Часть 14. Затишье

Лучи солнца, уже давно перешагнувшие зенит, пробивались сквозь тонкие шторы, рисуя на полу золотистые дорожки. Чжань медленно открыл глаза, моргнув от яркого света. Он потянулся, ощущая, как мышцы спины приятно ноют после долгого сна, а в боку — тупая, но уже не острая боль.  Кровать рядом была пуста, простыня смята, подушка сохранила едва заметный след от головы Ибо. Чжань провел ладонью по холщовой ткани, все еще хранящей тепло. Он улыбнулся — даже в отсутствие Ибо здесь оставалось что-то от него: запах кожи, смешанный с легким ароматом чернил, следы пальцев на тумбочке, где он оставил чашку с недопитым чаем.  Он поднялся, натянув на себя халат Ибо — тот был чуть великоват, но так приятно пахнул, пропитавшись его запахом. Шелковая ткань скользила по коже, оставляя ощущение невесомости. Чжань задержался у зеркала, разглядывая свое отражение: бледное лицо, тени под глазами, но уже не та изможденность, что была в больнице. Он провел пальцем по родинке под губой — привычный жест, когда он задумывался.  Кухня встретила его тишиной. Вчерашний ужин, к которому они с Ибо так и не прикоснулись — тушеные овощи и рис — стояли на столе, прикрытые тканью. Чжань разогрел еду на маленькой печке, наблюдая, как пар поднимается тонкими струйками, наполняя комнату ароматом имбиря и соевого соуса. Пока вода в чайнике закипала, он расставил чашки — две, хотя знал, что Ибо уже не вернется до вечера. Просто новая приятная привычка, вызывавшая у него чувство невероятного тепла.  Он ел медленно, ощущая каждый кусочек, каждый вкус. В доме Сяо еда была ритуалом, искусством, но никогда — удовольствием. Здесь же даже простой рис казался насыщеннее, словно готовился с чем-то большим, чем просто специи.  Его взгляд упал на гуцинь, стоящий в углу. Инструмент, покрытый тонким слоем пыли, будто ждал своего часа. Чжань подошел, провел пальцами по струнам — они отозвались тихим, дрожащим звуком. Он улыбнулся.  Сел, устроившись поудобнее, и заиграл.  Пальцы, казалось, сами помнили каждое движение, каждый изгиб мелодии. Он закрыл глаза, и музыка полилась сама — сначала робко, потом увереннее. Это была не та опера, которой его учили, не та, что звучала в театре. Это было что-то свое, рожденное здесь, среди этих стен, в этом новом мире, где он больше не наследник Сяо, а просто Чжань.  Он запел — тихо, только для себя, только для этих четырех стен. Голос, обычно такой четкий и поставленный, теперь звучал чуть хрипловато, но в этом была своя прелесть. Он пел о том, что не мог выразить словами: о свободе, о страхе, о том странном, теплом чувстве, которое разгоралось в груди всякий раз, когда Ибо смотрел на него.  И в этот момент дверь скрипнула.  Чжань не открыл глаз, но почувствовал — в комнате стало теснее. Кто-то вошел и замер, слушая. Он допел последнюю фразу, позволив мелодии раствориться в тишине, и только тогда поднял взгляд.  В дверном проеме стоял Ибо.  Он опирался на косяк, его пальцы впились в дерево, будто он боялся пошевелиться. Губы были слегка приоткрыты, а в глазах — что-то между восхищением и грустью, как будто он услышал не просто песню, а что-то гораздо большее.  — Ты вернулся рано, — сказал Чжань, убирая руки с инструмента.  Ибо медленно выдохнул, словно только сейчас вспомнив, как дышать.  — Да, — его голос звучал чуть хрипло. — Я... попросил Шэнь Ту Наня отпустить меня пораньше.  — Сказал, что нужно проверить, как я?  — Да.  Он сделал шаг вперед, и теперь Чжань видел его лицо ближе — усталые морщинки у глаз, след от подушки на щеке, едва заметную дрожь в уголках губ.  — Я хотел увидеть тебя.  И в этих словах не было ни лжи, ни преувеличения. Только правда, простая и чистая. — Ты играешь так, будто разговариваешь с кем-то, — сказал Ибо, его пальцы все еще слегка касались струн гуциня, словно боясь прервать невидимую связь между музыкой и тишиной.  — Может, и так, — ответил Чжань, улыбаясь. Он провел рукой по деке инструмента, ощущая под пальцами гладкость полированного дерева. — Иногда кажется, что музыка — это единственный язык, на котором можно сказать то, что не выразить словами.  Ибо задумался, его взгляд скользнул по комнате — по разбросанным вещам, по солнечным бликам на полу, по портрету старого оперного актера, висевшему на стене.  — А с кем ты разговариваешь? — спросил он наконец, и в его голосе была не просто любопытство, а что-то более глубокое, будто он действительно хотел понять.  Чжань замер на мгновение, его пальцы застыли над струнами.  — С собой, наверное. С тем, кем был раньше. Или... с тем, кем становлюсь сейчас.  Они помолчали. Где-то за окном кричал уличный торговец, предлагая свежие каштаны.  — Давай прогуляемся, — вдруг сказал Ибо, словно решив, что тишина затянулась слишком долго. — Заглянем к Хуан-лаобаню.  Чжань поднял брови:  — К твоему старому хозяину таверны? Тому самому, который называл тебя «деревенским идиотом»?  — Именно к нему, — засмеялся Ибо. — Он, конечно, ворчун, но... он был первым в этом городе, кто накормил меня, когда я был никем.  Чжань внимательно посмотрел на него, словно пытаясь разглядеть в его глазах что-то важное.  — Ты хочешь, чтобы я его увидел, — сказал он не вопросом, а утверждением.  — Да. — Ибо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то теплое, почти нежное. — Потому что он — часть моей истории. А теперь... ты тоже ее часть.  Чжань задержал дыхание на секунду, затем кивнул и встал, отложив гуцинь в сторону.  — Тогда пойдем. Но только если он не станет называть меня «избалованным аристократом».  — Обещаю, он назовет тебя чем-нибудь похуже, — рассмеялся Ибо, протягивая ему руку.  И Чжань взял ее, чувствуя, как их пальцы переплетаются — легко, естественно, будто так и должно быть. Улицы Пекина дышали полуденной ленью. Солнце, уже перевалившее за зенит, мягко освещало выцветшие вывески лавок и золотило пыльные дорожки сквера. Они шли неспешно, плечом к плечу, и Ибо рассказывал о своем первом дне в столице - как он, деревенский паренек в потрепанной одежде, стоял на вокзале, сжимая в потных ладонях узелок с пожитками и три серебряных юаня, все его богатство. "Торговцы сразу поняли, что я приезжий," - смеялся Ибо, ловко уворачиваясь от велосипедиста. - "Один попытался продать мне 'особенный' чай за полцены. Оказалось, это были высушенные листья каштана." Чжань улыбался, слушая эти истории, но вдруг почувствовал, как ноги становятся ватными, а в висках застучало. Он незаметно прижал руку к боку, где под одеждой скрывалась еще не зажившая рана. Ибо сразу заметил его бледность. "Давай присядем," - предложил он, указывая на скамейку под раскидистой ивой. Ее ветви, как зеленые пальцы, создавали узорчатую тень на земле. Они устроились рядом, и Чжань закрыл глаза, вдыхая аромат нагретой солнцем листвы. Ибо достал из кармана завернутый в бамбуковый лист пирожок с красной фасолью - купил по дороге у знакомой торговки. "Ешь," - сказал он, разламывая его пополам. - "После сладкого обычно становится легче." В этот момент Чжань почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он медленно поднял глаза и увидел ее. Ли Ло стояла в десяти шагах, застывшая, как фарфоровая статуэтка. Ее голубое платье с серебряной вышивкой выглядело нелепо нарядным среди будничной суеты сквера. В руках она сжимала кружевной зонтик, но не от солнца - пальцы были белы от напряжения. "Какая... неожиданная встреча," - произнесла она, делая шаг вперед. Ее голос звучал ровно, но уголки губ подрагивали. Чжань почувствовал, как рука Ибо непроизвольно сжала его плечо. "Ли Ло," - кивнул он, стараясь сохранить спокойствие. "Ты выглядишь... живым," - продолжила она, медленно обводя взглядом его фигуру. - "А я уже начала думать, что тебя убили по дороге из поместья. Хотя..." - ее глаза скользнули к Ибо, - "похоже, у тебя появился личный защитник." Ибо резко встал, заслоняя Чжаня. "Если у тебя есть что сказать, говори. Если нет - пройди мимо." Ли Ло рассмеялась - высокий, фальшивый звук, похожий на звон разбитого стекла. "О, у меня много вопросов. Например, почему мой бывший жених живет с простым клерком из банка?" Ее взгляд упал на их руки - Чжань все еще держал половину пирожка, который дал ему Ибо. "Или здесь... что-то большее?" Чжань медленно поднялся, чувствуя, как рана ноет при каждом движении. "Это не твое дело, Ли Ло." "О, но это дело моей семьи. И твоей." Она сделала еще шаг ближе, и теперь Чжань видел, как дрожат ее ресницы. "Ты думаешь, они просто так отпустят тебя? Ты - их наследник. Их инвестиция. Ты..." "Я свободный человек," - тихо, но отчетливо сказал Чжань. Он взял Ибо за руку. "Пойдем." Они развернулись и пошли прочь, но Чжань чувствовал ее взгляд у себя в спине - горячий, как раскаленный нож. "Она не отстанет," - пробормотал Ибо, сжимая его пальцы. "Я знаю," - ответил Чжань. Но в этот момент его больше волновало другое - как рука Ибо, теплая и сильная, держит его, словно боясь отпустить. Как будто говорила: что бы ни случилось - мы вместе. Таверна Хуан-лаобана пряталась в узком переулке за Центральным банком, будто стыдясь своего существования. Вывеска, когда-то ярко-красная, выцвела до бледно-розового, иероглифы на ней потрескались, словно старик, не желавший признавать свой возраст. Дверь скрипела на ржавых петлях, когда Ибо толкнул ее плечом, пропуская Чжаня вперед.  Внутри пахло жареным чесноком, тушеным мясом и чем-то еще — чем-то домашним, уютным, что не передать словами. Дым от кухни висел в воздухе сизыми клубами, смешиваясь с солнечными лучами, пробивавшимися сквозь засаленные окна.  За стойкой, склонившись над толстой учетной книгой, сидел сам Хуан-лаобань. Время согнуло его спину, но не сломало — его руки, покрытые прожилками и шрамами, уверенно выводили столбцы цифр. Услышав шаги, он поднял голову, и его узкие, как щелочки, глаза сразу нашли Ибо.  — Ну наконец-то, — проворчал он, откладывая кисть. — Думал, ты совсем забыл дорогу к старику.  — Никогда, — улыбнулся Ибо, подходя ближе.  Хуан-лаобань фыркнул, но в уголках его глаз собрались морщинки — что-то вроде улыбки. Затем его взгляд перешел на Чжаня, и старик медленно, оценивающе осмотрел его с ног до головы.  — Так это тот самый друг о котором ты рассказывал? — спросил он, кивая в сторону Чжаня.  — Да, — ответил Ибо, и в его голосе прозвучала легкая гордость.  Хуан-лаобань хмыкнул, потер подбородок, покрытый седой щетиной, и вдруг резко вытянул руку, указывая на свободный стул.  — Садись. Выглядишь, как дохлый кот.  Чжань рассмеялся — не из вежливости, а потому что это было искренне. Он привык к придворным церемониям, к фальшивым улыбкам, к тому, что каждое его слово взвешивали, как золото. А здесь... здесь все было просто.  Он сел, а Хуан-лаобань, не говоря ни слова, поставил перед ним миску с дымящимися пельменями.  — Ешь.  Чжань взял палочки, но Ибо уже протянул ему свою пару — привычное движение, словно он знал, что Чжань не успел научиться есть так быстро, как здесь.  — Он всегда так заботится о других? — спросил Чжань, кивая на Ибо.  — Только о тех, кто ему дорог, — буркнул Хуан-лаобань, наливая чай.  Ибо покраснел, но не стал отрицать.  Они ели в тишине, прерываемой только ворчанием старика и шумом улицы за дверью. Чжань вдруг понял, что чувствует себя здесь... своим. Не гостем, не чужим, а частью этого места.  — Ты прав, — тихо сказал он Ибо, когда Хуан-лаобань отвернулся, чтобы поругать повара. — Здесь действительно хорошо.  Ибо улыбнулся и пододвинул свою чашку ближе к нему.  — Я знал, что тебе понравится.  А за стойкой Хуан-лаобань, кажется, улыбался — но только чуть-чуть, чтобы никто не заметил.