Друг

      Утро над Ост-ин-Эдилем — особо прекрасное зрелище. Далёкие облака с махровой позолотой ещё не развеял молодой ветер — наверняка улёгся где-то в листве падубов и дремлет, сонный, не желает подниматься на крыло. Потому всё небо играет, золотистым и светло-голубым, и облачные тени ложатся вперемешку с тем же золотом, щедро льющимся на крыши, на высокие стрельчатые башни и лёгкие витые лестницы, — всё в разноцветьи камня: матово-белого, золотого, нежно-розового.       Лорд Келебримбор отводит взгляд от удивительного вида — с высокого окна башни весь величественный город, который он долго и кропотливо создавал, — как на ладони, но взгляд эльфийского правителя потемнел, серебро глаз не почернело, лишь стало тяжелей, будто незримая тень упала на него, хотя ни единое облачко не затмевает свет плода Лаурелина в утренних небесах. В руке он держит полусмятую депешу.       Где-то за спиной в просторной мастерской кучка гномов переговаривается на родном языке. Нарви и его товарищи гостят в Ост-ин-Эдиле уже несколько дней, и с ними у эльфийского владыки тоже есть общие дела, кроме Колец. Сейчас они говорят негромко — стараются не отвлекать его, с того момента как прискакал гонец с вестями с северной стороны.       Краем глаза Келебримбор замечает высокую фигуру. Аннатар подходит и останавливается в нескольких шагах — не слишком близко, будто желает оставить другу место и время для собственных мыслей. И мысли эти, к сожалению, сложно назвать весёлыми.       Он бросает взгляд на посланника Стихий. Сегодня тот в длинном золотистом одеянии, почти одним цветом с ниспадающими на плечи волосами.       — Орочьи набеги участились, — хмуро замечает Келебримбор, комкая в руках листок. — Не возле города, конечно, — ближе к горам… — он вздыхает, отвернувшись от окна совсем. — Мне надо подумать над укреплением стен и ворот… Я разработал его, хочешь взглянуть?.. — эльдарский правитель быстро подошёл к столу, и, перелистав обычный рабочий беспорядок, вытащил на свет несколько листов с чертежами. На бумаге слуга Валар узнал ворота города: большие, южные, со стороны реки, оттуда приходили основные торговые поставки, — и другие поменьше: северные и восточные.       — Я придумал перекрыть ворота на случай нападения несколькими каменными блоками, — Келебримбор ткнул пальцем в рисунок, — располагающимися друг над другом. Их можно поместить на реи, вбитые в стену. А чтобы легко было двигать, рейки снабдить колёсиками. Чтобы блоки были легче, их можно заузить — сверху и снизу… — он провёл пальцем вдоль острой линии. — Ширина перекрытия здесь важнее толщины. Тогда ворота будут куда прочнее для ударов любого тарана… Даже если дерево треснет, они не рассыплются. Кроме того, камень за ним сможет частично перенять на себя силу удара, о чём враг некоторое время не будет догадываться… Пока будет длится бесполезная почти осада, — тише заметил он, — найдётся дополнительное время и для защитников, и для подхода подкрепления… — нолдоровские глаза гордо сверкают, видно, что правитель доволен придумкой. — Вот только сама южная стена, — лицо Келебримбора снова помрачнело, — слабое место. Она слишком тонкая. Конечно, там нас защищает Гландуин — но что будет, если мост окажется взят?.. Я задумывал Ост-ин-Эдиль прежде всего как Город Мастеров, хотел, чтобы в нём процветали науки и искусство, — но сейчас нужно подумать и о защите. Поднимать и укреплять стены. Он слишком открыт и уязвим… — тихо добавляет эльда, и в голосе звучит тонкая нотка будто бы вины.       — Ост-ин-Эдиль — прекраснейшее место в Средиземье. Это жемчужина мастеров, ты же знаешь... И тебе в полной мере удался твой замысел, — мягко отзывается Аннатар, махнув ладонью в сторону окна, где виднелись облитые золотым светом крыши и шпили — тонкие, изящные сплетения лучшего эльфийского зодчества. — И тебя трудно винить в этом решении, — добавляет он. — Ведь долгие годы в Средиземье был мир…       Келебримбор отвернулся от пленительного для любого чуткого к красоте взгляда вида. Скомкал совсем в пальцах и без того мятую депешу.       — Ты, возможно, не знаешь… пришедший сюда после Войны Гнева, — сколько орков и тёмных тварей осталось на пустошах после уничтожения Белерианда. Но враг не дремлет. Прости. Я должен отвлечься даже от Колец. Даже благо Средиземья не может быть выше безопасности моего народа.       Взгляд слуги Стихий ничего не отражает, и для Келебримбора мысли его так и остаются загадкой.       — Я тебе помогу.       — Ты не должен, — качает головой повелитель Эрегиона. — Ты ведь не за этим пришёл.       Неожиданно — Аннатар вдруг улыбается, и почти подмигивает ему.       — Ну... Я ведь могу и сам решать, зачем пришёл. Разве нет?       В это мгновение Келебримбору кажется, что бесконечные мили пространства и времени, отделяющие его от сокрытой земли Валар — и от их посланника, — не так уж и необъятны… Одновременно приходит странное ощущение, будто что-то, тонкое и хрупкое, едва уловимо касается его горла: осторожно, едва осязаемо, надеясь, что, он, Келебримбор, не заметит… Пробует. Как бывает, когда продираешься сквозь виноградник, и лоза тонкими усиками трогает кожу…       Он отмахивается от возникшего в мысли образа. Он знает, что ему сказать.       — Ты умеешь работать с мифрилом?.. — неожиданно спрашивает эльф, чуть хитро, точно предвкушая.       Посланник Стихий, уловив это, чуть склоняет голову, подыгрывая:       — Совсем немного, — отвечает Аннатар. — В Амане его очень мало — если помнишь. Так что мы почти ничего о нём не знаем…       Келебримбор улыбается — теперь уже смело, что наконец нашёл что-то, чем сам сможет удивить: не только брать от Того, кто Приносит Дары, — но дарить самому.       Он оглядывается на товарищей-гномов, которые уже договорили, и ждут его, с некоторым недоверием косясь на пришельца из-за моря…       Нарви будто бы недолюбливает дальнего гостя — или же просто не знает, как к нему относиться. Но не подаёт виду. Правителя нолдор это не удивляет. Гномам не ясна страсть Высокого Народа к возвращению Средиземью благодати и величия. Их стезя — долговечность камня и железа, в недрах гор почти не ощущается смена весны и осени — и увядание мира.       — Я покажу тебе, — бросает он Аннатару. — Потом, — после чего уходит к дварфам.       Сейчас они вместе с его близким другом Нарви работают над созданием Врат Дурина — западных ворот Казад-Дума: это великий труд, призванный соединить мастерство двух народов, о чём говорит изображение древ по бокам огромных створок — и семи звёзд под высокой аркой, оплетенной письменами на Тенгваре. Всё это пока — только начертано на громоздких плитах.       — Рисунок и надпись будут сделаны итильдином, — говорит Келебримбор. — Так врата окажутся скрыты от постороннего глаза — но станут видимы в свете луны и звёзд… — вход будет мастерски спрятан в теле скалы, неотличим от породы — уж в этом-то жители подгорья несравненные мастера, но лунный свет укажет его. Сочетание гномьей скрытности и эльдарской тяги к прекрасному… Предложение вызвало единодушный гул одобрения.       “Потом” оказалось, собственно, надписью на арке. Врата в великое гномье царство не должны будут открываться просто так, для каждого желающего — следует придумать пароль. Не слишком сложный, но одновременно с тем значащий — как отражение союза дварфов и эльдар…       — Что, если сделать открывающим словом знак доброго расположения и доверия? — медленно произносит Келебримбор, и, глядя на пустой ещё, возвышающийся над ними громоздкий кусок скалы, которому только предстоит быть украшенным изысканными письменами и узорами, тихо добавляет: — Mellon…       — Вход только для друзей? — хмыкает Нарви — и улыбается в ответ. — Неплохо.       Взгляда эльфийский владыка не видит — но каким-то образом чувствует, что посланник Валар стоит тут, за спиной, — и одним только краешком губ улыбается.       “Молви “друг”       и входи”       Работа над воротами заняла у него целый день. Когда ладья девы Ариэн, везущая плод Лаурелина целый день по небосводу, вот-вот готова была уплыть за западный небокрай, Келебримбор вышел на небольшой полукруглый балкон южной стороны Башни. Внизу лежит центральная площадь, и сам Дом Мирдайн — сердце города — построен так, чтобы он весь был отсюда на виду… Светило клонится, и лишь рассветные краски могут соперничать с Ост-ин-Эдилем на закате, когда косо падающие, длинные лучи будто невзначай подмешивают алое и пурпурное золото к розовому мрамору высоких стен — тогда и лестницы, и острые иглы башен, и стёкла окон вспыхивают, и расплавленный, лёгкий свет льётся по ступеням — прямо в тихую воду Гландуина, и река тогда тоже уподобляется золотому венцу на челе города. Скоро солнце совсем сядет, и над землёй воссияет свет Эарендиля, а за ним и другие звёзды — и тогда поменяются краски: на крыши ляжет тонкое, ясное, такое знакомое нолдор серебро.       Он любит этот переход. Яркости к тишине. Силы к неуловимой почти, тихой нежности.       Рядом слышится шорох. Аннатар остался здесь. Келебримбор ведь ему обещал. Поэтому он даже не поворачивает головы, когда тот подходит.       — Ты хотел мне что-то показать?       — Да, — отвечает эльф. — Например, это.       Майя тоже смотрит на лежащий перед ними вид. Затем оглядывается на собеседника. Улыбается.       — Не просто красиво, верно?       — Невероятно, — отвечает Келебримбор и, стремительно повернувшись, бросает: — Но ты сейчас и не то увидишь! — с этими словами он исчезает в башне.       — Мы куда-то идём? — интересуется Аннатар, следуя за эльда.       — Ну ты же предложил мне свою помощь! Так что теперь не отвертишься. Нас, нолдор, дважды упрашивать не нужно. И даже один раз. И вообще, если надо — сами возьмём!..       — Ах вот оно как! — будто бы изумляется посланник Валар. — Да я вроде и не собирался “отвертеться”… А ты вот так уже сразу — угрожаешь…       Эльф, что-то усердно разыскивающий на столе, бросает на него быстрый взгляд.       — Я и не начинал… — нарочито ворчит он, и оба они тихо смеются.       Каждый раз это делает пропасть ещё мельче, а странное касание на шее — явственней.       — Это надолго. Поэтому я попросил оставить здесь вино. И нагреть его… — он наконец находит, что искал: толстую глиняную бутыль с узким горлышком и тиснением острозубчатого виноградного листа. Быстро заворачивает её, горячую, в складки одежды.       Аннатар удивлённо поднимает брови, но ни о чём не спрашивает.       Снаружи уже опускаются мягкие сумерки, но последние ручьи разбитого о шпили золота продолжают проливаться под ноги, догорают в стёклах изящных зданий белого камня — и весь путь их горит огнями, до того, как начали зажигаться фонари.       Келебримбор следует со своим спутником к южным воротам — тем самым, об укреплении которых сегодня говорил, — но проходит мимо, кивнув страже, и, отойдя на некоторое расстояние, поднимается на стену, где нет дозорных — а только тихо струится внизу лента Гландуина, в зеркале которого жаркие цвета сменяются прохладой серебра, и смесь их рождает в воде множество удивительных узоров — только смотри и любуйся…       Некоторое время они просто молчат, наблюдая за красотой тихого вечера. Днём от треска цикад здесь можно оглохнуть, сейчас же на город и берег ложится благословенная тишина. Тут витает тот же запах цветов — высоких и белых, которые в обилии растут на улицах, в садах и вдоль городских стен, — только тут он нежнее, мягче, разбавлен прохладной свежестью реки…       Из благоухающих ароматами зарослей начинает звучать трель соловья.       Владыка Эрегиона, похоже, чего-то ждёт. Некоторое время смотрит, прищурившись, на воду. Быстро темнеющая гладь словно находит отражение в нолдоровских глазах — глубоких и блестящих. Тихое, осторожное дыхание Гландуина чуть заметно треплет пряди чёрных, цвета воронова крыла, волос.       Аннатар его не торопит. Присев на камень, ждёт, пока друг заговорит сам. Ведь не просто так он привёл его сюда. Взглянув коротко на эльфа, он теперь отвернулся и с высоты молча наблюдает за быстро темнеющим берегом. Мгла становится плотней, очертания реки и прибрежной растительности начинают размываться в одну тёмную, изломанную линию, будто размазаны на полотне живописца.       За их спинами начинают вспыхивать огни — один за другим, наполняя город знакомой уже жизнью пламенных светлячков. Ближайший высокий огонь вскидывается на воротах, где за тьмой вне стен наблюдает стража.       Эльфийский правитель опускает взгляд вниз, к камню. Сейчас он серьёзен. Похоже, то, что Келебримбор собирается сказать, и правда для него весьма важно.       — Если ты действительно желаешь помочь мне в создании укрепления для ворот, — он оглядывается на пронзающее ночь длинное пламя по левую руку, — то я весьма тебе признателен. Твоя помощь для Ост-ин-Эдиля будет неоценима… — владыка Эрегиона вздыхает. — Я и так безмерно благодарен тебе за те знания и опыт, которые ты нам передал. Без них создание Колец оказалось бы невозможно, мы никогда бы не получили шанса увидеть Средиземье снова таким же прекрасным, каким оно было в начале Весны… — он окидывает взглядом далёкие темнеющие пространства, теперь невидимые глазу. Где-то там простирается огромная земля, измученная катаклизмами, разрушениями, терзаемая увяданием, и, возможно, она только ждёт своей поры.       Поначалу Майя молчит и только смотрит на него. Догадывается, видимо, что это не всё, что его друг задумал. И оказывается прав.       Потом он говорит:       — Но немногие и жаждут этого шанса, Келебримбор… Ты оказался тем, кто желает блага для Средиземья так же, как и я. Кто любит его так же, как и я. И я рад этому не меньше тебя. Тем более если этот кто-то столь талантлив и одарён... — добавляет он, и эльда, быстро взглянув на него, отводит взгляд. — Немногие осмеливаются вступить на этот путь. Он непрост.       — "Меня удивляет слабость сильных...", — почти шепчет эльфийский правитель.       Посланник Валар медленно кивает. Глаза его мерцают, как светлые камни, попавшие под случайный огонёк свечи.       — Да… Хорошо, что слабости этой подвластны не все. И потому я тоже премного тебе благодарен. Ты создаёшь со мной Кольца — и конечно я помогу тебе с защитой Ост-ин-Эдиля…       — Если так, — продолжил нолдо, — взгляни.       Из складок одежды он вытаскивает небольшую тёмную дощечку. Кладёт её на высокий камень городской стены. Смотрит на небо.       Вечерний ветер разорвал облака — и лучи луны хлынули на прямоугольник, на котором тут же, быстро, будто их чертит невидимая рука, проступают сияющие серебристым светом знаки. Тонкий рисунок, изящная вязь феаноровых рун холодным белым свечением горят в руках мастера — пока звёзды и месяц не перестанут лить на них свой блеск.       — Это и есть итильдин, — тихо говорит Келебримбор, осторожно касаясь дощечки. — Я спрашивал тебя о мифриле — потому что хотел показать, что создало Братство Мирдайн. Это сплав, который виден только в лунном и звёздном свете — и сокрыт днём. Больше любого другого эльфам милее свет звёзд. Кроме света Древ, теперь утраченного…       Глаза лорда Эрегиона сверкают — слуга Валар это видит — неподдельной, чистой гордостью, ярче высоких светил над ними. Аннатар, оторвав наконец взгляд от сияющих символов, смотрит на эльда с вниманием и неподдельным уважением, редкие искорки в прозрачных глазах вспыхивают ярче — и не гаснут. И это правда многого стоит.       — Мы ведь можем не только укрепить ворота, — продолжает Келебримбор. Говорит он осторожно, словно опасается, что голос его споткнётся об острый камень. — Мы можем их украсить... Можем начертить на них… наши имена. Так же, как я сделал на вратах Мории. Создав надпись итильдином… Тогда они будут сиять в вечном свете звёзд, вместе с другими письменами. Ты ведь тоже… — тут эльф запнулся, едва не обронив вслух случайную мысль о том, что Аннатар так же далёк от них, как и небесные светила. И так же недосягаем.       Слуга Стихий смотрит на него во все глаза.       В голове правителя эльдар снова мелькнула идея: а вдруг Айну действительно что-то угадывает: его чувства, мысли… Чего совсем бы не хотелось. Он и без того слишком проницателен — и всегда рядом, с утра и до вечера. В этом нет ничего предосудительного — его поддержка всегда оказывается кстати, его внимание никогда не бывает навязчивым. Его дружба бесценна.       …Тонкие, тонкие, такие же осторожные, но уже куда более ощутимые стебли призрачной лозы. Он готов поклясться, что чувствует первое нежное касание на свободной от ткани шее. Но почему-то он не двигается, а ждёт, когда обернётся первый аккуратный виток на горле…       — Ты… хочешь оставить на воротах Ост-ин-Эдиля, — Майя озирается, с тем же удивлённым видом, — и тычет пальцем в сторону стены, на которой не спят внимательные стражники, — наши имена?..       Это выглядит забавным.       Келебримбор кивает.       — Да, — говорит он. — Так я хоть сколько-нибудь смогу отблагодарить тебя.       И если посланник Валар и хотел засмеяться — он этого не делает.       — Я тебе не смогу отказать, — говорит Аннатар, качая головой. — Ты бы себя видел! Если ты сейчас посмотришь на итильдин — он, наверное, засветится.       И беспокойство исчезает — будто бы облако уносит с келебримборова сердца. И вот он сам теперь не может сдержать смех.       — Я ведь тебе говорил — ты у нас, нолдор, ещё не такое увидишь.       Его друг закатывает глаза, уже знакомо.       — Нет сомнений! То ты лишаешься чувств от усталости в собственной кузне, то приводишь меня ночью на стену, чтобы сказать мне, что хочешь увековечить над входом в город наши имена! Остановись, пожалуйста, хоть ненадолго… — он фыркает, и, отворачиваясь, глядит в темноту за стеной, где не найти ни огонька, ни мерцания светляка.       Келебримбор, так же посмеиваясь, проводит рукой по лицу, снимая напряжение и утомление. Вытаскивает прихваченную из Дома бутыль с вином, открывает.       — Остыло, конечно, — морщится он, качнув сосудом. — Жаль…       Слуга Валар оборачивается.       — Давай сюда! — предлагает он, и, проследив за вопрошающим взглядом, поясняет: — Я нагрею.       Он берётся за посудину в руках эльфа. Тот смотрит, настороженно, не торопясь отдавать.       — Может, не нужно, — медленно произносит нолдо. — Оставь…       — Давай-давай, — отмахивается Майя, забирая таки вино. — Я, пока скитался по Средиземью, и не такое пил… — Ладонями он обхватывает толстую бутыль, и правитель Эрегиона видит, как в ночной темноте под руками посланника из-за моря занимается тихий свет.       Незаметно для себя он делает шаг назад.       Мягкое, немного неровное, как трепетание крыльев бабочки, сияние пробивается сквозь пальцы Айну, и отсветы на его одежде и лице так легки, что они, конечно, не могут прогнать тьму тоски в сердце нолдо, поселившуюся с самого Исхода, — пусть не страха, но неверия перед теми, чей гнев он тоже когда-то на себя навлёк, и кто их оставил перед всеми горестями и невзгодами. Перед тьмой.       Сам Аннатар на свои руки вообще не смотрит — только вперёд. Видит ли он что-то в темноте, в которой даже острый эльфийский взгляд тонет, бессильный.       — Валар отправили тебя, чтобы исправить разрушения, которые учинили?       Посланник оборачивается на него, в расширившихся глазах смешиваются и сверкание звёзд, и отблески света его ладоней.       — Ты ведь тоже был там… — продолжает Келебримбор. — На западе. Когда случилась Война Гнева. Ты знал, к чему она приведёт. Знал, что почти весь Белерианд — прекрасный, удивительный — будет разрушен… Знал, что это — необходимая цена для победы над Морготом и его прислужниками?..       Айну не отвечает ему, ладони по-прежнему сжимают бутыль, сияние струится под ними, обнимает сухую глину.       — Ты видел это, — тихо говорит правитель Ост-ин-Эдиля. — Ты тоже в этом участвовал, Аннатар?.. Аннатар!!       Его крик относился уже не к разговору о Войне — вино в руках Майя зашипело, выплёскиваясь. Тот спохватился, запоздало ругаясь. Мерцающий свет погас.       — Что случилось?       — Я перестарался, — просто отвечает слуга Валар.       — Перестарался?!       — Как видишь, — бросает тот и, заметив, что Келебримбор с сомнением тянется за вином, резко отдёргивает от него посудину:       — О, нет! Нет, нет. Только не руками. Они тебе ещё в кузне пригодятся.       Эльф смотрит на него и отмахивается.       — Ладно, обойдусь.       — Ну нет уж, надо как-то выпить, — убеждает Майя. — Хотя бы глоток. Холодает.       Он прав. Сырость и туман уже ощутимо наползают с реки, начинают пробираться под тонкую тунику.       Нолдо, поразмыслив, приподнимает и сворачивает край своего плаща. Аннатар мотает головой.       — Не стоит. Если он тебе ещё нужен. Возьми… Возьми поверх моих рук, — вдруг говорит он, тихо. — Так ты не обожжёшься.       Сияние исчезло, остался только звёздный свет, и Келебримбор не может видеть выражения его глаз.       — Я…       — Бери, — повторяет Аннатар.       Медленно эльда подносит руки к чужим ладоням — но не торопится дотронуться до них, удерживаемый смутным, заполнившим сердце беспокойством.       — А ты сам?.. — спрашивает он, и голос звучит сухо, будто после крика. — Не чувствуешь?       — Чувствую. И только. Осторожно, — предупреждает его Айну. — Касайся только моих ладоней.       Келебримбор кладёт руки на его ладони, как он и сказал, — и почти сразу отдёргивает, до того они раскалённые. Будто он коснулся жарко дышащего бока разогретой печи…       — Тебе только кажется, — тихо произносит посланник Стихий. — Они не настолько горячие на деле. Не бойся. Попробуй ещё раз.       Лорд Эрегиона выдыхает, и ему хочется прикрыть глаза, когда он второй раз накрывает своими ладонями пальцы Аннатара. Да, действительно горячие, но не так как глина. Он не опалил кожу, хоть и ждал этого, — только чувствует рядом со своими руками жар материала, не такой яростный, как от камня или железа, но всё равно ощутимый. И он сильно обхватывает ладони Майя, чтобы не тронуть случайно перегретую бутыль.       Слуга Валар смотрит на него.       — Лучше сядь.       Мелкие искорки в его взгляде многократно дробятся, и Келебримбор охватывает пальцами чужие запястья, сжимает их, осторожно опускаясь коленом на камень. Аннатар садится вслед за ним, шуршит платье, над их головами и в волосах посланника искрится холодный звёздный свет.       — Я не сражался вместе с Валар, — тихо произносит слуга Стихий, так близко, не отрывая взгляда от их стиснутых ладоней — на глине и на его горячих руках. Пальцы эльфа касаются ткани его рукавов. — Я просто хочу вернуть процветание Средиземью — особенно западным землям, теперь разрушенным… — Его руки остаются такими же жаркими, что ладони Келебримбора начинают подрагивать, но отпустить их повелитель Эрегиона никогда не сможет — даже если кожа начнёт вспухать и облезать клочьями… Просто не посмеет.       Аннатар поднимает на него глаза. Странное, глубокое сияние — не похожее на привычное мерцание звёзд Элберет — струится и переливается в них.       — Пей.       Тихо добавив спустя мгновение:       — Только осторожно.       На мгновение замерев, Келебримбор смотрит на него — чистое, незапятнанное серебро, нетускнеющее во времени — до самого конца Арды…       Затем делает глоток.       Дело вовсе не в тепле — но его пронизало, искристым потоком, от макушки до пят, будто бы в него вошла маленькая молния — и распустила горячие пальцы между мускулов и жил. Сила и жар растекаются по телу, преследуя по пятам холод и усталость, изгоняя их.       …Виток обнимает его горло, на стеблях лозы — тонкие шипы, и они охватывают, начиная вонзаться…       Правитель Ост-ин-Эдиля поперхнулся вином. Отшатнулся, отталкивая от себя руки Аннатара.       — Что ты сделал с ним?! — восклицает эльда, мгновенно вскакивая на ноги.       — Просто нагрел, — отвечает Майя. Он спокоен, ни капли волнения не заметно на лице.       — Нет, — Келебримбор упрямо качает головой. — Ты ведь что-то сделал. Что-то с вином.       Айну пожимает плечами.       — Когда я нагрел его, я передал ему часть своей феа, как всегда бывает, когда используешь её силу. Похоже, это её ты почувствовал, — заключает он. — Но это ничего. Всего лишь малая искорка.       — Малая искорка?! — лорд Эрегиона смотрит на свои руки. Горячая волна ещё бьётся там, покалывая в самых кончиках пальцев.       Владыка Даров поднимает на него взгляд. Возможно, дело в обманчивом сиянии звёзд, но в прищуре голубых глаз повелителю Эрегиона чудится усмешка. А ведь Келебримбор и в самом деле ничего не знает о проницательности Майа, не знает, что он может видеть и чувствовать — возможно, порой то, что недоступно самому нолдо. И от этого не по себе, и даже страшно.       Эльда распускает воротник плаща, укрывающего его от ночной сырости. Теперь он ему не нужен.       — Она скоро рассеется. Зачем ты оттолкнул меня? Теперь вино расплескалось… — Аннатар осматривает тёмные пятна на широком рукаве, впрочем, довольно равнодушно.       — Неужели тебя не было здесь во время Войны Гнева? — негромко спрашивает Келебримбор.       Посланник бросает на него быстрый взгляд.       — Я был далеко отсюда, — коротко отвечает он. Тонкими пальцами он перехватывает горлышко бутыли поудобней — и легко улыбается. — Украшение ворот города — это прекрасно. Но сейчас лучше заняться его укреплением — и Кольцами. Твоя благодарность для меня — неоценимый дар, — убеждает Аннатар, мягко, глядя эльда в глаза. Он снова оказывается рядом, и кончики пальцев Майя осторожно дотрагиваются до келебримборова рукава. — Но я ведь уже говорил, что ты замучил себя. А у тебя ещё и морийские врата, благодаря гномам…       — Ты не привечаешь гномов, — усмехается нолдо. — Это я уже понял.       — Я же сказал, что это не так, — терпеливо поясняет Айну, снова. — А если б было так — разве стал бы я тебя просить изготовить для их народа Семь Колец Власти?       Келебримбор всё равно неверяще качает головой, посмеиваясь, будто не желает слушать оправданий Майя.       — Но мы можем попробовать разработать надпись, — предлагает слуга Валар, снова воодушевляюще улыбаясь другу. — Например, если тебе вдруг нечем будет заняться вечером. Уж лучше чем валяться в кузнице на полу…       Эльда засмеялся, уже по-настоящему.       — Долго припоминать будешь? — фыркает правитель Ост-ин-Эдиля, поднимая глаза в звёздное небо.       — Не сомневайся, — серьёзно обещает Аннатар. — Ладно, пойдём. Ты же завтра встанешь с зарёй, знаю я тебя: молот в Башне слышно, пока город ещё ставни не открыл... И гномьи Кольца практически готовы, твои друзья ждут.       Он прав, но Келебримбору почему-то совсем не хочется покидать каменную стену — где заползает под вырез рубашки прохладная ночная сырость, где в высоком звёздном свете волшебным сиянием вспыхивают начертанные итильдином знаки, где, вторя морийскому серебру, мерцает золото волос Аннатара, и Келебримбор чувствует жар его ладоней — удивительный и страшный… И глоток напитка заставляет этот жар разливаться по телу: у этого чувства нет ни формы, ни названия — только сила и память, порождающая глухую, ноющую, неведомую тоску — и такое же желание искупить её.       — Конечно, — говорит эльфийский владыка, и первым начинает спускаться вниз. Слуга Валар следует за ним.       В прохладном воздухе, перечеркнув на короткий миг печать лунного лика, пронеслась стремительная, тёмная тень летучей мыши. Аннатар, остановившись, проводил её взглядом.       Немного дольше, чем это делают обычно.