Вернутся к фанфику

Осознание

25 февраля 2026, 22:01
Парень Сони засобирался уходить — вернее даже сбегать, — а Федя вдруг сграбастал Колю в обнимку, повалил на пол и стал заматывать своим плащем. — Тихо-тихо-тихо! Она не должна тебя увидеть! Тшшш… Коля, лежащий под ним с красными и горящими щеками, кивнул и сжался, прячась под чужим чёрным плащом. Мех защекотал нос, ноги оказались зажаты между колен Достоевского, чужие застывшие в напряжение руки вжали его в тощее тело и пол. Спутанные черные волосы легли на красную щеку с едва заметным шрамом поперёк глаза. Через пару минут, за которые напряжённые Федины мышцы уже начали дрожать, а Коля почти задохнулся, замотанный полностью в чужой плащ, тихие шаги и скрип ткани оповестили, , что всполошился Федя не зря. — Господин Достоевский, вам нехорошо? — раздался звонкий, пусть и усталый, встревоженный голос Сони Мармеладовой. — Может быть, вам помочь? Или позвать кого? — Оставь меня, Соня, — прохрипел Федя и этот скрипящий голос загулявшего пьяницы эхом отдался у Коли в ушах. — Щас, отосплюсь и уже домой пойду… — Хоть бы на матрац легли, Федор Михайлович… — пробормотала проститутка, но все же ушла, задвигая за собой штору. Федя тут же отстранился, упал на пол и задышал часто. Устал или переволновался?.. Коля приподнялся на локте и посмотрел на парня сверху вниз. Красивый… Этот великолепный вид, этот приятный шок от тактильного контакта, неловкость — чувствуя все это, он чуть было не пропустил одну необычную деталь: — У тебя зрачки нормального размера, — прошептал Коля. — Черт! — также шёпотом воскликнул Федя и подскочил, шаря по карманам. Он вытащил какие-то капли, сразу же открутил крышку и аккуратно капнул по очереди в оба глаза необычного цвета. — Все еще нормального… — ошеломленно провожая взглядом капли пробормотал Коля. — Подождать нужно, — ответил Федя, мотнув головой. В его глазах полопались капиляры, но они были действительно абсолютно нормальными. — Сможешь в окно вылезти и обратно по лестнице вернуться? — Смогу… Без слов Федя вскочил и протянул ему руку. Окно второго этажа выходило на внутренний двор дома, а возле самого разбитого стекла, занавешенного странной серой тряпкой, расположилась толстая ветка.

***

Оказавшись на земле, Коля оглянулся, надеясь, что никто не увидел то, как он вылазит из окна, будто сбегает от любовницы, и побежал снова к подъезду, чтобы опять подняться наверх и забрать, таки, свой цилиндр. В дверях он столкнулся с отчего-то застывшим там парнем Сони — Коля узнал его, светлые кудри, бедная одежда, цилиндр с обшарпаннымм краями, несчастный взгляд побитой собаки. Против воли Коля отшатнулся, увидев его в таком состоянии — подумалось, что он и сейчас готов убить или уже убил кого-то, может быть даже, вернулся в квартиру Мармеладовых чтобы на всякий случай расправиться со всеми свидетелями и застал Федю выглядывающим в окно без его наркоманского вида, который служил к тому же маскировкой… Но нет, Раскольников просто перевел на него ошеломленный взгляд своих щенячьих глаз. Возможно ли, что Коля понял что-то не так? Может быть, Соня говорила о театральной постановке, или использовала метафору, преувелечение? Ну разве мог такой бедный и жалкий кудрявый мальчик, застывающий в раздумьях посреди парадной, быть жестоким маньяком? Да даже убийство по неосторожности ему не пришьешь, он ведь будто сделан из болезненного сочувствия и жертвенности! Но, глядя на потерянные тёмные глаза, столь невинные и щенячьи, Коля только больше понимал: за ними скрывается что-то еще. Какая-то безумная идея, желание борьбы, взрыва, мгновенных решений и свершений. То, чего не хватает в этом притоне самому Коле: свободы. Вырваться из-под гнета, обрести крылья за спиной, избавиться ото всех зависимостей и разом спасти всех страждущих и несчастных. Раскольников, по сути своей, полная Колина противоположность: он родился в свете и тепле, а после оказался посреди суровой реальности, осознавая всю ее тщету и несправедливость. Он не искал свободы, он искал справедливости, милосердия, спасения. Он искал того света, в котором пришёл в этот мир. Коля в этот свет не верил — он хотел перестать хотеть. Потому, обойдя Родиона по широкой дуге, Коля бросился наверх по лестнице, а парень Сони… Застыл в проходе. Его мысли метались между «он все знает» и «решительно невозможно жить с такой паранойей — вот уже люди шарахаются, испугавшись, вероятно, кругов под глазами, а мне и мерещится непойми что, ведь никак этот блондин не может что-то знать, он и к делу то ни с одной из сторон не причастен, и слышать ничего не мог: даже Соня или Разумихин бы ему не рассказали, ведь с Разумихином Николай Васильевич, гость Екатерины Ивановны, и не знаком наверное, а Соня узнала только что, и точно бы не успела мимо меня с Гоголем пересечься и что-то рассказать… Нет, он точно ничего не знает, это все мои додумки, все это от моих глупых переживаний». Сложно существовать в чувстве вины, которое и сам отрицаешь: постепенно страх раскрытия, тяжёлые спонтанные мысли в сослагательном наклонении и бесконечные тревожные ассоциации заставляют признать самому себе: ты не бесчувственный, и от вины никак не защищён. Сожаления удушат тебя после подобного признания, принятое же самим собой чувство вины станет лишь тяжелее, лишь сильнее будет давить на плечи, будто ничего важнее и тяжелее в жизни нет, а самобичевание уронит, растопчет, сломит даже самого сильного человека. Родион сильным не был и, признавая провальность теории об Наполеонах, был сломлен. Но его сломленность не давала результатов: прошлого не вернуть, преступление не предотвратить, сожалений не прекратить. Потому, отчаявшись, он решился на самый слабый, но, как сам надеялся, последний неправильный поступок в жизни: наложить на себя руки.

***

Коля вернулся обратно и Соня сразу же, встретив его у порога, ахнула: — Ой, Николай Васильевич, а вы шляпу свою забыли! Я уж думала за вами бежать, а то дети в квартире, испачкают еще… Дети, к слову, круглые сутки гуляли или были в садике, все кроме самой Сони — ей было восемнадцать и она работала. Сонин рабочий день начинался в восемь вечера, а заканчивался ненормированно, как повезёт — после этого она выкраивала моменты на сон и часам к двенадцати начинала хлопотню по родительскому дому — стирать, убирать, готовить. Дети в этот момент уже, одетые, обутые и готовые благодаря старшей после Сони дочке семейства, давно были в детском саду. К двум часам собирались гости — Катерина Ивановна или стояла за прилавком в бюро по починке одежды, или же, взяв работу на дом, кричала на приходящих, но как бы то ни было, не мешала, — и Семён Мармеладов брал бутылку чего покрепче чтобы упиться вусмерть, неся всякую околесицу и оправдывая себя, свою ничтожную жизнь. Федя приходил сюда так рано, что будто бы и ночевал тут, да и уходил позже всех, но Коля по обыкновению появлялся около четырех — к этому моменту хозяин дома и большинство гостей были уже в кондиции и даже не думали его уговаривать попробовать, были для этого уже недостаточно щедрыми. Сейчас было уже шесть, как показывали старые и сломанные настенные часы, тридцать. Коля же думал что, скорее всего, уже почти семь, ведь часы шли медленнее положенного, а Соня по нескольку раз в день их переставляла и заново заводила. Да, скоро из садика действительно должны были привести детей — вероятнее всего, сегодня это сделает Катерина Ивановна. Хоть и обычно этим занималась Соня, но сегодняшний день для нее был слишком загруженный, а мать семейства как раз отсутствует дома, то есть сегодня она за прилавком. — Как раз вернулся за ней… — пробормотал Коля. — Спасибо вам, Софья Семеновна. Коля принял цилиндр из ее рук и хотел было уже идти, но тут Соня воскликнула: — А вы уже уходите? У нас сегодня так тихо, так малолюдно — мне думалось вы задержитесь… — А у вас есть ко мне какое-то дело? — улыбнулся нервозно Коля. С одной стороны он хотел бы остаться здесь на всю жизнь, забыв имя, забыв саму жизнь, и вернуть все в простую парадигму мира где Федя — просто симпатичный наркоман. Без убийств, притворства и «я всегда знаю где Соня и Борис Райский». Просто забыть о сегодняшнем дне. В то же время хотелось сбежать: он не чувствовал необходимости оставаться здесь чуть дольше, чем после обнаружения Райского, хоть и очень этого хотел. Не было больше повода, хоть и были причины. Это… Тяжело. Как будто вся его жизнь и дальнейшая судьба зависит от какого-то чуда, неловкой случайности. — Да, знаете… — Соня замялась. — Вы ведь иногда отвозите ребят по домам? Тут Федор Михайлович лежит в странной позе, кажется, чувствует себя нехорошо, но только что собрался уходить. Может быть, вы бы ему помогли? Приплыли.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!