Серебряная пыль

      Первым что пришло — снова была вода. Но она оказалась нужней любого другого. Только благодаря ей владыка Ост-ин-Эдиля может открыть глаза, найдя себя в том же подземелье — с неярко пылающими огнями на стенах.       Саурон сменил пропитавшиеся кровью одежды на чистую белую тунику. Заметив, что эльф очнулся, схватил ошейник, приподнимая тело пленника. Уже почти привычно. Придерживая воду у губ Келебримбора, посмотрел ему в глаза:       — Завтра, — говорит Майя, — моя армия будет стоять перед воротами Мории. Как поприветствуют её гномы, как ты считаешь, друг?       Тьелпэринквар просто опускает взгляд. Навряд ли то, что сейчас отражается во многократно раскрошенном серебре, можно посчитать ликованием, но Казад-Дум — определённо лучшее решение, и он не хочет, чтобы Враг заметил даже этот крохотный луч. Но Он — бесспорно — всё равно замечает. Поначалу холодные голубые глаза вспыхивают — тёмной, багровой подложкой, отброшенная бутыль с водой, катится, стуча, по каменному полу, и когтистая ладонь отпускает Келебримбора. Он исцелён от самых страшных ран, лишь предельно слаб, и старается не упасть, оперевшись на руку, чувствуя, как застилает лицо тяжёлая занавесь чёрных волос.       Именовавшийся слугой Валар достаёт нож — и лезвие, и рукоять полностью покрыты засохшей кровью — кровью повелителя Эрегиона. Один вид этого ножа заставляет подкатиться к горлу упругий, отвратительный ком.       Кончик лезвия дотрагивается до груди слева, надавливает. Острое железо, прижавшись к телу, как живое, чувствует толчки — и точно ждёт, слушая их. Недостойная мысль: сделать короткий выдох — и броситься вперёд, ровно на длину клинка… Почувствовать быструю, сильную, до лопаток пронзающую боль, вытерпеть мгновенный жар стали, согретой бешено колотящимся сердцем, царапание на рёбрах и твёрдость в упор прижавшейся рукояти. Да ещё один горячий всплеск крови в горле и слёз на щеках… И не вдыхать больше. Но он заставляет себя не двигаться. Всё равно надежда на то, что Саурон решил убить его — и позволит ему, — слишком слаба и неспособна жить.       Точно зная, о чём эльда думает, лезвие ждёт, потом поворачивается, прижавшись кромкой. Ложится плашмя, поддевая край кожи, продавливает её между рёбрами, собирая капли свежей крови — и она сбегает, струясь, вниз. Келебримбор прикрывает глаза. Он старается не помнить. Очень старается не помнить, но память — самое сильное, чем он обладает. И надежда умаляется с каждой минувшей секундой. Нет, владыка Ост-ин-Эдиля, утаивший Кольца Власти от их создателя, не умрёт от удара кинжала. Он будет чувствовать, как железо отрывает мышцы, мимоходом стёсывая их, и лишь после какой-то по счёту, когда он уже не сможет понимать, почему это происходит, — оно пробьёт его, до самой яростно бьющейся, горячей сердцевины.       Нолдо сам не замечает, что его пальцы сжимаются на мокрой плите, скребя её. Зато замечает Умайя. Ухмыльнувшись и прекратив дразнить пленника, он коротко полоснул ножом, оставив на груди эльда, на уровне сердца, длинный порез, — и убрал окровавленный клинок.       Не отрывая от Келебримбора взгляда, Саурон облизывает нож. Измученное хроа не может даже содрогаться.       — Нолдор, конечно, упрямы, — говорит Айну. — Но у всего же есть край. Скажи, тебе правда так нужно это?       В застенке тихо и прохладно, свет от огня совсем спокойный, падает на плиты, на руки, будто гладит эльда. В словах, что Келебримбор собирается произнести, нет права на надежду, но он всё равно произносит, совсем тихо:       — Скажи, что ты этого не хочешь.       Зачем? Он не знает. Ещё раз услышать ложь, враньё, которое пропитало — за всё время Его пребывания рядом — и камни этой Башни, до основания, и самого Тьелпэринквара? Или он всё-таки надеется изведать что-то кроме?..       Аннатар немного склоняет голову, и тогда кроткий, мерцающий свет скользит по шее, стекает по волосам — на нож в руках, который он не выпустил.       — Не скажу.       Правитель нолдор только качает головой:       — Ты всё равно не получишь того, что хочешь.       В ответ Майя вдруг улыбается, радостно, в разбавленной красноватым мерцанием темноте сверкают острые зубы:       — А я уже получил, — Он вдруг наклоняется, пальцы скользят по свежему следу клейма на груди эльда. Его прикосновения сами по себе похожи на ожог — и потому Тьелпэринквара пробивает, будто мучившее его раскалённое железо снова здесь. — И получу снова, — утверждает Саурон, близко, над самым ухом, щекоча ниспадающими прядями плечо. Его слова внезапно звучат мягче, с тихим, жалящим, горьковатым сожалением, кажется, ещё немного — и Он станет умолять… — Только почему ты никак не поймёшь, что твоё сопротивление бессмысленно? Так жаль… Кого ты обманываешь? Меня не стоит. Себя — будет так больно, Тьелпэ, когда ты наконец узнаешь… — свет падает и дрожит, и шёпот в пустых стенах — пронзителен. — Ты давно должен был понять, что лучше принять это вовремя — и тогда тебе пришлось бы испытать меньше. Поэтому я и предлагал тебе иной исход. И предлагаю снова. Жаль, что ты решил иначе… Так что это, — блики пламени на лезвии пурпурно-тёмные, — только твой выбор. И каждый раз было им. — Айну немного отклоняется, не сводя с эльда глаз.       А затем, не выпуская из рук ножа в заскорузлой эльдарской крови, он распускает шнуровку на своей тунике.       Раньше, чем Келебримбор успевает о чём-то помыслить, облик Майя начинает меняться.       Быстро стираются — и вновь возникают немного иные черты лица. На несколько мгновений тускнеет — и вспыхивает заново золото волос, только теперь — формой брошенного в тигель, отдавшегося огню, металла, текучим жаром крови земли — когда её ярость являет себя на поверхность. Холодный берилл глаз с редкими, мерцающими искорками исчезает в ней, словно в секунду растаявший лёд, — и в них загорается жёлтый, нестерпимый, рассечённый узким ущельем зениц огонь, рядом с которым вмиг тускнеют несмелые, чадящие факелы. Тьелпэринквар понимает, что даже это — только брошенная в Зримый мир тень духа, отсветы пламени феа, на который он смотрит сквозь щель чуть приоткрытой дверцы. От её явленного, открытого эха так и веет жутью — и рёв пожравшего мир пламени из его повторяющихся кошмаров снова грохочет в висках…       Тревожные думы несутся в сознании лорда эльдар неразборчивым, рваным потоком, и ему остаётся только смотреть: Майя чуть поводит плечами, сбрасывая скользнувшую одежду, будто отталкивает от себя неуместную, мешающую тень, и на Его ключицы быстро стекают пряди, которые должны, казалось бы, прожечь светлую кожу до костей. Потом Саурон медленно проводит на своей груди такой же аккуратный разрез, какой уже багровеет у Келебримбора, — примерно на том же уровне, только справа, тихо напевая слова, и по лезвию течёт чёрная, темнее штормового беззвёздного неба, кровь, смешиваясь с его алой… К гулу пламени где-то на задворках мысли правителя нолдор добавляется вопрос, ответа на который он не может найти: “Зачем?!”       Вместо него тихо, но ярко, точно предупреждающе, засияла полоска Кольца.       В это мгновение пришёл страх.       Почему-то безумный, нестерпимый. Удушающий. Его не было, покуда лилась кровь на стенах города и тела устилали порог Башни Мастеров, не было, когда чёрный клинок Врага гладил, жаля, горло. Не было, когда появились орки со своими кривыми ятаганами для срезания кожи, с крючками для вытягивания сухожилий…       Всякое живое существо, созданное в замыслах Эру, способно бояться. И властителю Эрегиона страх был ведом, но он всегда мог совладать с этим чувством — до сих пор. Только не теперь. Этот страх невыносим — он почти равен прошедшей боли. Что может заставить Майя отказаться от личины, вернув себе истинный облик? Тем более — ради чего он готов себя поранить? Зачем эта жертва?       Тошнота, новая, очищенная было, подкатывает к горлу — вместе с ужасом. Этот страх сам по себе — ужасен. Он разъедает нутро. Всё, что эльда теперь необходимо, — избавление от него. От этого чувства стремительно, точно масло на сковороде, тает воля. Хочется скулить, исчезнуть, забиться в самый тёмный угол и стать меньше горстки пыли. Келебримбор мог бы решить, что это тоже — тёмные чары, жестокая иллюзия, очередное мастерское вскупание его души, — но на этот раз повелитель Эрегиона не смог обмануть себя: он знает, что страх этот исходит из его сердца.       Он разлепляет губы. Он не может справиться с этим сам.       — Убей меня, — произносит властитель эльдар. Он не знает, как сейчас смотрят его глаза — да это и не имеет больше ни значения, ни цены.       Тот, кого он знал как Владыку Даров, молчит, не сводя с Тьелпэринквара взгляда — внезапно спокойного, почти сочувствующего.       И это худшее, что можно вообразить. Если бы в теле нолдо оставались хоть какие-то силы, его колотило бы — жалко, недостойно, невыносимо, — как лист на ветру. Он бы пытался отползти прочь, поправ всякую гордость. Но, к счастью (к счастью ли?) его хроа так измождено, что не способно больше служить ему. Он больше не может даже думать о том, что происходит. Ужас не позволяет мыслям двигаться, они застывают, словно в торосах ледника — в котором даже выступившие слёзы замерзают, только одно замкнувшееся в кольцо, бесполезное стремление: “Убей меня…”       …Тьелпэринквар даже благодарен страху — за то, что ему труднее шевелить языком — и он больше не просит о смерти; что сковавший мышцы ужас так и не отпустил, и он не совершил жалкого движения прочь — ни от рук Саурона, ни от его взгляда, когда тот обнял и прижал к себе тело эльфа — крепко, крепче, чем держал его в минуты близости, и свежие раны сошлись, соприкоснулись, прижались друг к другу, кровью алой и чёрной — луна, упавшая в своё отражение.       Эльда ощутил — на мгновение, оказавшееся неизмеримым благом, — обнявшее его тепло духа, такое знакомое, окутавшее полностью, накрывшее с головой. На это мгновение — совсем краткое, слившееся с вечностью, он чувствует прикосновение силы феа, снова, обволакивающее тело и растекающееся в нём, в котором так хорошо забыть — себя и всё, закрыть глаза и прекратить мыслить.       А потом чёрная кровь, которой истекает тело Майя, коснулась его раны, и тепло опрокинулось — раскалённым горнилом.       И твёрдый камень, и воздух темницы — едино обрушились в ничто, превратились в дым, когда, возвращая в последнюю пытку, прикосновение алого металла разрывало ему криками горло. И тем более — когда оно выпустило ростки, уходя вглубь, туда, где нет даже жалкой защиты кожи, цепляясь шипящими пальцами за витки мышц, проникая страшной, вскрывающей и обугливающей плоть силой, пролезая между сухожилий, выкручивая их и, играючись, обращая в рваные, чёрные нити за собой: словно остов дома, в котором бушевал пожар... Огонь легко меняет в нём форму, из вонзившегося разжаренного острия превращаясь в длинные языки, облизывая, в момент опаляя кости; в жидкий, выплеснувшийся из котла металл, когда находит жилы — чтобы влиться в них, и кровь едко дымит, соприкоснувшись с ним… Не забывает обнять его снаружи: гибкие ветви лозы, теперь раскалённой, опутывают уже не чутко — стягивают петли на груди, на горле, переплетают потрескивающими путами запястья, шипами вонзаются в живот и бёдра, насмешливо предлагая выбиваться из тугих витков, вынуждая рвать их, сжигая кожу, — или пощадить себя и замереть, пока пламя обгладывает изнутри, что не менее немыслимо.       На теле Келебримбора нет ни следа ожога, ни одного знака жара — но его незримая сила, разливаясь в костях и внутренностях, обращает их в золу и сажу — так что эльда ждёт, что дым сгоревшей плоти сейчас начнёт забивать ноздри. Кровь Майя идёт, по мускулам и жилам, мешаясь с его собственной. Нет ничего, что могло бы остановить её, противостоять ей: печать слуги Моргота просачивается в него, уничтожая тело, оскверняя дух.       Не оставляя ничего, свободного от огня.       Пламени не нужна твёрдость — оно вливается легко, подгоняемое ударами сердца; эльда не видит, но может точно сказать, где сейчас оно отслаивает кожу от мышц — просто растекаясь под ней, поднимая на ней пузыри, которых не увидеть обычным взором; обгладывает, как голодная тварь.       Когда Тьелпэринквар кричит, он не слышит себя — из-за рёва и воя огня в своём рассудке, что с увлечением и хрустом разламывает его, точно хворост, в жарких пальцах. Эльда вырывается, одержимо, неистово, лопаются тонкие нити жил — он ощущает, как они расходятся, — но больше ничего. Саурон предвидел его безумие, конечно: чтобы удержать нолдо, измученного многодневным истязанием, и не разорвать их кровавого объятия, вцепился железной хваткой в шею, придавил бедро коленом, вонзил в спину когти — до основания, вырвать их можно только с кусками плоти. Но Келебримбор их не чувствует — как не чувствует агонии натянутых и лопающихся мышц. Не почувствовал бы, даже если бы Айну решил пропороть его раны ещё раз — поверх полученных, он, погружённый в огонь, пронизанный, заполненный им. Это несущественно. Его сила, которая помнила, которая оставалась с ним, когда пало многовековое дело его рук, когда мордорские твари рвали его друзей на куски, когда раскалённое железо, шипя, ковыряло обнажённые мускулы, — теперь она горела что сухое дерево, не оставляя шанса на смерть, обещая гореть, пока последняя крупица его плоти не будет превращена в пепел.       Келебримбор не мог помыслить, что он не будет сожжён, отданный пламени, напавшему снаружи, — но станет предан огню изнутри… Отправлен сгорать в нём, лишённый при этом права задохнуться или опрокинуться во тьму.       Нет, нет, нет!!! Вырваться, вырваться. Прекратить. Умереть.       Кажется, он кричал это вслух.       “Я ведь сказал тебе: те, кто уверяют, будто не боятся боли и смерти, — не знают, о чём говорят!! — ладонь хватает его за волосы, откидывает голову, тугая полоса железа вдавлена в шею. — Не знают, на что будут готовы ради прекращения пребывания в хроа, пожранном пламенем: предать всё, что дорого, убить всё, чему клялись, — когда слабое, ничтожное их тело не начнёт превращаться в серую золу и дым, уносимый прочь ветром! — огонь шипит, рычит, плюясь искрами, когда цепляется в обугленное горло, не голос — гудение пламени разносится, в рассудке и костях. — Я обещал тебе, что ты узнаешь!! Где Три, Келебримбор?!!       Нолдо знает, что если разожмёт зубы — всё пропадёт. Его голос, тело, воля больше не принадлежат ему. Вчера, как бы безумен он ни был, — ещё принадлежали. Чтобы не позволить им ничего, он кусает губу, не ощущая ни укуса, ни выступившей крови. Но огонь не даёт ему запереть голос — вгрызается глубже, охватывает и сдавливает искристыми ладонями сердце, прожигая в нём пальцами дыры, и эльда кричит, начиная биться снова. Измученному телу плевать на то, что брать силы ему неоткуда: Тьелпэринквар снова пытается вырваться — больше не из стальных оков, но из собственной шкуры. Теперь он содрал бы её с себя сам, если б мог, — но пламя вливает едкую смолу и расплавленный металл прямо в вены, и он кричит, кричит, кричит — иступлённо, не слыша крика. Зато слышит, как огонь, обнимая его, распускаясь в нём полыхающим цветком, — смеётся.       Его тряхнули за ошейник.       “Когда же ты поймёшь! — яростно шипит пламя. — Твоя борьба не имеет ни причины, ни смысла, ни надежды. Ты всё равно мой — больше, чем что-либо способно кому-то принадлежать. Я найду тебя — там, где даже следа живого не найти, возьму у тебя то, о чём ты даже не мыслил, что обладаешь!! — шипение обращается криком, и не то чтобы это было таким важным — но огонь, доселе весело будто расточавшийся, разворачивавший яркие, причудливо закрученные лепестки, начинает вдруг рвать тело жаркими пальцами, не растекаясь по мышцам — но уже обдирая их с костей, ослепляя не только взор, но и чувство тела. — И имя твоё, и голос твой и твоё молчание будут принадлежать мне!! — слова сливаются в сплошной грохот, он застилает глаза, раскалён добела. — Я сожгу тебя я разорву тебя на части я превращу тебя в пепел — и не отпущу более даже дым, в который ты превратишься!!!”       Впервые феа эльда попыталась оборвать заветную, нерушимую связь с хроа — не дожидаясь мужественно смерти. Но чёрная ли кровь Майя, отравившая тело, Проклятие ли или магия Кольца не позволяет ей, сделав Келебримбора двойным узником: Врага — и своей испепеляемой плоти.       Жребий и Клятва. Он бы ненавидел их, проклял бы свои уста, которые когда-то её произнесли, когда он был увлечён речами своего родича. Всякое дело его, что приводит ко злу, и любой, даже самый чистый порыв — к предательству. Но и мысль эта перестала существовать, превратилась в уносимый дыханием ветерка пар в дотла сжигаемом, устланном серым пеплом мире — над ним, за ним, в нём самом... И наверняка кости уже обуглены, но он всё ещё способен чувствовать и осознавать. Почему? Почему он все ещё жив?! Почему почему почему?!!       — Потому что я хочу этого! — лицо напротив искажено — нечеловеческими радостью и злобой, Саурон кричит, забыв об осанвэ. — Я же сказал тебе, что ты мой!! Чего ты не смог понять?! Ты даже умереть не сможешь, пока я не захочу! Пока я тебе не позволю!!       Равнодушные стены потряс взрыв хохота — заливистого и яростного. Сквозь пелену огня и призрачного дыма воспоминания похожи на порцию щедро плеснутого масла.       Я не позволю тебе умереть       И теперь, в гуле и вое обхватившего его, проникшего в него, пламени Тьелпэринквар начинает слышать — Песнь. Она звучала здесь с самого начала — и он не может лгать себе, что слышит её впервые. Он и раньше знал её, только то, что было для него чистым напевом ключа, великой памятью начинания любви всего сущего — ими и было, лишь преображённым в иную форму, упавшим слишком низко, чтобы быть способным вернуться к своему затерянному в бескрайней высоте Ночи Началу. Искажённым. И стремящимися исказить любое, материальное и духовное, — к чему прикоснётся. Разница только в том, что конечная тоника этой Музыки, как бы велика и ласкова та ни была, может привести лишь — в огонь и неизмеримую боль. И сколько раз она… Сколько раз Келебримбор обманулся?       Сколько раз он хотел быть обманутым?       Ошейник на горле дёрнулся, тряхнув его снова.       — Почему?!! — эльда скорее догадался, чем ощутил, что с его телом, обгладываемым огнём, что-то сделали. — У меня уже есть Семь и Девять! Где бы ни были остальные, я найду их! Думаешь, гномы смогут надолго укрыть от меня Кольца?! Пройдёт совсем немного времени, для нас — ничтожная крупица! — и они будут у меня в руках, вместе с теми, кто обладает ими! И ты ничего не сможешь изменить. Так почему ты упорствуешь?! Скажи мне — ради чего, внук Феанора?! Просто скажи мне. Скажи мне! Это никому не нужно — ни тебе, ни мне, ни Средиземью!! Так ради чего?!!       Он бы сказал Ему… Он бы, может, и сказал — то, что слуга Тьмы всё равно никогда не поймёт… — если б мог разжать челюсти, заговорить сожженным горлом. Не имеет значения, что хроа его в зримом мире цело и нетронуто, — прорываясь дальше, огонь пробирается глубже, легко перекидываясь, как ему удобно: лёгким пламенем, жидким металлом, твёрдым остриём. Келебримор осознаёт — почти с изумлением, — что не горит в одинаковой мере, и когда он думает, что более запредельного не бывает, пламя начинает снимать, словно пылающими челюстями, мышцы, и это непомерно, непостижимо ужасно — но ужасно иначе, не равно так, как было до. Не сумев отринуть своего жребия, он узнаёт, запоминает, как пенится и сворачивается сгоревшим пергаментом кожа, как слоями, чернея и обугливаясь, облезает плоть, как тают, шипя, внутренности, и кости становятся хрупкими и тонкими — чтобы вот-вот сломаться на раскалённых зубах. Это не мутная, ускользающая от внутреннего взора агония — это последние страницы, выжженные прямо на крыльях попавшего в ловушку духа, каждая иная, особая, ясная — без провала в беспамятство, не смягчённая умиротворяющим безумием. На одной из которых он обязательно упадёт.       Песнь, явившаяся ему — теперь так громко и близко, разрушает его, и она его разрушит, конечно. Она и есть — то, что разрушает. Но страшно было другое. Аннатар прав: ни борьба его, ни его молчание этого не стоят. Не имеют смысла. Он сам не имеет смысла перед такой болью.       Два Кольца у Гиль-Галада, он обещал их сохранить — и ни в коем случае не надевать. Третье же находится в Лотлориэне… В Лориэне… Галадриэль…       Может, смысл всё-таки есть.       Пламя взвивается так, что почти заглушает собственную Песню, накрывая валом, стремясь утопить в себе.       Три — это Сила, отличная от другой. Они дарят не власть — но жизнь, то, к чему он всё время стремился: красоту, процветание, искусство… Наследник Феанора не мыслил, что может быть что-то более сильное, что-то более властительное, чем огонь, поглотивший дух и разум. Сильнее — нет. Но чище — может быть. Что-то, что может стать выше того, что он натворил. Что стоит его молчания — больше, чем он сам.       Из полностью прокушенной губы побежала струйка крови — чтобы даже тень звука не коснулась губ.       — Почему?!! — костяшки, вцепившееся в ошейник, белеют. Ярость огня — от того, что его надежды рушатся, от упавшей на него холодной тени бессилия — неукротима, настолько, что сжигает хозяина, — и Келебримбор слышит не крик уже, но вой. Пламя не пытается даже сжечь эльда — но растерзать на куски, нападая не на тело, а на дух, потерявшее от безумия грани самого себя… — А теперь — теперь ты, Тьелпэринквар, просто исчезнешь… — утверждает Майя, застонав, задохнувшись. Глаза Его полыхают, от боли, неровными вспышками — огонь, который прогрызает путь в чужом теле, круша его, и шипящие слова вторят захлёбывающейся Песне, с горечью: — Как пыль, тебя унесёт ветер, море слижет память о тебе, огонь поглотит твои следы — и никто не будет знать, каким великим ты мог бы быть… От тебя останется только пыль, Келебримбор! И это всё, чем ты выбрал стать?! Одна только пыль на опустевших камнях — вот и вся цена твоего упорства! — уверенный, яростный голос осёкся, оставив почти заклинающее: — Почему?!!       Нолдо смотрит на пальцы огня, намертво обхватившие его, дрожащие — но не способные отпустить. У него нет своих — пламя забрало их, оставив израненность духа, который оно может лишь удержать рядом — но завладеть им не способно. И на лице посланника Валар на миг проскальзывает — растерянность…       Нет нужды пояснять. Он бы всё равно не понял.       Ещё на последнем слове Он разжал ладонь, словно она внезапно ослабела — а может, так оно и было, — и тело эльда медленно падает, ему это кажется неестественным и удивительным: находиться в чём-то, что дотла сгорело… Подобно тому как прийти в родной дом, уничтоженный пожаром, касаться стропил и чёрных стен, смотреть на свои ладони, замаранные сажей, ощущающие пустоту и холод вместо тепла, дивиться своим глазам — которые рассказывают странные вещи, не то, о чём говорит память, сохранившая всё иным и живым…       Это должно было случиться. Это и случилось с Келебримбором — пожалуй, ещё тогда, в тёмной, погружённой в рассыпчатую мглу и алые переливы огня, мастерской. Только он лишь сейчас исполнился этого — когда исчезла иллюзия, оберегавшая его.       Это странно — от его хроа должна была остаться разве что чёрная зола костей, но почему-то он чувствует касание твёрдого камня за своей спиной, поддерживающего обессиленно-пустое тело. И вслед за этим — приходит наполненность, свойственная живому, созданному из плоти и крови, с голосами и красками.       Когда Келебримбор открывает глаза, Саурон уже вернул себе светлый облик. Пляска страшных языков, пробивающаяся в щёлках жёлтых глаз, потухла, и Он сидит, изнурённо словно опираясь рукой на плиты. На белой коже слишком сильно горит ярко-чёрная лента незатянутой раны, которую — эльф знает — Майя мог бы закрыть в мгновение ока.       Эльда пробует шевельнуть губами.       — Неужели настолько, — еле слышно произносит он, — тебя привлекает только жалкое, ничтожное и сломанное?.. — в груди начинает разливаться удушающий жар, забивая пеплом горло, и ему приходится замолчать.       Айну склоняет голову, по золотистым прядям скользит бледный, слабый отсвет огня.       — Твои слова наивны и недальновидны, внук Феанора, — отвечает Он. — И ты сильно ошибаешься. Потому что ты никогда не был жалким и сломанным, — в полумраке сверкает белая вспышка оскала. — Поверь. Я знаю, что это такое.       Нетерпимо саднит и ноет горло, тронутое безжалостным дыханием огня — за то, что он не пожелал говорить с ним, но нолдо желает спросить — до того, как больше не сможет задавать вопросы.       — Было ли хоть что-то… — он шепчет, прижавшись спиной к каменной колонне. Медленно, с трудом набирает воздуха, чтобы продолжить. — Хоть что-то из того, что ты говорил… из того, что ты делал, — правдой?       Наверное, где-то в глубине души он надеялся, что Саурон ответит сразу — точно уверенный в своей абсолютной, выверенной лжи. Так было бы лучше. Но тот всё ещё молчит. Свет, лёгкий, золотистый, красноватый, спадает с волос и одежды, собирается в тёплые, быстро гаснущие лужицы на кровью облитом полу.       Тьелпэринквар должен знать сам. Беда в том, что он никак не может забыть: глаза, которые смотрят на него — попавшего под слишком сильную власть им же созданных иллюзий, смотрят со страхом и беспокойством… Притвориться можно в чём угодно, правитель Эрегиона пал от самого великого обмана Эпохи — но первый возникший взгляд, первое чувство, что приходит с появлением чего-то внезапного — Келебримбор верил, — всегда искренни. Если же нет — то зачем это? Зачем касание к щеке, когда она горела от Его же удара, приносящее успокоение?       Жаль, что Он молчит. Но даже когда отвечает — пытка никак не заканчивается.       — Ты правда хочешь знать это? — откликается Саурон, глядя на эльфа. — Уверен, что готов услышать хоть какой-нибудь из ответов? Что бы я ни сказал — оно причинит тебе невыносимую боль.       Келебримбор пытается усмехнуться. Треснутые, разбитые губы болят, и улыбка выходит неровная и вымученная.       — Больше нет.       Но Майя качает головой, не соглашаясь.       — Ты не знаешь.       Его когти опускаются на следы ран.       …И тогда на теле эльда появляются новые капли, быстро, как чистая роса выпадает вечером на траве. Ладонью, снова мокрой от его крови, Саурон касается лица Тьелпэринквара, затем цепляется в затылок — и хватает его раненые губы своими, забирает зубами и языком, обводит твёрдые ранки от ударов кованой перчаткой, обдирая, больно — пусть и не так, как было, когда Он эти удары наносил. Свежие отметины остаются на губах — тут же заполнившиеся сине-багровым, точно лунки тёмной водой… Рука крепко держит нолдо за челюсть, не давая вывернуть голову. Келебримбор сжимает зубы, до скрипа, не позволяя пробиться, — но воздуха мало, и когда в груди начинает пылать, он мгновенно вспоминает, с содроганием, как ревел в ней огонь, объяв тлеющие углями лёгкие, — и хватает его ртом. Язык Умайя сразу проталкивается, задевая зубы, облизывая его собственный... Отвернуться не получается, когти вцепились нерушимой хваткой. Эльда пытается укусить чужой язык у себя во рту, и не ощущает Его страха — только прижатую к своим губам улыбку. Он не желает, но отвечает — чтобы не задохнуться. Ему мокро, больно, тело ноет от стараний оторваться прочь, и когти отпускают его лицо, оставив царапины, еле поглаживают напряжённые шею и плечи, а верхушки клыков чуть-чуть прикусывают кончик языка — не отпуская сразу, и нолдо чувствует, как горячая капля сбегает на израненные, исцелённые ключицы с мокрого чужого горла…       Потом его толкают в плечо, подставленная рука подгибается — и он падает, удара о плиты не следует — его крепко держат охватившие руки.       Кончиками когтей Саурон дотрагивается до отпечатка клейма — и на нём вспыхивает новый ожог, будто всё случившееся вчера продолжается. Прижав к холодному полу вздрогнувшее тело, Он ведёт пальцами вдоль страшного рисунка огня — как слепец, неспособный взять глазами, ведёт, словно касаясь чего-то заветного, драгоценного, своего, оставляя рядом с безобразным рубцом свежую, яркую, росистую дорожку. Заглядывает Тьелпэринквару в глаза, хватает ртом нижнюю губу эльда, найдя и поглаживая языком место укуса — памяти об агонии. Замирает ненадолго — и острые зубы смыкаются, пробивая тоже, и держат… Потом Он запрокидывает голову, прикрывает веки, и по бледной, блестящей шее проходит короткая волна конвульсии, когда Майя глотает кровь.       Келебримбору хочется прекратить дыхание в судорогой сведённом теле, но всё, что он может, — только слушать его дальше, когда когтистые ладони находят его царапины и следы, недавно излеченные, — и закрывшиеся было пурпурные, лиловые, рдяные цветы начинают распускаться снова; когда они проводят по бёдрам, сдирая остатки ткани, оставляя тело совершенно нагим — чтобы поудобнее изранить.       Эльда может ненадолго закрыть глаза. Так он не видит ни Его, ни чёрного свода, пусть всё равно не избавит себя: от шороха, от касания мягких волос на ключице, от дрожи, которой отзываются взбудораженные раны. Потом он заставляет себя открыть их — из-за отблесков пламени, алых, мерцающих, которые мечутся под веками, изводя вспышками воспоминаний. Он больше никогда не сможет видеть их — сколько лет ни утечёт в холодном покое Чертогов.       — Ты так хотел меня… — шёпот над его ухом сух и шелестящ, и словно натянут над головокружительной пропастью — мало кому достанет духу смотреть в неё. — Я не могу объяснить, но это было почти больно — прикасаться к твоей тоске… Когда я видел, как ты смотришь на меня, как она терзает тебя… Я делал, что мог — и так нестерпимо, ничтожно мало, боясь ранить тебя. И так жалел, что не могу унять её, вернуть тебе всё — с достаточной силой, чтобы она утихла, и прекратила тебя мучить. Чтобы ты перестал так смотреть, — одна рука держит Тьелпэринквара за плечо, вжав когти, не позволяя тому дёрнуться, вторая тонко дотрагивается до лба, тихонько убирая несколько слипшихся прядей, чуть слышным стуком задевая венец. — Теперь могу.       Тёмные лезвия на Его пальцах вскрывают заново лунки, только покрывшиеся тонкой багровой наледью, царапают живот, потом ложатся на бёдра… Каждая рана и каждый укус, и касание их языком призваны не столько причинить увечья — скорее присвоить и разбудить, воскресить из почти случившегося забытья способность уничтоженного огнём хроа снова жить и чувствовать — и не отпустить, не отпустить, не отпустить... Золотой берег Валинора отодвигается, дальше, оттолкнутый жутким, изломанным искусством.       Шорох одежды похож на сипение змеи.       Это не может быть больнее, чем огонь, выпаливший изнутри мышцы, испепеливший лёгкие, истёрший кости, — всё, что Тьелпэринквар уже перенёс. Не может быть более безжалостным, чем горение заживо без возможности лишиться постижения тела. Но почему-то он закусывает и так пробитую губу — так же, как когда он горел, и свежая горячая кровь бежит, вместе с тихим, щекочущим подрагивающее горло, смехом Айну… Любовь в Его движениях обращена злобой, а нежность — жаждой. От того, что когда-то наполняло их, остались только жестокость, желание изувечить тело и, осквернив, добраться до духа, чтобы оставить в нём те же отметины, какими испещрено хроа Тьелпэринквара. Пусть Он и так давно это сделал, много раз ранил феа эльда — ложью и предательством. Но Он не знает, и потому продолжает, не слыша её плача.       Факелы холодного застенка воспламеняют воздух.       Зубы Умайя очень остры, кожа не разрывается, скорее режется ими, быстро покрываясь россыпью удивительных соцветий — на шее, груди, животе… После всего, что случилось, — это даже не слишком больно. Но Келебримбор устал, смертельно устал, он запрокидывает голову, руки сжимаются в кулаки, чувствуя утверждающую твёрдость холодного камня, и, тут же, — хватка смыкается на ложбине между ключицами, ниже кольца ошейника, пробивает и держит… Вонзившиеся в тело зубы ранят сильнее от толчков, и кровь льётся, по шее и плечам, смешивается со слезами — они сверкают, вместе с мерцанием серебряной диадемы. Порез на груди Айну тоже открывается, и нолдо всхлипывает и стонет, когда чёрная кровь огня течёт по его ранам.       Келебримбор не может знать, что раны хроа — есть обнажение духа, так же как прорехи в одежде обнажают тело; возможность прикосновения к нему — ближе, чем что-либо другое, ближе даже, чем осанвэ. Для него это — всего лишь мучительные увечья устрашившейся плоти, которых она старается избегать, устремляясь от них прочь, страдает, получив их, — и только¹. Не знает, но может узнать. Хотя это и не нужно: его душа не может отвратиться, даже от ужасного. Потому что феа, в некоем значении, в мудрости своей и знании — наивна. Она продолжает верить, что близость чужого духа — а с ним и хроа — всегда искренна, не запятнана тенью, благословенна, — и тем больше обманывается, падая в беспросветность, из которой не может выбраться, особенно когда за мягким прикосновением губ неизменно следует укус, и верхушки, как ножи, пробивают кожу. Обманывается — но верит. Поэтому каждое касание напоминает эльда о другом, о том, что сейчас всё больше калечится и отравляется. Его феа должна стать пустой и бессильной от такого, и отвернуться навсегда. Но сила её — и горесть — в том, что привязанность для неё ценнее боли, и она не хочет отворачиваться. Израненная душа влечёт и сломанное тело — даже когда острые зубы терзают его, когда майарские когти срываются от сбитого такта, раня сильнее, и тогда нолдо слышит, как звонко, нетерпеливо они царапают камень. Когда боль, наконец, острая, многоголосая, пронзает, не играя на струнах — но обрывая их. Даже безжалостность и свежие страдания не могут заставить душу увериться, что эта близость — разрушена, что её никогда и не было — а была только иллюзия, как и та, созданная магией Колец, в которой Тьелпэринквар утонул, пропал, не уберёг ничего и никого, что было ему дорого. Но феа помнит — и всё ещё верит. Зачем, о Эру, твоим старшим детям такая память: ничего не оставляющая позади, сохраняющая всё настолько живым и чистым? Превращающая сами воспоминания в новую пытку.       Будто уловив это, тёплые губы касаются его холодного лба, утверждая точность этой памяти. Айну обнимает его искалеченную спину, прижимает к себе, старается держать подальше от Келебримбора накалившееся Кольцо — но порой Оно всё же задевает эльфа, и тот вздрагивает: жар слишком похож на огонь, разгрызавший внутренности. Тогда майарские клыки чуть прикусывают ухо, отзывая терзающие мысли.       — Не говори ничего, если не хочешь, — Саурон чуть дотрагивается губами до его скулы. — Не надо.       У правителя эльдар больше не осталось сил возводить стены — между собой и невыносимой болью, пусть хрупкие, способные устоять перед её пламенем не больше, чем бумага: когда их обломки падали, они погребали и его тоже. Но он измучен, и больше незачем отвергать и сопротивляться: пусть приходит и захватывает целиком всё, тело и дух. Пусть медленно растекается, выжигая всё на пути, если это её суть: он сохранил то, что смог, — позволив остальное уничтожить. Нет смысла уже искать укрытие для духа — после того, как яд просочился в кровь разрушенного хроа, так легко, отравив, осквернив, сокрушив — всё, что он помнил и хранил. Когда он отдаст всё, пытка и предательство, как бы страшны они ни были, не смогут больше тронуть душу — и он её отпускает. Наверное, феа этому благодарна, и потому ли в какой-то момент чуть распускается тяжкий, разрывающий узел в груди, делая всё легче и равнодушней. И боль отступает, сама, следы, изувечившие тело, утихают, без вмешательства осторожных прохладных ладоней Айну, и в теле и рассудке наступает благостное почти спокойствие — когда крик их стихает… До тех пор, пока дыхание, обдающее закованную шею, не становится хриплым, почти сорванным, и рука сгребает металл на горле, где между ним и кожей вбиваются когти. Не находя себе места, они раздирают, необдуманно, способные разорвать бьющиеся жилы. Это было бы не так уж и плохо… Тем более — когда вторая ладонь слепо сжимает плечо, чтобы удержать его крепче, вдавливается в ключицу, так, что ещё немного — и сломает её. Боль, вернувшаяся сторицей, ускорившаяся, вгрызается стальными челюстями, пронзает внутри, раздирает снаружи. Вырваться из неё невозможно, и его просто бессильно сотрясает в ней. Хуже всего, когда острые когти сжавшейся руки, вонзаются, не помня, что творят, тянут по груди, разрывая снова — ими нанесенные ранения, возвращая свежесть узора, и он горит, так, что дышать невозможно. Прокушенная губа уже не помогает, жажда, о которой говорил Майя, — нестерпима, и она заглушает и мольбы эльда и Его слух, Келебримбор чувствует, как из глаз бегут горячие дорожки, теряясь на чёрном камне, а по животу — тёмная кровь раненой майарской фаны, которой всё равно… Долгое молчание серебра обращается наконец бесконечным криком на осанвэ: “Перестань пожалуйста перестань прекрати хотя бы это!!!” — а потом у него заканчивается право на слова… Пока эта жажда не выворачивает их, пожирая себя сама, вырывает из него обагрённые когти и бросает на него чуть держащееся тело.       Тьелпэринквар понимает, что это прекратилось, когда он снова может сделать вдох, чувствует, как пылают раны, и как его постоянно, сильно трясёт, точно в тяжёлой лихорадке. Горячее плечо прижимается к его подбородку, его обнимают руки, затем в волосах осторожно скользят пальцы, распутывая, и в них эльда ощущает дрожь: от ярости ли, от желания — или от чего-то другого. Чужое дыхание чуть успокаивается на его плече, обдавая его теплом — а за ним следует касание языка ко вновь разодранной груди… Тонкие, совсем лёгкие, неранящие больше прикосновения когтей призваны успокоить измученное, столько раз разорванное хроа: страшная форма заботы, порождённая Искажением, которая заставляет Его зализывать им же оставленные раны — также очищая от своей обжигающей крови… Не то чтоб это было сильно лучше, но просто тише, мягче, и хотя это и пронзительно-невыносимо, но лихорадочная дрожь становится мельче, разжимает на теле стальной зажим капкана, и когда она наконец утихает, эльда понимает, что Майя отпустил его: без него становится пусто, холодно — и не так больно.       Спустя минуту, когда он уверился, что чувства отхлынули — и не вернутся более, он поднимает взгляд.       — Убей меня, — говорит Келебримбор. Он считает — теперь у него есть право просить.       Поначалу Саурон молчит, сидя напротив и глядя на него — глазами снова холодными, успокоенными.       — Это будет непросто.       Нолдо усмехается.       — Почему? — его взгляд тих, но настойчив и твёрд. — Ты не скупился на это для других. Так почему жалеешь столь малого для меня? — ненадолго Тьелпэринквар умолкает, давая отдых раненой груди. Там рвётся и горит, он старается дышать неглубоко и медленно, и когда боль немного отступает, он снова поднимает на Врага взгляд: серебро, тронутое огнём, отточенное до какой-то редкой, острой, обнажённой чистоты: — Ты Владыка Даров. Так подари мне смерть.       Он снова прикрывает веки — но успевает заметить, как Айну отводит взгляд.       Дальше эльда может только ощущать, как его тело поднимают и несут, прислоняя лопатками к холодной стене.       Он открывает глаза.       — Свободным.       Саурон замирает. Чуть сощуривается.       — Это, — кивает он на цепи, — не имеет значения. Это просто видимость, ты ведь понимаешь… Ты всё равно здесь — и этого не изменишь. Разве мы недостаточно играли с тобой в иллюзии?.. — спрашивает Майя, чуть усмехнувшись — так порой улыбаются, вспомнив о чём-то хорошем. — Я был не против, когда ты этого хотел… Но зачем они тебе теперь, Тьелпэ?       Конечно, тот знает — и Айну это известно. И ответ Его легко предугадать. Навряд ли слуга Моргота согласен подарить пленнику даже тень свободы. Но эльф не отвечает.       Феанорова кровь всегда была упряма.       Лёгкое будто бы касание — но оковы слетают с запястий, неожиданно, резко грохоча, падая на каменный пол, обрушивая тишину подземелья. Затем с тяжёлым бряцаньем распадается и валится на камень разломанный ошейник.       Неужели Враг настолько серьёзно относится к своей личине доброты, красоты и мудрости, сотворённой для лжи, — что продолжает поступать согласно ей и теперь? Если это так, он действительно невероятный обманщик — способный обмануть сам себя.       Келебримбор понимает, что не знает точного ответа. И пусть он уверен, что больнее не станет, в голове всплывают слова Майя — “Ты не знаешь…” — и он не желает его искать… Он хочет только коснуться пальцами, сделать наконец вдох, избавленный от хватки металла, — но сам не в силах поднять руки́. Вместо него чужие ладони легко отводят его волосы назад, касаются широкого, сине-лилового кольца на горле, местами почти полностью стесанной железом кожи, глубоких — последних — вырванных в чудовищном упоении борозд, — и яркие лепестки ран блекнут и истончаются, будто цветы в засуху… Разжимается и отпускает сжавшая шею стальная рука, и Келебримбор наконец вдыхает — с наслаждением, и воздух такой сладкий, как не бывал даже цветущей весной, когда аромат стелется низко, окутывая тонким облаком, и сквозь сонм белых, розовых, серебристых цветов проглядывают, смеясь глазами витражей, лёгкие башни…       Что ж, Он не поскупился на этот маленький подарок. Остаётся надеяться, что не пожалеет и другой.       — Я могу дать тебе не только это… — кончики пальцев вдруг опускаются на раны на запястьях эльда — от тяжёлого железа и пыточных лезвий. Голос в глухом, выжидающем будто молчании темницы негромок, но нолдо всё равно невольно вздрагивает, заслышав его. Голос этот поднимается к чёрным сводам, падает с них и ложится на израненные плечи, стекая по ним. Его прикосновение живое. Столько раз Келебримбор слышал, как он тихо шепчет возле его уха, рассказывая или упрашивая, и вот — он снова здесь. — Стереть раны с твоего тела мне проще, чем рисунок углём… — теперь не только мягкий шелест слов, но и руки осторожно дотрагиваются до него: — Пройдет время — и они, и раны Ост-ин-Эдиля истают, на теле и в памяти… Что такое время для бессмертного, чья жизнь приравнена к жизни мира?.. — звук становится ещё тише, пока эти руки гладят, убеждая, его ладони… — Я могу дальше петь для тебя… — прикосновение к разодранной груди оставляет жгучее чувство, и за ним на ней пересыхают кровавые русла забытых рек… — Облачаясь в шёлковые одежды, ты не будешь помнить, откуда у тебя эти знаки. Я отдам для этого столько сил, сколько понадобится. Кольцо всегда удержит тебя в мире живых — и любого, кого я захочу.       Тьелпэринквар почти смеётся сорванным горлом, горько и сдавленно, вытаскивая смех из истерзанной груди. Потом откидывает голову к стене. Ему снова хочется закрыть глаза — но он считает, что не нужно. Посланник Стихий сидит напротив в струящихся одеждах на грязном полу. Край белого рукава испачкан в свежей крови наследника Феанора.       — Ты так ничего и не понял… — говорит правитель эльдар, и короткая, недозволенная тишина опускается на почерневшие от увиденного плиты. Серебро блестит, но тяжко — как зеркало, запечатлевшее безумие пламени — и не желающее более ничего отражать. Лишь тихие слова наполняют пустоту. — Я никогда не отвергал тебя. Только зло — в любом его обличье… И отверг бы всегда. Если бы ты спросил меня, хоть раз, я бы сказал тебе, что зло никогда не сможет возобладать. У него никогда не будет власти — потому что у него нет любви…       Когда-то пришедший в сияющий Эрегион, назвавшись Приносящим Дары, — и принесший их немало, закрывает глаза, кажется — на лицо Его падает тень, но спустя миг оно снова становится бесстрастным.       Больше Он ничего не говорит. Встаёт и поднимает у стены лук со стрелами. Став напротив опирающегося на чёрную стену владыки эльдарского края, натягивает тетиву.       Келебримбор видит её — точку острия на дрожащей струне жилы, и это вроде ей он должен сейчас молиться больше, чем всем Валар на свете, но облегчение не спешит приходить. Смотреть на готовую сорваться смерть легко. Трудно лишь ждать её. Но это скоро закончится. Его дух найдет исцеление и утешение в чертогах Мандоса — теперь это истинно так. И он забудет: о том, что принесло ему невообразимую боль, обещанные слёзы, принесло чувство, что предало его и, предав, продолжает сжигать в пламени. Или это что-то другое?..       Он успел услышать свист — но первая стрела только касается скулы, задев мгновенно, и со звоном ударяя в стену за эльда.       …Прикосновение губ к щеке такое мимолётное, что его непросто поймать — точно стрелу за оперенный хвост, и Келебримбор где-то пропадает, потеряв землю, не дотянувшись до неба, где-то между… Там была ещё необыкновенная, прекрасно-дивная земля под сенью золотой листвы и с тонкими арками мостов. Земля, которую они ждали. Был резкий удар — и взгляд перепуганных глаз напротив: “Прости меня” — до этого прикосновения, когда боль истаяла, и Тьелпэринквар закрывает глаза, потому что не знает, сколько он ещё выдержит.       После всего, что настигло его, он посчитал, что сама смерть станет для него лёгким избавлением.       Вторая стрела, высоко запев, рассекает ему ухо, обжигая — покрепче, чем касание горячего языка. И лёгкий, тихий смех в его волосах, и жаркий шёпот — о чём-то удивительном…       “Тебе удалось сотворить чудо, Тьелпэ”.       Как же он ошибся.       Поцелуи железного острия находят его — там, где находили губы, которых он так хотел, воскрешают память, возвращая — к воспоминаниям, когда огонь плясал на стенах, а тени — на них. Это тем более легко вспомнить, если попробовать закрыть глаза. Поэтому лучше смотреть — на тонкую нетерпеливую ось стали, танцующую в удерживающих её руках, просящую отпустить к нему... Хоть он и так никогда не забывал — и вспоминает ещё легче, когда следующая входит глубоко под ключицу. Он сжимает зубы.       Слышит, как ещё одна стрела с тихим шорохом ложится на тетиву.       — Мне жаль тебя, — негромко произносит Келебримбор, разлепив губы. Нацеленный наконечник расплывается перед глазами. — Ничто не смогло спасти тебя. Даже любовь не смогла спасти тебя… — когда он говорит, то старается не думать о засевшем глубоко, колеблющемся на каждом его слове железе. — Когда пал Моргот, ты действительно мог раскаяться и вернуться, к свету — и к ней, данной всем от сотворения. Ты сам был обманут, обманщик, посчитав, что лишён её... Никто из когда-либо воплощённых не может быть лишён её… Но ты так и не понял.       Острый удар, пронзивший плечо, заставляет его замолчать. Сквозь стиснутые зубы Тьелпэринквар втягивает холодный воздух. Он смог молчать, когда это было нужно. Но теперь он хочет сказать. И если уж Саурон решил истязать его до конца, заставляя вновь постигать всё, что его уничтожило, — он будет говорить, пока сталь не пробьёт его сердце или горло. Беда лишь, что воспоминания не отступают, заставляя его вновь гореть. И огонь — снова — танцует на стенах, рассыпает блики, топит их в окутывающей, ало-багряной тьме, и чёрный шёлк ускользает из-под горячей, покрытой испариной, спины, и их единение — удивительное, серебристо-золотое, и только сейчас Келебримбор поразительно ясно понимает, почему это было так непредставимо прекрасно, отмечено восторгом и слезами — но куда выше их: это было возвращением, туда, в дни до Солнца и Луны, к свету, что бывает лишь в короткий час, когда сияние обоих Древ сливается в одно, и даже сама природа стихает, не смея его нарушить... К свету, который один из них ещё не потерял, а другой — от него не отрёкся. И может, даже сама мысль эта кощунственна, но он никогда не смог бы забыть этот свет — или с чем-то спутать. И неужели они и правда смогли коснуться вместе этой чистоты, не тронутой мраком и болью — оказавшись свободными на мгновения от Проклятия, от Искажения? Для того, чтобы после их снова утопило в них, ещё больше?       Вошедшее в плечо остриё распускает вокруг себя маленькие волны, но эльда видит их перед глазами — ярко-алые круги пытки, словно огромный цветок раскрывает лепестки, и каждый из них звучит его хрипом.       Майя прав. Им обоим лучше не знать ответа.       — Ты мог бы быть чем-то бо́льшим, чем просто служителем Валар, — тихо произносит наследник Феанора, но в тишине застенка эхо разносит слова, отражая от чёрных, исписанных мерцанием факелов стен, в которых он встретил столько страданий. Которые всё длятся. Сколько, интересно, ещё раз остроносая сталь вонзится в него, пока он будет вспоминать — их, в охваченной мягким красным мерцанием мастерской? И он продолжает, совсем негромко, насколько хватает сил в исстрадавшемся теле. — Мог быть чем-то… восхитительным. Mairon…²       Голос оборвался, когда жало, со свистом рассекая воздух, вошло в грудь. Вдох становится невозможен, Келебримбор кашляет кровью. Ничего. Скоро — и теперь это правда — он станет свободен: от всяких оков, от оплетающих, удушающих объятий призрачной лозы, сильнее любого железа, — и от Проклятия, которое обрекло его, предателя когда-то, на предательство. Он оставит эту землю, которую — пусть и не лишён гордыни — любил, и не создаст более ничего — сотворённого во благо, но осквернённого злом, что способно её спасти или разрушить.       В некотором роде это можно полагать Даром.       Стрела — это шестая — пробивает бедро, и нолдо вскрикивает. Да, Аннатар долго целовал его тогда.       — Ты ликовал… когда думал, что получил, — выдыхает лучший мастер Эпохи, тонкий, заблудившийся в потёмках луч скользит по венцу в слипшихся волосах, путается в засохшей крови. — Меня… Ост-ин-Эдиль… всё Средиземье. Но в твоих руках останется только пыль, которую унесёт ветер… — его голос сходит почти на шелест, когда он продолжает, алые всплески на губах становятся ярче и тонкий ручеёк из-под древка в груди бежит быстрее... — Кольца Власти… принесут тебе владычество над изломанными тенями, лишёнными собственной воли, — но любви их не принесут. И наконец ты сам останешься только обессиленной тенью — зла, поглотившего твой дух, который ты уронил во тьму. И потому — мне жаль тебя… — на краткий миг кружащаяся мгла рассеивается, и Келебримбор может посмотреть на Него. — …Властелин Колец.       Майя, рядом с которым Тьелпэринквар провёл столько времени, дарам которого верил, медлит одно мгновение — но всё-таки Он медлит, перед тем как стрела, с визгом сорвавшись с тетивы, точно с привязи, ударила, пронзив наконец сердце владыки обращённого в руины Эрегиона. Серебро, чистое, незапятнанное, дрогнуло — совсем тихо, такое же чистое, но вдруг пустое и необычайно холодное: редкий, удивительный, последний луч ясного вечера, скользнувший — и безмолвно угасший под опустившимися веками.       В подземелье Башни Мастеров наступает глухая, весомая тишина, не потревоженная ни дыханием, ни шорохом.       Откуда-то сверху, неведомо откуда, начинают медленно падать, кружась в высверках тускло-красного огня, просачиваясь в зыбкие прорехи между мгновениями, неощутимые — кожей и вдохом — в пределах зримого и незримого, едва заметные глазу, сверкающие пылинки. Они ложатся на чёрно-серые плиты — не касаясь их, чуть подрагивающей, неуловимой, тонкой серебряной тенью, пришедшим из безвестности эхом чего-то, чего более не существует — и даже след чего скоро канет в неё.       Первосотворённый Майя, принявший когда-то сторону Тьмы, присел, помедлив миг, провёл пальцами по грязному камню, который день не просыхающему от эльдарской крови. Поглядел на них, растирая что-то в подушках.       Ничего не увидел.       У дверей раздался грохот сапог. Тяжёлые створки распахнулись — одной мыслью. Орки гурьбой ввалились в темницу, вращая глазами. Затем увидели. Один из них приблизился к повелителю и оскалился, рассматривая неподвижное тело у стены.       — Прикажете спалить эльфийскую собаку? — радостно поинтересовался орк, обнажая кривые, прогнившие зубы. — Или лучше пустить волкам на ко…       Он даже не понял, что произошло. Захрипев, с вытаращенными глазами — тело повалилось как-то неестественно-прямо, — рухнул на пол с торчащим из основания шеи древком стрелы.       — Нет, — ровно ответил Саурон, даже не повернув головы. Он немного подождал, раздумывая, глядя на правителя эльдар: глаза того закрыты, и залитое кровью лицо спокойно — если бы не сонм стрел, торчащих из растерзанного тела, можно было бы подумать, что лорд Ост-ин-Эдиля просто, измучившись, уснул… Затем тёмный Майя продолжил: — Пронзите его копьём и поднимите. Выше всех флагов, — пока даже привыкший к далеко не обыденным приказам своего господина орк смотрит, с оторопью на обезображенном лице. — Стрелы оставить.       После повернулся и направился прочь из сумрачного подземелья Башни так прекрасного недавно Эрегиона, перешагнув через труп под ногами — что так и остался пялиться от изумления во мрак.       — У нас будет новое знамя.