Он помнит: точно, точно так,

Она ему рукой небрежной

Пожала руку; он дурак,

Он должен бы остаться с нею,

Ловить минутную затею

Но время не ушло: теперь

Отворена, конечно, дверь»

«Граф Нулин» А.С. Пушкин

Известие об обнаружении госпожи Пушкиной и доставлении её во дворец в целости и сохранности было передано императрице незамедлительно. Урегулировав ситуацию с наводнением, Александра Павловна весьма обрадовалась тому, что поэтесса не пострадала из-за своей беспечности и неповиновения. Она любезно согласилась принять поэтессу сразу же, как только та будет готова к беседе с ней. Её Величество не планировала долго допрашивать Александру Сергеевну и обвинять её в непослушании – отчёты Бенкендорфа, следившего за Пушкиной, свидетельствовали, что перевоспитать эту буйную особу крайне сложно, если не невозможно вовсе. Что ж, судя по тому, что Михайловское так скоро ей надоело, на этот раз стоило выбрать для неё другое место и отправить её туда на принудительный отдых. Тем более, после такого потрясения Александра Сергеевна вряд ли воспротивиться императорской воле. Александра Павловна не сомневалась – её влияние окажет на поэтессу воздействие и, дай бог, усмирит её на некоторое время. Императрица назначила ей встречу в Георгиевском зале. Через час перед слуги распахнули ведущие в него двери и перед государыней предстал голос молодого поколения – своенравная Александра Сергеевна, облачённая в незамысловатое платье, в сопровождении отчего-то рассерженного Бенкендорфа, видно доведённого до этого состояния стараниями Пушкиной. Что же ей всё неймётся? Александра Павловна и вправду сочувствовала Александру Христофоровичу, которому приходилось практически постоянно терпеть эту непоседливую проказницу. — Ваше Величество, — Бенкендорф поклонился, а Пушкина сделала слегка неуклюжий реверанс. — Я исполнил ваше приказание и привёл к вам Александру Сергеевну Пушкину, которая самым наглым образом сбежала из своей ссылки. Изволите распорядится дальнейшей её судьбой? — Я обязательно уведомлю вас о своём «приговоре» по отношению к ней, Александр Христофорович, — заверила его императрица, наблюдая за съежившейся Пушкиной. — Будьте так добры – оставьте нас. Я переговорю с Александрой Сергеевной с глазу на глаз. Генерал ещё раз поклонился и вышел из зала. Пусть хоть немного отдохнет, а то, небось, эта поэтесса уже все нервы ему вымотала. Смерив её оценивающим взглядом, Александра Павловна подошла к оторопевшей девушке и располагающе улыбнулась. Александра Сергеевна с плохо скрываемым любопытством разглядывала её, не решаясь сказать что-нибудь лестное ради малейшей благосклонности государыни. Она нисколько не боялась Её Величества, которая, похоже, гневаться на неё вовсе не собиралась. Видимо, договориться с ней будет проще, чем с этим пресловутым Бенкендорфом и его надежды на сокрушительное падение Пушкиной, увы, не сбудутся. И будет ему поделом! Нечего над ней глумиться! — Вы могли бы быть со мной предельно откровенны, Александра Сергеевна? — нарушила молчание императрица, стараясь говорить непринуждённо. — Ваше Величество, поверьте – лгать вам я бы не посмела, — смело ответила ей Пушкина. — Мои дальнейшие слова, быть может, вас рассердят, но намеренно я бы никогда не захотела раздосадовать вас. — Вы очень складно говорите, Александра Сергеевна, — улыбнувшись, сказала Александра Павловна. — Стихи у вас также ловко пишутся? — Сочинительство – это не только моё призвание, но и моя работа. И там всё не так гладко, поскольку... — Пушкина запнулась из-за волнения, но после продолжила: — Поскольку требования заказчиков иногда не совпадают с моими суждениями. — Вам, я так полагаю, мешает и мой цензурный устав? — ехидно спросила императрица. — В основном, Ваше Величество, мне мешает один надоедливый генерал, который очень часто сбивает меня с мысли своим проповедями о моей безнравственности, — возмущённо призналась Александра Сергеевна. — Вы ему, как я вижу, досаждаете не меньше, — вспоминая о несколько уязвлённом чем-то подчинённом, заметила Александра Павловна. — Но разве вы не стали к нему более снисходительны, после того, как он спас вас? — Я очень ему признательна, но если Александр Христофорович продолжит следить за мной и учить уму-разуму, я стану этого терпеть и вновь стану с ним препираться, — раздражённо пробурчала поэтесса, скрестив руки на груди. — Упрямства вам не занимать. — А я бы не была такой упёртой, если бы ваш Бенкендорф хоть раз выслушал меня и принял бы мою точку зрения, не стремясь меня перекроить, — проворчала Александра Сергеевна. — Он не видит в вас достойного противника, не так ли? — рассеянно предположила Александра Павловна, будто подобное отношение окружающих к себе ей было знакомо. — А ваше стремление изменить политический уклад он воспринимает как женское легкомыслие? — Да Александр Христофорович в принципе меня ни во что не ставит! — вспылив, воскликнула Пушкина. — Видно, для него я – малолетняя дурочка без царя в голове, которая лезет не в своё дело. Ну конечно, я же должна быть примерной и кроткой, мечтать о замужестве и рождении детей. Ещё чего! То, что я родилась женщиной, совсем не значит, что я априори не могу быть талантливой поэтессой и иметь определённую политическую позицию. — А зачем вам искать именно его одобрения? — осведомилась императрица. — Не разумнее ли угождать мне? — Вы, Ваше Величество, уже относитесь ко мне без предвзятости. Моя ссылка – тому доказательство. А он до сих пор не видит во мне серьёзной угрозы. Я для него что-то сродни развлечению – изловить, попререкаться да лекцию морализаторскую прочитать, — удручённо заключила Александра Сергеевна. — И ничего не поделаешь с этим настырным шаромыжником. — И за эту консервативность вы его ненавидите? — Просто терпеть не могу. Он выводит меня из себя своей ограниченностью. И мне не добиться его расположения, какие бы усилия я для этого не прикладывала, — опечаленно подытожила Пушкина. — Разве он не видит, что делает мне больно своим отношением? Неужели ему так трудно понять, что я тоже человек и я имею право требовать к себе уважения?! Взволнованная её речью императрица растерянно посмотрела на девушку, а потом коснулась пальцами её щёк, вглядываясь в порозовевшее от смущения и смятения лицо, и печально улыбнулась, поджимая губы. Александра Сергеевна замерла и не смела отвести взгляд. Она и представить себе не могла, что ту же боль из-за несправедливости по отношению к женскому полу могла испытывать и Александра Павловна, так сочувствующе смотревшая на неё сейчас. Её зелёные глаза светились восхищением, состраданием и невысказанной тоской. Её Величество первая отвела от неё взгляд и отвернулась от Пушкиной, снедаемая горем. Она сорвалась, позволила увидеть ей свои настоящие чувства. — Вы очень похожи на меня в молодости, Александра Сергеевна, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Я тоже сталкивалась с предубеждением, будто женщина не может должным образом управлять страной. Всё своё правление я пыталась доказать обратное, добиться того, чтобы он... Чтобы они все признали меня. Как вы можете видеть, моя цель была достигнута: я любима народом, одобрена высшим светом, возвеличена Европой, но... — Но, несмотря на всё это, вы... несчастны, — закончила за неё Александра Сергеевна, ужаснувшись от осознания сказанного. — Я всю свою жизнь посвятила служению государству, — повернувшись, устало произнесла Александра Павловна, приложив руку к груди. — Я со всей ответственностью исполняю свой долг, будучи императрицей. Разве я не заслужила покой, Александра Сергеевна? — Вы заслуживате гораздо большего, чем покой, Ваше Величество, — уверенно заявила Пушкина. — Вы заслуживате счастья. Она осторожно взяла императрицу за руки и крепко их сжала, выражая свою поддержку, в которой сейчас неимоверно нуждалась Александра Павловна. Едва ли хоть кому-то были небезразличны её чувства. Правительница страны не имеет права на сантименты, ей необходимо заглушить в себе все эмоции. Александре Сергеевне было искренне жаль эту женщину, обречённую на такую жестокую участь. Она бы хотела помочь, спасти и освободить её от бремени, но никто не был не в силах этого сделать, кроме самой императрицы. Впрочем, поэтесса могла бы ей в этом поспособствовать и подтолкнуть её к избавлению от оков, именуемых властью. Александра Павловна не отличалась заносчивостью и высокомерием, Александре Сергеевне казалось, что она говорит с ней на равных и испытывает трудности, близкие ей самой. Сходство между ними прослеживалось в мелочах: обе стеснены устаревшими скрепами о роли женщины, обе противостоят рамкам, в которые их загоняет общество, и обе стремятся к справедливости. Выручить её из беды Александра Сергеевна желала всем своим сердцем. И меры у неё были радикальные. — А вы... Вы не думали о том, чтобы... — Она никак не могла договорить, считая свои слова непомерной дерзостью. — О чём, Александра Сергеевна? — Александра Павловна взглянула на неё с любопытством. — Не волнуйтесь, говорите, я вас задерживать, как любит делать наш общий знакомый, не собираюсь. — Вы не думали о том, чтобы оставить престол, Ваше Величество? — боязливо протараторила Александра Сергеевна. — Что? — Императрица отшатнулась от неё и оцепенела. — Это безумие. И это категорически невозможно. Как я могу оставить, бросить свою страну? — Вы можете передать бразды правления одному из великих князей, — упорно убеждала ее Пушкина. — Ваше Величество, вы можете прекратить свои страдания и сбросить гнёт, если сделаете это. — Но мой долг... — возразила Александра Павловна. — Вы уже выполнили его, — перебила её Александра Сергеевна. — Вы отказались от всего, что вам дорого в угоду нашего государства. И именно вы спасли его в 1812 году. Поэтому, Ваше Величество, у вас есть право на личное счастье. — К сожалению, есть ещё одно обстоятельство, мешающее мне, которое я от вас скрыла, — безнадёжно добавила императрица. — Неужто это какая-то страшная тайна? — удивилась Пушкина и тут же заговорчески прошептала: — Я не выдам вас, Ваше Величество, вы можете полностью мне доверять. — Я... В общем, я очень давно люблю одного человека, — неловко начала Александра Павловна – её редко можно было застать смущённой. — И он любит меня в ответ. Но есть один нюанс, препятствующий нашим отношениям... — Да бросьте, Ваше Величество, что может препятсвовать истинной любви? — Александра Сергеевна заметно повеселела – никакого жуткого секрета у государыни не оказалось. — Нет такого романтического случая, для которого я бы не нашла решения. — Дело в том, Александра Сергеевна, — нервно улыбаясь, проговорила императрица, — что мой возлюбленный – император Франции. Бывший. Которого я свергла собственными руками. Наполеон Бонапарт. Поэтесса в миг растеряла былой энтузиазм и недоумевающе уставилась на неё. Проблемы такого масштаба она точно не ожидала, поэтому ошеломленно глядела на императрицу, не зная, как ответить на такое заявление. Вот, значит, отчего Её Величество замуж так и не вышла – обворожил её эта «гроза Европы». Мало того – он сам потерял от неё голову. А потом и корону не без её помощи. Сколько лет эти два заклятых врага любили друг друга, но продолжали воевать? Как вообще между ними завязались эти отношения? Или Тильзит и Эрфурт действительно как-то повлияли на их симпатию друг к другу? И, черт возьми, каким образом можно влюбиться в этого французского полководца с манией величия? Нет, один плюс у него, конечно же, был – в 1809 году он оформил развод. Но остальные-то его пригрешения никуда не делись! И Отечественную войну никто не отменял! И заграничные походы! Господи, Александра Павловна Париж взяла, а любить этого самодура и анархиста после этого не перестала, ну как так может быть? Безусловно, Наполеон – фигура выдающаяся, но возможно ли влюбиться в него самого, а не в его героический образ? И в который раз мужчины заставляют женщин нервничать и беспокоиться, потому что им вдруг взбрело в голову совершить какой-нибудь рискованный поступок. Впрочем, они никогда не отличались особой чуткостью и состраданием к особам, которым небезразличны. — Ладно, вы опустили меня с небес на землю, в такой ситуации помочь вам будет немного... проблематично, — сконфуженно выговорила обескураженная Александра Сергеевна. — Но, видите ли, с вашим Наполеоном выходит одна неурядица: смею заметить, что он умер в 1821 году в ссылке, в которую вы, считай, его отправили. — Он не умер. И с ума, Александра Сергеевна, я не сошла, — сразу же прибавила Александра Павловна, заметив, что поэтесса недоверчиво взглянула на неё. — Ему удалось сбежать, и, слава богу, в этот раз я сумела уговорить его не пытаться вернуть себе трон и не возвращаться во Францию. Несколько лет он скитался по Европе, а нынче пребывает в России. По его заверениям, хочет быть поближе ко мне. — И он ни разу не предлагал вам сбежать с ним восвояси? — изумлённо спросила поэтесса. — Наполеон редко мне пишет из-за своего нестабильного положения, поэтому большая часть его писем состоит из переживаний за меня и многочисленных эпитетов в мою сторону. Союзников у него нет, так что моё «похищение» он бы при всём своём желании организовать не смог. — В таком случае, вы можете рассчитывать на меня, — решительно сказала Александра Сергеевна. — Я помогу вам и вашему ухажеру устроить личную жизнь. — Александра Сергеевна, вы уверены, что справитесь с такой задачей? — с сомнением уточнила императрица. — Если вы не будете против, я бы, в целях повышения успеха нашего предприятия, подключила к нашему коварному сговору ещё одного человека. Он-то уж точно знает, как составить грамотный план для вашего побега. — Пушкина заговорчески улыбнулась и подмигнула ей. — Хватит ему всё время тереться около меня, пускай хоть сменит род деятельности да поработает на благо своей государыни. — Вздумали в очередной раз помучить его, Александра Сергеевна? — Совсем чуть-чуть, Ваше Величество. Так сказать, для профилактики.

***

— Ну пожалуйста, Александр Христофорович! — канючила поэтесса, стоя перед генералом, который, очевидно, не предполагал, что когда-нибудь она пристанет к нему с просьбой. — Выслушаете меня сначала, а потом уж посылайте ко всем чертям. Бенкендорф искоса взглянул на неё, не понимая, заявилась ли она к нему, чтобы опять над ним поиздеваться или ей взаправду крайне нужна его помощь. По крайней мере, вид у Пушкиной был просто ангельский – невиданное доселе зрелище. — Так уж и быть, рассказывайте, Александра Сергеевна, — смирился он, зная, что эта настырная девица просто так от него не отстанет. — что у вас давеча опять стряслось? — Между прочим, у меня для вас дело государственной важности, — подчеркнула Пушкина, моментально потеряв свой невинный облик. — Понимаете, мы с Её Величеством запланировали некоторую... авантюру. — И на что же вы её подначили? — не ожидая ничего хорошего, поинтересовался Бенкендорф. — Александра Павловна согласна снять с себя царские полномочия, чтобы быть вместе со своим возлюбленным, — как на духу выдала поэтесса. Александр Христофорович в изумлении перевёл на неё взгляд, нисколько не веря в её слова. Что за чушь она вообще несёт? — Что вы сказали? — настороженно, оставляя паузу между каждым словом, отчеканил он, подходя к ней. — Александра Сергеевна, вы умом случайно не тронулись? — Я говорю абсолютно серьёзно, — настаивала Пушкина. — Я пришла к вам для того, чтобы вы помогли мне снять с Её Величества обязанности императрицы. — Александра Павловна никогда на это не пойдёт, — возмутился Александр Христофорович, твёрдо уверенный в своей правоте. — Она знает, что служит России по собственной воле, а потому не может без должной причины оставить государство без правителя. — Но Её Величество мучается от любви! — запротестовала Александра Сергеевна. — Это ли не веский повод для отречения? — Не поделитесь, Александра Сергеевна, кого в же она так страстно влюблёна? — с усмешкой произнёс Бенкендорф. — В Наполеона Бонапарта... — подавленно ответила поэтесса, опустив взгляд. — Её Величество любит Наполеона?! — в гневе прокричал Александр Христофорович. — Согласна, типаж мужчин у неё странный! — не стал спорить с ним Пушкина. — Но осуждать её за это мы не вправе! — Александра Сергеевна, вы не бредите? — уточнил Бенкендорф. — Как Александра Павловна может любить человека, объявившего ей войну? Только не говорите, что и этот корсиканский диктатор... — Да, Александр Христофорович, он тоже очаровался ею, — подтвердила поэтесса. — И вот это к нему Её Величество хочет сбежать? — не мог поверить Бенкендорф. — Представьте себе. — Этому не бывать, Александра Сергеевна, — грубо объявил Александр Христофорович. — Я не позволю Александре Павловне совершить эту непоправимую ошибку. — Нет! Нет, прошу вас! — Александра Сергеевна схватила его за рукав мундира. — Не губите её надежду, Александр Христофорович! Отбросив её руку, Бенкендорф, нахмурившись, быстро вышел из кабинета. Поэтесса резво выскочила вслед за ним и всю дорогу до императорского кабинета пыталась его остановить, уговаривая не лишать императрицу долгожданного счастья. Александра Павловна дружески встретила их, но не успел Александр Христофорович и произнести и слова, как Пушкина самым наглым образом заставила его молчать, закрыв ему рот руками. — Ваше Величество, не слушайте его! — упрашивала она, пронзительно смотря на генерала. — Александр Христофорович простое не осознаёт всей значительности... — Александра Сергеевна, прекратите меня удерживать! — Бенкендорф отвёл её руки от своего лица и грозно на неё посмотрел. — Ваше Величество, разве вы действительно готовы пойти на этот необдуманный шаг и лишиться своего титула? — А вы считаете, что я не должна этого сделать? — спокойно спросила его Александра Павловна. — Между долгом и любовью следует всегда выбирать первое, Ваше Величество. — Выходит, вы никогда по-настоящему не любили, Александр Христофорович, раз так говорите, — насмешливо сказала императрица. — Я хочу только уберечь вас от разочарования, — упирался Бенкендорф. — Ваша любовь с Наполеоном обречена. Отпустите эти чувства, которые приносят вам одни страдания, и не принимайте впредь таких поспешных решений. Ваш побег обернётся немыслимым скандалом, останется клеймом на вашей репутации. Александра Павловна ничего ему не ответила, удостоив лишь сожалеющим взглядом. Зато вспыльчивая Александра Сергеевна, повернувшись к нему, укоризненно выпалила: — За что вы так с ней жестоки?! — Вы, Александра Сергеевна, барышня идеалистическая, поэтому... — Почему вы принуждаете Её Величество прожить несчастную жизнь?! — вскричала Пушкина, едва сдерживая слёзы. — Вы безжалостно вынесли ей приговор, не заботясь о её чувствах! Как вы могли?! Как вы могли так безучастно отнестись к её участи? Видно, я не ошиблась: сердца у вас и вправду нет и никогда не было! Не выдержав, Александра Сергеевна заплакала от бессилия, но продолжала разгневанно смотреть на Бенкендорфа. — Вы бесчувственный человек, Александр Христофорович, — сквозь слёзы констатировала она. — Именно за это я вас и ненавижу. После этого сломленная поэтесса вышла из комнаты.

***

«Здравствуй, дорогая моя Алекс! Твоё последнее письмо мне пришлось перечитать несколько раз, чтобы поверить, что ты, ангел мой, наконец решилась быть рядом подле меня и разделить все мои радости и невзгоды. Да, Алекс, перво-наперво нам надобно бы с тобой обвенчаться, а то неловко как-то получается – больше десяти лет вместе, а брак так и не заключили. Я с большим нетерпением жду от тебя подробностей твоего плана, потому как ради встречи с тобой, душа моя, я готов пойти на всё, потому что без тебя жить на этом свете мне незачем. Обо мне не переживай понапрасну, после стольких лет никому нет дела до отжившего свой век императора. Конечно, мои действия на этом посту ты не всегда одобряла, но если бы я не достиг этого звания и стал бы управлять целой страной, то никогда бы не встретился с тобой. Поверь, для меня это было бы большим упущением – не увидеть твоё грандиозное поражение под Аустерлицем. Я уже вижу, как ты закатываешь глаза, но прошу тебя, Алекс, дай хоть мне на старости лет вспомнить свой триумф, потому что далее мне придётся мириться с твоим дипломатическим талантом и уступить тебе часть моих побед. Я бесконечно благодарен судьбе за то, что однажды ты появилась в моей жизни, Алекс. И я безмерно рад, что очень скоро увижу тебя. Неимоверно по тебе соскучился. Даже по твоим (добродушным) насмешкам над моим ростом и издевательским «Полем». Но эта привелегия без последствий шутить надо мной ненадолго, так что больно не радуйся! В открытом бою ты меня так и не победила, поэтому в крайнем случае тебе, драгоценная ты моя, придётся капитулировать. Но как будто ты когда-то сдавалась без сопротивления. Посмотрим, Алекс, сколько же ты продержишься на этот раз. Можешь сколько угодно отнекиваться, но я уверен, что именно в Тильзите ты без памяти в меня влюбилась. Не кори себя за оставление России без твоего присмотра. Твои суждения о Николае, которыми ты делилась со мной, однозначно указывают на то, что из него получится отличный император. Я серьёзно, Алекс, ты как будто мне про своего внебрачного сына пишешь – столько усердия ты приложила для его воспитания. У нас даже общих детей с тобой нет! Тоска по тебе снедает моё сердце, поэтому отбрось свои сомнения и поскорее приезжай ко мне. Тебе правда пора на заслуженный отдых, Алекс, двадцать три года править такой огромной империей это тебе не шутка. Оставь уже эти государственные дела, отчего ты так к ним привязалась, я не пойму. Или ты любишь их больше, чем меня? А я ведь могу и обидеться, Алекс, помни об этом. Так и знай, что мой праведный гнев доберётся до тебя! И тогда, моя несносная царица, тебе от меня не скрыться. В очередной раз напоминаю, что я очень сильно люблю тебя, в связи с этим, Алекс, пожалуйста, будь благоразумна и береги себя. А ещё, желательно, начинай подбирать имена для детей, иначе это сделаю я, а мои предпочтения навряд ли будут тобой одобрены. С глубочайшим уважением к твоей неземной персоне твой Наполеон» — Вы звали меня, Ваше Величество? — В дверях появился Бенкендорф, отвлекая её от перечитывания письма, пришедшего на днях. — Да, проходите, Александр Христофорович, — махнув рукой, императрица без всякого пренебрежения, в последний раз пробежавшись глазами по строчкам, протянула генералу исписанный лист. — Читайте. А после выразите своё мнение касательно этого послания. Александр Христофорович озадаченно принял из её рук письмо и вгляделся в его текст, недоумевая, зачем Её Величество доверяет ему свою личную переписку. Он обомлел, когда понял, от кого было это письмо. Но зачем Александре Павловне делиться с ним этими подробностями её... по всей видимости, романа? Она же в курсе, что он не принимает её отношений с Наполеоном. Разве императрица не должна была презирать его так же, как и Александра Сергеевна? По мере прочтения Бенкендорф, чувствующий непривычное смущение, всё больше поражался написанному, с каждым новым предложением ему хотелось ослушаться императорского приказа и отдать письмо Александре Павловне, не дочитав его до конца, и выйти вон. Потому что никаких важных политических сведений оно не содержало, чтобы императрица могла посоветоваться с ним насчёт них. В нём были одни лишь лирические пустяки. Тогда какую цель преследовала Александра Павловна? Почему бы ей не показать это письмо своей соратнице, которая с радостью бы принялась за осуществление задуманного. Стоит Её Величеству только приказать, и он не будет вмешиваться, позволив ей сбежать к своему возлюбленному. В последние дни его, признаться, замучила вина, но не столько за свои резкие высказывания в адрес императрицы, сколько за оскорбление и доведение до слёз назойливой поэтессы, так рьяно защищающей государыню. Александра Сергеевна безоговорочно верила в любовь. А в любовь запретную – такую, как у Александры Павловны и Наполеона – тем более. Поссорившись с ней на эту тему, Бенкендорф окончательно заставил её в нём разувериться. И это его весьма задело. Разгильдяйство Пушкиной приносило ему много проблем, но непосредственное общение с ней наоборот радовало, ведь поэтесса была далеко не глупой и жеманной девушкой, кроме того знающей себе цену. Он даже почти добился её доверия, во всяком случае после спасения Александра Сергеевна сблизилась с ним и перестала без устали ругаться на него. Она не побоялась прийти к нему за помощью, которая, несомненно, строилась на их тесном сотрудничестве. И поэтесса была готова отбросить свои предубеждения и объединиться с ним ради Её Величества. Помимо бахвальства в ней, оказывается, есть и добродетельность. Расстроить такую замечательную девушку, быть может немного наивную, но при этом такую самоотверженную, Александр Христофорович совершенно не желал. Но, к несчастью, он несознательно это сделал. Её романтические идеи Бенкендорф не поддерживал. Но письмо, которое находилось сейчас в его руках, буквально кричало об обратном. Открытость и нежность Наполеона, человека, едва не подчинившего себе полмира, по-другому представили ему их отношения с императрицей, принуждая поверить в искренность этой любви. Устои Александра Христофоровича пошатнулись под давлением этих предложений, в которых сплошь и рядом мелькала любовь. От одного короткого «Алекс», являвшегося обыденным обращением Наполеона к Её Величеству, его бросало в дрожь. И теперь он не смог бы вновь начать перечить императрице и стараться образумить её, потому что его уже сердце дрогнуло под натиском чувств, выраженных в каждой строчке этого письма, признавая своё поражение. — Так, каков ваш вердикт, Александр Христофорович? — прервала его размышления Александра Павловна. — Вы хотите склонить меня на свою сторону, — отдав ей листок, утвердительно сказал Бенкендорф. — И у меня это получается? — лукаво улыбаясь, уточнила императрица. — Посудите сами, Ваше Величество. Если бы ваши действия не возымели бы надо мной эффекта, едва ли я бы так невозмутимо стоял перед вами, нисколько не сетуя на ваше безрассудство, — объяснил Александр Христофорович. — Ничего ещё не устроено, но вы уже успели сообщить Наполеону о своём замысле. — То есть, вам по душе моя затея? — Я признаю свою неправоту, но от суждения по поводу опасности этого деяния не отказываюсь, — честно ответил ей Бенкендорф. — Но вы окажете мне в этом содействие, не так ли? — продолжала допытываться Александра Павловна. — Если вам так будет угодно, Ваше Величество. — Тогда будьте так добры, Александр Христофорович, пожалуйста, помогите мне низложить бразды правления, встретиться с Наполеоном и вовек с ним не расставаться, — торжественно попросила его императрица. — Вы можете мне довериться, Ваше Величество. Я обещаюсь выполнить вашу волю, — клятвенно заверил её Бенкендорф. — Благодарю вас. Более я вас не задерживаю. Можете прямиком идти с повинной к своей чувствительной барышне, — посоветовала Александра Павловна, бессовестно ухмыляясь. — Дай бог, она вас простит. На худой конец, можете встать на колени – женщины обожают видеть беспомощность мужчин перед ними. — Не думаю, что Александра Сергеевна оценит подобный жест, — со смешанными чувствами воспротивился Александр Христофорович. — Кроме того, мы с ней не состоим в таких отношениях, чтобы я... — Да-да, естественно, как можно, вы ведь со своей поэтессой заклятые враги, — саркастично отозвалась императрица. — Прямо как мы с Наполеоном лет так двадцать назад. Тот тоже крайне нелестно отзывался обо мне, а потом видите как вышло – жить без меня, оказывается, ему в тягость. — Ваше Величество, на что вы намекаете? — Бенкендорф мечтал побыстрее окончить с ней разговор и уйти. — Полно вам, Александр Христофорович. Что это вы так напряглись? Ничего сверхъестественного я не говорила, — с невинным видом заявила Александра Павловна. — Хорошо, не буду я вас больше смущать своими речами, ступайте себе преспокойно к своей Александре Сергеевне. — Она не моя. — Конечно-конечно, я опять оговорилась! Не серчайте, Александр Христофорович. Идите с Богом. Поклонившись, Бенкендорф покинул кабинет Её Величества, напоследок чуть не запнувшись о порог из-за послышавшегося сзади: «Она пока что не ваша». Александра Павловна не скрывала своего приподнятого настроения и в открытую подшучивала над ним. Похоже, в своём письме Наполеон не наврал – его благоверная обожала потешаться над всеми и над ним самим в частности. «— Александр Христофорович, неужели вы хотите полюбоваться на мои чудные щиколотки? Не зря ведь говорят, что женские ноги сводят мужчин с ума» А всё-таки они похожи друг на друга. До недавнего времени Александра Сергеевна также по-детски высмеивала Бенкендорфа, и ей очень часто удавалось застать его врасплох. За эту непосредственность, наверное, она ему и приглянулась. А кто, собственно, кроме неё осмелиться подымать его на смех? Что ни говори, а Пушкина – создание исключительное. Неповторимое в своём роде. (И ноги у неё и правда восхитительные)