Глава 3. Детство Ибо

Сон был беспокойным… Жара стояла невыносимая. Высохшее русло реки напоминало потрескавшуюся кожу древнего дракона. Десятилетний Ибо, сгорбившись, сидел на корточках посреди этого пейзажа, его тонкие пальцы с поцарапанными костяшками осторожно перебирали камни. Каждый он поднимал к глазам, поворачивал на свету, иногда подносил к уху и тряс — в детстве он верил, что внутри спят речные духи, и если хорошо прислушаться, можно услышать их сны. "Нашел клад, малыш?" Голос сверху заставил его вздрогнуть. Да Ли стоял на обрыве, заслоняя солнце, так что вокруг его фигуры светился золотистый ореол. В руках он держал ящерицу, ее зеленовато-серое тельце судорожно извивалось, коготки царапали кожу брата, оставляя тонкие красные полоски. Ибо молча протянул ладонь, на которой лежал необычный камень — плоский, с красными прожилками, напоминающими кровеносные сосуды. "Ха! Как лицо отца после рисовой водки," — рассмеялся Да Ли и разжал пальцы. Ящерица замерла на мгновение, затем стремительно юркнула в ближайшую трещину, оставив на ладони брата лишь каплю тепла и быстрое воспоминание о жизни. Топор висел над дверью их хижины как неприкосновенная реликвия. Его лезвие, покрытое тонким слоем масла и пыли, никогда не касалось дров — отец говорил, что для этого есть старый тесак. Поэтому Ибо замер как вкопанный, увидев отца у колодца с этим топором в руках. Точильный камень скрипел под размеренными движениями. Отец работал молча, его мощная спина напрягалась с каждым движением, капли пота скатывались по вискам, исчезая в седеющей щетине. Вдруг он поднял голову и поймал взгляд сына. "Подойди." Голос звучал спокойно, но Ибо почувствовал, как ноги стали ватными. Он подошел, стараясь не смотреть на лезвие, которое вблизи казалось огромным. "Видишь?" Грубый палец с обкусанным ногтем провел по едва заметной зазубрине. "1900 год. Ихэтуани. Твой дед прикрывал отход..." Отец внезапно замолчал, его глаза стали стеклянными. Затем резким движением он поднял топор перед лицом сына. Сталь блеснула в солнечном свете, слепя глаза. "Запомни: оружие должно быть острым. Человек — нет." На следующее утро топор снова висел на своем месте. Но теперь, присмотревшись, Ибо видел свежие следы заточки на лезвии. Мать Ибо никогда не рассказывала сказок. Вместо этого ее руки вели безмолвные беседы с миром. Ибо научился читать их как книгу: Пальцы с обожженными подушечками — от бесконечного помешивания почти пустого котла, где три рисовых зернышка плавали, как лодочки в океане. Шрам на указательном — тонкая белая линия, оставшаяся от того дня, когда она подставила руку под отцовский ремень, защищая Да Ли. Искривленный мизинец — "так лучше чувствуешь, сколько муки осталось до следующей ярмарки", — говорила она, перебирая запасы. По воскресеньям она вела его к реке (когда она еще текла) и мыла голову золой. Ее пальцы двигались методично, втирая мягкий пепел в кожу, а глаза смотрели куда-то за горизонт, где, возможно, находились ответы на незаданные вопросы. "Мама, о чем ты думаешь?" — спросил Ибо однажды, когда ее руки особенно нежно касались его висков. "О том, что зола смягчает воду..." — ее голос звучал отрешенно. "Как и мы должны смягчать этот мир." Только много лет спустя, стоя перед мраморной раковиной в пекинской гостинице, Ибо понял — она говорила не о воде. Белая лошадь появилась на рассвете, ее копыта поднимали рыжие клубы пыли. Чиновник в синем мундире с блестящими пуговицами даже не слез с седла, просто размахивал бумагой с красной печатью, как флагом перед боем. "С каждого двора — семь юаней! К полудню!" Толпа загудела. Отец выступил вперед, его кулаки сжимались и разжимались: "В прошлом году было пять! Урожай плохой, мы..." Лошадь фыркнула, будто смеясь над их возмущением. Чиновник даже не удостоил отца взглядом. Учитель Ли, всегда такой тихий и сгорбленный, неожиданно выпрямился: "По нашим подсчетам, при нынешних урожаях это составит..." Удар трости по лицу прозвучал как выстрел. Учитель рухнул на колени, кровь брызнула на белую гриву, превращая ее в абстрактную картину. Той ночью Ибо проснулся от скрипа половиц. Через щель в стене он увидел, как отец шепчется с мужиками у сарая. В лунном свете блестело лезвие того самого топора, а их лица были напряжены и странно похожи друг на друга, как будто принадлежали одному существу. Но утром налоги лежали аккуратной стопкой у ворот — семь юаней с каждого двора. Все до последней копейки. Миска с красным супом стояла на столе, как обвинение. Три рисовых зернышка плавали в острой жиже, напоминая Ибо о трех обещаниях, которые никто не сдержал. "Ешь," — сказала мать, не поднимая глаз. Ее руки дрожали, когда она разливала похлебку по чашкам. "Перец убивает голод." Ибо зажал нос, но сделал глоток. Жидкость обожгла язык, слезы выступили на глазах. Отец уже хлебал свою порцию, громко причмокивая, будто это было самое вкусное блюдо на свете. Да Ли сидел неподвижно, его пальцы впились в колени так, что костяшки побелели. Грохот разбитой посуды заставил всех вздрогнуть. Брат швырнул свою миску в стену, красные брызги попали на отцовскую рубаху, превратив ее в карту неизведанных земель. "Подбери," — отец сказал спокойно, слишком спокойно, как перед грозой. "Нет." Мать заплакала беззвучно, слезы капали прямо в ее миску, разбавляя и без того жидкий суп. Ночью, когда Ибо блевал за сараем, Да Ли держал его за волосы и шептал, а его дыхание пахло горечью и злостью: "Запомни: острое — это ложь. Оно обжигает язык, чтобы ты забыл, что желудок пуст. Как цифры в отчетах чиновников — они жгут глаза, чтобы ты не видел правды." Утро проводов было холодным, хотя до зимы оставалось еще два месяца. Да Ли, шестнадцатилетний, казался чужим в отцовском пальто, слишком большом для его худых плеч. В мешке за спиной уместились все его богатства: пара смен белья, сухари, завернутые в тряпицу, и потрепанная книга, которую он прятал под половицами все последние месяцы. "Для тебя," — Ибо сунул брату небольшой сверток, завернутый в лист лотоса. Внутри лежал тот самый камень с красными прожилками — тот, что напоминал кровеносные сосуды. Да Ли рассмеялся — резко, неожиданно, как всегда, — но положил подарок во внутренний карман, рядом с сердцем. В ответ он протянул смятый листок бумаги, исписанный его неровным почерком: "5 причин вернуться": Если река высохнет полностью (а она высохнет) Если мать умрет до зимы (а она умрет) Если налоги убьют деревню (а они убьют) Если ты научишься врать лучше меня (а ты научишься) Если я передумаю (а я не передумаю) Ибо закопал список под старой сливой у реки — той самой, под которой когда-то играли в детстве. (Пекин, 1928 год) Ибо проснулся с криком, его рука инстинктивно потянулась к горлу. За окном еще темно, только первые петухи нарушают тишину, их крики похожи на те, что раздавались в деревне, но только похожи, а не те же самые. На столе перед кроватью, аккуратно разложенные на чистой тряпице, лежали его первые заработанные деньги — ровно пять юаней. Число, которое когда-то означало налог с одной семьи. Число, которое могло означать разницу между жизнью и смертью. Он долго смотрел на монеты, потом медленно, одну за другой, начал переворачивать их решкой вверх. Металл звенел о дерево, и этот звук эхом отзывался где-то в груди. Где-то там, за тысячу ли от Пекина, старая слива, возможно, уже погибла от засухи. А вместе с ней — список причин, детство.