Тофу.

Жаркое солнце лениво стекало по капоту тёмно-синего внедорожника, когда он остановился у аккуратного белого дома с зелёными ставнями и почтовым ящиком, покрашенным под панду. На нём маркером было выведено: “Семья Файерман - добро пожаловать в Уэллсберри!” Барбара Файерман, слегка откинулась на спинку сиденья и глубоко выдохнула. Машина больше не двигалась. Это значило, что всё по-настоящему. — Ну вот, девочки, — сказал Хоакин Файерман, выключая зажигание и откидываясь в кресле. — Добро пожаловать в Уэллсбери. Городок с самым низким уровнем преступности, самым высоким уровнем глютена и, вероятно, с самой дружелюбной пекарней на свете. — Пап, ты каждый раз придумываешь новый слоган для города, — сказала Барб, криво улыбнувшись, доставая наушники из ушей. — Мне кажется, Уэллсбери заслужил достойный слоган. Хотя бы один, — он подмигнул. — А ну, помогай с Луан, она что-то слишком подозрительно притихла. На заднем сиденье полуторагодовалая Луан грызла резиновую игрушку в форме авокадо. Когда Барб открыла дверцу, малышка тут же начала радостно дергать ножками и лепетать что-то своё — не совсем слова, но вполне однозначное по эмоциям: “вытащи меня, мир ждет!” — Окей, Луан, только не грызи уличную пыль, ага? — пробормотала Барб, поднимая сестрёнку на руки. — Ещё не поздно передумать и уехать обратно, — пошутила она вслух. — Неа. В Лос-Анджелесе всё уже продано, ключи переданы, и мы тут, — ответил отец, нагружая руки сумками. — Всё, начинается новая глава, милая. Барб посмотрела на новый дом. Двухэтажный, с цветами в горшках у входа и деревянной верандой. Почти как из фильма. Слишком… чистый. Слишком светлый. Пока что — чужой. Переезд всегда начинается с хаоса. С коробками без подписей, с валяющимися шнурами, с вопросом “а где зарядка от планшета?” и “кто забыл Луан в корзине для белья?”. Барб привыкла к этому. Это был уже третий переезд за последние пять лет. Отец работал в корпоративной логистике и его часто переводили на новое место. Теперь — Уэллсбери, Массачусетс. Спокойный городок, куда они втроём приехали без мамы. Без мамы. Барб не любила думать о ней в прошедшем времени. Мама была. Просто её больше нет рядом. Но память — да. Память была живая. Она открыла коробку с надписью “Комната Барб” и сразу же достала гитару. Проверила струны, тихонько дёрнула — звук был чистым. Потом — фото. Небольшой квадратный снимок, слегка выцвевший, в деревянной рамке. На нём мама смеялась, прижимая к себе маленькую Барб с замурзанными щеками. Она поставила рамку на столик возле окна, под зеркалом. Её маленький маяк. — Всё хорошо, мам. Я справляюсь, — тихо сказала Барб.  Тем временем Луан ползала по полу гостиной, таща в рот всё, что только могла ухватить. Розовый носок. Кусок упаковочной бумаги. Маленький пластиковый динозавр. — Эй, марш отсюда, прожорливый монстр! — засмеялась Барб, хватая сестру на руки, когда та попыталась укусить ножку табуретки. — Ты что, зубы тестируешь? — Пап, она грызёт мебель! — крикнула она в сторону кухни. — Отлично! Это значит, что она адаптировалась к новой среде. Как бобёр! — донёсся ответ Хоакина. Он вышел с кухни с фартуком, на котором красовалась надпись “Мастер стейков и плохих шуток”, и с ухмылкой. В руках у него был поднос с сырым мясом. — Сегодня праздник. Наш первый ужин в новом доме. У нас будет стейк — средней прожарки для меня… и, эээ, как это… тофу для моей любимой веган-дочери. — Это прозвучало почти без сарказма. Я горжусь тобой, папа, — отозвалась Барб. — Я стараюсь быть терпимым. Но я всё ещё считаю, что мясо — это магия, — Хоакин улыбнулся и подмигнул. — Ну, я считаю, что магия — в уважении к жизни, — фыркнула Барб. — Окей, “против мясной империи” ты сегодня уже выступала, — сказал он, подходя к ней и легко коснувшись лба пальцем. — Сегодня ты просто моя девочка, которая будет есть своё веганское волшебство за новым кухонным столом. Барб на секунду прижалась щекой к его плечу. — Спасибо, пап. Он не всегда был таким. Когда мама ушла, Хоакин стал строже. Начал слишком много спрашивать. Слишком часто звонить. Казалось, он боится остаться один со своими ошибками. Иногда Барб злилась на него. Иногда — жалела. Чуть позже, под потрескивание сковороды, в доме разливался запах мяса и соевого соуса. Барб нарезала салат, а Луан уснула прямо на мягком пледе в углу, обняв подушку в форме арбуза. — Ну, как тебе город? — спросил отец за ужином, разрезая стейк. — Пахнет очень… деревом, — ответила Барб. — Это хорошо или плохо? — Это… необычно. После Лос-Анджелеса — очень. — Здесь будет лучше. Я чувствую. А главное — безопаснее. Меньше шума, меньше людей, меньше парней… Он добавил последнюю часть почти шутя, но с тем самым взглядом, который всегда включал у Барб внутренний колокольчик. — Пап… — Что? Я просто говорю, что здесь ты сможешь сосредоточиться на учёбе. Без отвлекающих факторов. — Я не собираюсь встречаться с кем попало. Я не какая-нибудь… — Барбара, я тебе доверяю. Просто напоминаю: мне важно, чтобы ты была в безопасности. Тон был добрый, но жёсткий. Она знала: спорить бессмысленно. У него были свои страхи. Она — свои. Позже, когда дом погрузился в мягкую тишину и только цикады щёлкали за окном, Барб осталась одна в комнате. Свет ночника отбрасывал золотистый круг на стену. Луан спала в своей кроватке. Барб села на кровать и снова взяла в руки фото мамы. — Я всё ещё скучаю, — сказала она в полголоса. — Даже когда всё вроде нормально… всё равно пусто. Она поставила фотографию рядом с зеркалом, где мама раньше расчесывала ей волосы. — Ты на неё очень похожа, — тихо раздался голос у двери. Барб повернулась. В дверном проёме стоял Хоакин, облокотившись на косяк. Его тень казалась длиннее, чем сама дверь. Он вздохнул и прошёл внутрь. — Я скучаю по ней каждый день. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — моё продолжение. Ты сильная, умная, упрямая. И мне так страшно ошибиться с тобой… — Ты не ошибаешься, папа. Просто… иногда ты слишком стараешься всё контролировать. А я уже не маленькая. — Знаю, — он улыбнулся и сел рядом. — Но когда ты держишь в руках весь мир, и вдруг теряешь половину — оставшаяся часть становится слишком дорогой. Барб прижалась к его плечу. — Я справлюсь. Обещаю. — А я буду рядом, милая. Он поцеловал её в макушку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Барб снова взглянула на фотографию и прошептала: — Мы справимся.