Клятва

      Его привело в себя прикосновение.       Трудно поверить — но когда лорд Келебримбор открыл глаза на прохладном полу кузницы Дома Мирдайн, оно всё ещё оставалось с ним: медленно затухало на висках неизвестно откуда взявшееся ощущение — совсем лёгкое, неясное и неуловимое, но удивительно сильное и долгое. Вслед за касанием он услышал звук — родной гул высокого пламени в горниле. Затем появилась пляска теней и света под закрытыми веками.       Он не помнит точно, что произошло. Поэтому открывает глаза и медленно поднимается на локте… Всё верно: вот и знакомое место, и гудящая печь, и рабочий стол: возле него-то он, похоже и лишился чувств или уснул... Неровные блики танцуют на высоких стенах, уходящих во мглу: за окном уже темно. Похоже, пока он лежал здесь, наступила ночь.       Незримое ощущение всё ещё тут — тает, и кажется — медленней, чем красота в угасающем Средиземье… Взгляд эльфийского правителя натыкается на высокую фигуру в белом.       Посланник Валар тут: смотрит вроде бы спокойно, но настороженно — выдают блестящие в тихом свете огня глаза. Наблюдает, но молча. За всё время он даже не шелохнулся.       Келебримбор вздыхает. Это не самый лучший расклад — валяться без чувств на полу перед пришедшим из-за моря слугой богов. И долго он так?..       — Я… потерял сознание? — наконец спрашивает он, удивлённо. Пламя потрескивает, вторя его словам.       — Как видишь, — отзывается Аннатар. Он по-прежнему не шевелится, просто смотрит.       — Что ты здесь делаешь? — выпалил нолдо, наконец оглядываясь. — Как ты здесь оказался?       — Вообще-то вошёл через дверь, — кивает Майя в сторону выхода — и фыркает: — Я всего лишь немного привёл тебя в чувство, — он наконец отходит на пару шагов, держа на груди скрещенные руки. Белые одежды искрятся, переливаются красноватым в отблесках огня.       Келебримбор коснулся пальцами виска — и тонкой серебряной диадемы: на чёрных волосах как случайно оброненный с небесного свода, узкий переплетённый серп месяца, пойманный в металле. Искусная работа Гвайт-и-Мирдайн известна далеко за пределами Эрегиона… Тонкое, разбудившее его из забытья ощущение почти пропало, растворилось в беге времени, в потрескивании пламени и шорохе одежд, оставив после себя только лёгкость — странную, граничащую с еле уловимой тоской по чему-то несбывшемуся или давно утерянному: как память воды, хранящей всё созданное и произошедшее за тысячелетия. Он поднимает на слугу Стихий глаза: — Это… был ты?       Аннатар не ответил. Но доселе чуть заметное беспокойное выражение исчезло из светлых глаз — они темнеют.       Владыка Эрегиона вздохнул.       — Спасибо. Но мне не нужен присмотр.       — Конечно нет, — незамедлительно согласился посланник. — Вот только ты не даёшь себе отдыха одному Эру известно сколько дней. Правление Эрегионом, Кольца, теперь ещё и гномьи ворота…       — Ты так не одобряешь дружбу с гномами… — усмехнулся Келебримбор, наконец поднимаясь с пола. Несерьёзность разбавила замешательство, сгладила острые углы неловкости, и ему стало куда проще не думать о том, как Аннатар нашёл его лежащим навзничь на полу давно оставленной всеми кузни.       Интересно, как он вообще догадался сюда зайти?..       Резкая и холодная, как вода в лесном ручье, мысль о том, что, возможно, разум Майя способен обозревать помыслы и чувства других — и даже в некоей мере проникать в них. Идею эту эльда постарался тут же отогнать прочь.       — Это вовсе не так, — спокойно возражает Аннатар. — Просто ты загоняешь себя до предела — и не пытайся мне доказывать обратное! — он чуть склонил голову, прикрыв глаза, — свет скользнул по светлым волосам, заструившись, как водопад. — Когда ты в последний раз спал? И ел?       Келебримбор нахмурился. Несмотря на удивительную эльфийскую память, ответить на несложный вроде бы вопрос оказалось не так просто.       Айну тут же закатил глаза.       — И ничего-то от тебя не скроешь! — громко заявил правитель Ост-ин-Эдиля, тут же испытав укол, похожий на смущение: он действительно совсем потерял счёт времени — и перестал думать о себе. Тратить силы он обычно не скупился — но оказалось, что у всего в Средиземье есть предел — и даже у выносливости нолдор. И вот теперь — наглядное тому подтверждение: посланнику Валинора пришлось вытаскивать его из забытья…       — А ты что-то скрываешь? — тут же парировал его друг и наставник, и владыке эрегионского края осталось лишь отмахнуться.       — Ты вон вообще не спишь.       — Сплю. Просто ты не видел, — возразил Майя. — Сегодня тебе правда лучше отдохнуть, — добавил он, тише. — Поверь мне.       У эльфийского правителя вдруг решительно пропало желание пререкаться. Он просто опустел, как мелкая речушка в жаркую летнюю пору. Мысли стали лёгкими, ненаполненными.       — Хорошо, — соглашается он. — Отправлюсь поужинаю. Ты пойдешь со мной? — вдруг спрашивает Келебримбор, с какой-то странной новой, осторожной надеждой поднимая взгляд.       Он сам точно не знает, зачем ему понадобилось общество Майя на ночь глядя. Тот — это заметно — удивился, но приглашение внезапно принял:       — Ладно. Так я хотя бы увижу, что ты действительно что-то ешь. Но только не во дворец! — громко предупреждает он, резко повернувшись. Всколыхнулись полы длинных белых одежд.       Аннатар, кажется, правда желает с ним остаться — действительно беспокоится, но ни за что не станет делить ужин в дворцовых покоях. Это и без того удивляет: Келебримбор отлично знает, что у слуги Валар достаточно забот, чтобы ещё думать про одного эльфа в огромном Средиземье, пусть даже он работает с ним каждодневно плечом к плечу.       Хозяин Дома гасит огонь, на столе в последних бликах пламени сверкнули — на прощанье — несколько крохотных искорок: ожидающие завершения Семь. Некоторые почти готовы, другие ещё нужно обрабатывать и закреплять самоцветы.       Кольца Власти — то, что сейчас занимает их более прочего. Это попытка удержать стремительно ускользающую красоту и благоденствие в прорехах времени — и вернуть её Средиземью. И потому они трудятся денно и нощно. Возле них Келебримбор, похоже, и упал, то ли лишившись чувств, то ли просто уснув…       Они выходят, скрипит, закрываясь, тяжёлая дверь. Ночь уже давно вступила в свои права — и правитель эльдар ненадолго задерживается на пороге, чтобы охватить взглядом красоту Ост-ин-Эдиля после заката: темнота стекает с гор быстро, и блеск светлого камня городских улиц тускнеет, они окутываются тенями — но повсюду, яркими мотыльками в густой мгле вспыхивают огни, разгоняя наступающую тьму множеством крошечных, как сердце бьющихся, крыл, — и потому тьма эта мягкая, тёплая, приятно обнимающая, как потёртым знакомым плащом, с россыпью золотых брызг. В их тихом свете вспыхивает над воротами Башни Мирдайн яркая восьмилучевая звезда — знак дома феанорингов.       На востоке тёмной грядой встают Мглистые горы — обиталище гномов, о которых только что высказался Аннатар… Эльфийский мастер не смог сдержать улыбки. Возможно, он ещё объяснит Айну, почему нолдор Эрегиона завязали такую тесную дружбу с Казад-Думом. Но это потом.       Ночь пахла, сильно и остро — какими-то особыми цветами, что распускаются только в темноте, невидимо оку. Впрочем, Келебримбору она так пахла только здесь, в его городе. Он строил его, старательно продумывая чертёж почти каждого здания, втайне надеясь воплотить в нём не только приют для эльдар, избравших Средиземье своим домом, — но и оплот искусства, равного которому не встречали со времён Феанора. И надо сказать, кое-что из задуманного ему-таки удалось, и он был весьма горд этим.       — Прости, если заставил тебя беспокоиться, — медленно говорит владыка Эрегиона, за потёртым, виды видавшем, столом. — Ты прав. Я совсем перестал думать о себе. Но я делаю это потому же, почему и ты явился в Средиземье… Чтобы дать ему возможность возродиться. Оно заслуживает шанса быть не менее прекрасным, чем было когда-то… Когда нога первосотворённых ещё ступала по его земле. Оно должно быть таким. Таким же, как и Валинор… Иначе зачем нам тогда стараться? — тихо произносит эльда. Последние слова вдруг кажутся ему почти кощунством, и он с некоторым затаенным беспокойством смотрит на посланника Валар — но тот ничем не выдаёт свои думы. Молчит, так же скрестив руки на груди. Кубок вина перед ним так и остался нетронутым.       — Я рад этому, — наконец отвечает Майя. — Я тоже так считаю, поэтому я и здесь. Просто хотел бы, чтобы ты был немного осторожнее.       Келебримбор молчит некоторое время. Обдумывает слова. Хотя порой ему кажется, что его спутник и так знает, предвосхищает — всё, что собеседник только собирается произнести.       — Я ведь не единственный, кого печалит увядание мира вокруг… — говорит нолдо. — Если ты знаком с Галадриэль…       Аннатар медленно качает головой. В слабом мерцающем свете свечи его глаза кажутся темнее, чем есть на самом деле, — и выражения в них не разобрать.       — О владычице Лориэна я наслышан, — отвечает он, будто осторожно. Взгляд чуть сверкнул. — Всегда мечтал с ней познакомиться. Но пока не вышло.       — Я боюсь того же, чего и она… — тихо продолжает Келебримбор. — Я боюсь, что наступившая зима никогда не остановится. Боюсь, что мы не сможем сохранить благодать, данную Валар от сотворения. Что всё это рухнет, — он вздохнул, потёр руки. — Поэтому порой я так увлекаюсь, если речь заходит о том, чтобы дать Средиземью шанс на спасение… — он постарался улыбнуться, точно бы извиняясь.       — Мы все этого боимся, — откликается слуга Валар, мягко. — Но надежда всегда есть, — теперь наступила его очередь улыбаться.       Конечно. Навряд ли боги стали бы отправлять своего вассала за море, не предполагая, что это путешествие может закончиться успехом. Валар ведомо многое, хоть многое и сокрыто. Но приход Аннатара — прямой знак того, что шанс увидеть Средиземье снова цветущим и благоухающим, от края и до края, есть. И потому он держится за этот шанс. Иногда Келебримбору кажется в некой нелепой фантазии, будто бы возможность эта может исчезнуть — внезапно, так же, как и появилась. Может, поэтому он так хочет просто видеть слугу Стихий рядом — чтобы убедиться, что он здесь и никуда не уйдёт. Что пусть он и выглядит таким же далёким от них всех, как и звёзды, сотворённые Элберет, — но он здесь: рукава его одежды можно коснуться, даже если и тело его само — “одежда”, которую он носит только лишь за надобностью…       — Я предлагал Галадриэль уйти на Запад… Но она отказалась. Решила поступить так же, как и я, — остаться здесь. И тогда я сделал для неё Элессар… — правитель Эрегиона чуть улыбается, вспоминая о своём прекрасном творении. — Это лучшее, что я создал в своей жизни. До этого момента. Берилл наполнен светом солнца и дарит жизнь и исцеление всему вокруг. Пусть Лориэн живёт в красоте и процветании, даже если я этого не вижу. Но я знаю…       — Почему она ушла? — вдруг спрашивает Аннатар, глядя на эльфа глубокими, непроницаемыми глазами.       Келебримбор покачал головой.       — Я не тот, кто мог бы просить её остаться со мной.       — Но ты даже не пытался, — заметил посланник. Слова его не звучат осуждающе, и он не вкладывал в них жестокости, но почти ускользнувший упрёк всё равно оказался достаточно явным, чтобы чуткий эльда это уловил.       — Я сказал многое. Из того, что хранил в сердце¹. Но у меня не могло быть особых надежд. Дом Финарфина не простил нам, феанорингам, многое. Сожжение кораблей тэлери… А резню в Алквалондэ, которую поднял Феанор против её родичей, невозможно забыть… — он зашептал. — Я сражался вместе со своим дедом, Аннатар, — на его стороне. Она же защищала тэлери, на которых мы напали и ограбили…       — Келебримбор, — вдруг говорит Майя — мягко, тихо, но весомо, будто пытаясь вразумить. — Но ведь это не ты призывал к мятежу. И не ты сжёг тэлерский флот — а Феанор. Ты не отдавал приказа. И не подносил факелы.       Это не новая истина. И конечно, он знает её — только до этого времени она ничего не значила, но из уст Владыки Даров она вдруг становится простой и какой-то… исцеляющей. Будто он может наконец выдохнуть — и развеять старый, слежавшийся пепел тяжкой памяти.       Но этого недостаточно. Никогда не будет достаточно. Да, не он подносил огонь к бортам белоснежных, лебединых лодий — но Проклятие легло и на него, и теперь он будет носить его с собой, пока не падёт Арда.       Эльда покачал головой.       — Ты не знаешь, как пылало зарево тогда в Лосгаре, — прошептал владыка Эрегиона, облокотившись на стол и вдруг обхватив голову руками, глядя широко открытыми глазами, но не в мерцающий огонёк свечи перед собой — а обращаясь к древности памяти. В тусклом свете заблестели венец в чёрных волосах и глаза эльфа — чистое, нолдоровское серебро. — Ты не видел этого пламени, когда огонь пожирал прекраснейшие творения тэлери, наших родичей. И Галадриэль… Сколько её друзей осталось во льдах Хэлкараксэ во время этого самоубийственного перехода… И я ведь ничего не сделал, — Келебримбор осёкся, опустив руки. — Тебя забавляют эти рассказы и наши беды? — он, расщедрившийся вдруг на откровения, даже не подумал: а какое дело Майя до его горестей, низких, земных.       — Ничуть, — серьёзно ответил Аннатар. Всё это время он только слушал, откинувшись назад, и внимательно смотрел на правителя нолдор. — Келебримбор…       Тот поднял глаза. И прежде чем эльф успел отозваться, посланник Валар положил на его руку свою ладонь.       — Я видел не менее смертоносное пламя, — сказал Владыка Даров, и лорд Ост-ин-Эдиля умолк. Действительно — чем он пытается поразить бессмертного Майя, который появился раньше сотворения земли. — Я видел пламя, которое поглощает целые страны, как связку сухих дров, — Аннатар помолчал, глядя нолдо в глаза. — Ты не виноват в том, что произошло. И она — я уверен — тоже это знает.       Келебримбор вздохнул.       — Мне бы хотелось тебе верить, — тихо произнёс он, и, улыбнувшись, добавил: — Кому же тогда, если не посланнику Богов? Но всё равно между Домами пролегло слишком много бед и раздоров… Сильмарили и Клятва тому виной. А то, что случилось потом — то, как мой отец и его брат поступили с Финродом в Нарготронде… — тут он умолк, вдруг внимательно взглянув сидящему напротив Аннатару в глаза: — Ты знал, что из-за этого я отрёкся от своей семьи? — спросил он, совсем негромко.       Он не знает что происходит. Усталость ли сделала его таким разговорчивым?       Одна лишь слабая искорка свечи отразилась в светлых глазах Майя.       — Нет, — только и ответил он.       — Галадриэль отвергла бы меня, — тихо заключил эльфийский правитель. — А я не желал испытывать её благородство. Ведь оно не всегда ровня искренности…       Ему не нужно поднимать взгляд, чтобы знать, что Аннатар смотрит на него — так же молча. Не сразу, но пришедший к ним из-за моря заговорил.       — Что бы ты ни решил, — молвил он, — ты — не твой отец, Келебримбор. И не твой дед. Ты не поступаешь, как он. Феанор воспылал слепой жадностью к Сильмарилям, желая обладать ими единолично, — но ты трудишься на благо всего Средиземья. Кольца Власти должны разделить между собой народы. Только так они смогут остановить угасание мира. И я верю, что у тебя получится. Я видел, на что ты способен. Иначе стоило ли мне преодолевать море?       Келебримбор помолчал. Потом поднял на посланника глаза:       — Да. Но надо мной тот же Жребий, Аннатар, — негромко сказал он. — Я тоже приносил Клятву Феанора. Я приносил Клятву, участвовал в Братоубийстве — и я попал под Пророчество Мандоса. Я проклят, как и все нолдор, пренебрегшие благом Запада… — он поглядел вперёд, на маленький огонь, и вполголоса добавил: — Мои привязанность и желания станут для меня болью и предательством. Так предречено.       — Да, это правда, — вдруг отозвался Аннатар, и тихое мерцание дрогнуло в прозрачно-серых глазах эльфийского владыки — всё равно что серебряное зеркало. — От Клятвы и Проклятия пострадали многие — и пострадают ещё… Но боишься ли ты этого?       Нолдо смотрел на посланника Валар удивлённо.       — Это может случиться и с тобой — и, возможно, тебя настигнет страшное предательство или горе, и плач твой никогда не будет услышан… А может, случится иное — и ты испытаешь благословенное счастье, и будешь великим, и песни о тебе будет носить ветер от края и до края, пока светят звёзды. Но если ты будешь следовать страху, Келебримбор, — отблески света впервые за вечер рассыпались осколками в прежде спокойных, непотревоженных глазах, — ты никогда этого не узнаешь, — и, снова чуть коснувшись эльфийской руки: — Mellon.       Правитель Эрегиона едва заметно вздрогнул. А Аннатар вдруг, не убирая пальцев — только ясные блики ещё больше заиграли, — улыбнулся, и голос, мягкий, низкий, будто чуть дотрагивающийся до слуха, продолжил:       — И знаешь что ещё?.. После Исхода тэлери построили множество новых, поразительно красивых и лёгких кораблей… Когда у них не осталось флота, им пришлось создать себе другой, и измыслить новые формы — много более прекрасные, чем прежде. Гавань Алквалондэ теперь подобна россыпи жемчуга на лазурном шёлке, и в лучах заходящего солнца она сверкает и переливается — самыми тонкими и удивительными красками, он перламутрового до нежно-розового и ясно-голубого, и цвета эти, меняясь беспрестанно, перетекают друг в друга, так что ты навряд ли найдёшь картину, передающую великолепие этого места, — так непросто повторить это кисти даже самого искусного художника… — он прикрыл глаза, будто обращался к видениям своей памяти.       Келебримбор тоже смотрел. Так хотел бы увидеть то, чем обладает посланник Стихий, — вместе с ним. Посмотреть, что следы древнего жестокого братоубийственного побоища давно стёрло море, и теперь только величественные колонны и башни порта глядятся в зеркало залива по утрам…       Наконец нолдо улыбнулся. Пусть и слабо.       — Это правда? Слуга Валар чуть кивнул, лёгкая улыбка снова тронула его губы в ответ.       — Истинная.       — Могу себе представить… — негромко сказал Келебримбор. Улыбка теперь стала яснее и крепче, и отсветы, отражённые в серебре, — ярче.       Аннатар чуть сощурился.       — Посмею тебе возразить, — не согласился Майя. — Не можешь.       После этого он поднялся и ушёл.