Вернутся к фанфику

Только между нами

31 января 2026, 01:55
Вечер в классе алхимии профессора Гарнфилда был пропитан запахом мыла, старого дерева и лёгкого раздражения. Полы — широкие, потемневшие от времени, с вкраплениями эфирных рун, которые теперь тускло светились под мокрой тряпкой — казались бесконечными. Пятеро сидели на корточках, как наказанные школьники, и работали молча, если не считать редких фырканий и плеска воды. Хаэль держал швабру так, будто она была ядовитой змеёй. Он едва касался ею пола — движения медленные, неуклюжие, как будто он боялся, что швабра укусит. Вода в ведре рядом с ним стояла почти неподвижно. Юна и Ироха превратили уборку в соревнование. Они стояли на коленях по разные стороны от центрального прохода, каждая со своей шваброй, и гнали воду вперёд, как на гонках. Швабры свистели, вода летела брызгами, руны на полу вспыхивали и гасли. Они то и дело спотыкались о собственные ноги — Юна поскользнулась на мокром пятне, Ироха зацепилась за ножку парты — и обе рухнули друг на друга, хохоча так громко, что эхо пошло по пустому классу. — Первая! — крикнула Юна, пытаясь встать, но Ироха схватила её за руку и потянула обратно. — Нет, это я первая упала! Значит, я выиграла! Они катались по полу секунду, смеясь, пока не сели, тяжело дыша. Хаэль бросил швабру — она с лязгом упала на парту — и подбежал к Юне. Наклонился, протянул руку. — Давай, — сказал он тихо, но в голосе была тревога. — Ты не ушиблась? Юна взяла его руку, поднялась, отряхивая мантию. — Всё нормально. Просто... весело. Хаэль кивнул — серьёзно, почти нежно — и вернулся к своей швабре. Поднял её, как будто она весила тонну, и снова начал водить по полу — медленно, аккуратно, но без всякого энтузиазма. Константин работал молча. Он стоял в углу, методично протирал пол — движения точные, ровные, без единой лишней капли. Ни смеха, ни жалоб — просто работа. Оливия стояла рядом с ним, тоже с тряпкой, но её движения были медленнее. Она то и дело бросала взгляды в сторону Сону — который, кстати, сегодня не пришёл на уборку, — и наконец не выдержала. — Константин, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты... ты хорошо знаешь Сону? Константин не поднял головы — продолжал тереть пол. — Достаточно. Оливия сглотнула. — Он... он когда-нибудь говорил... обо мне? Константин замер на секунду. Потом продолжил — всё так же ровно. — Нет. Он говорит о природе. О дереве жизни. О бабочках. О балансе эфира. О друзьях. Но не о тебе. Оливия замерла. Её тряпка остановилась. — То есть... совсем? Константин наконец поднял взгляд — прямой, честный, без розовых очков. — Совсем. Он не врёт. И не играет. Если бы ты ему нравилась — он бы сказал. Или хотя бы... показал. А он не показывает. Оливия опустила глаза. Голос её стал тоньше. — Спасибо. За правду. Константин кивнул — коротко. — Не за что. Они работали молча ещё минуту. Потом Константин вдруг чихнул — громко, неожиданно. Все обернулись. Он чихнул ещё раз — сильнее. Ироха прищурилась, отложила швабру. — Уходи, — сказала она сразу, без шуток. — Сейчас же. Мы сами закончим. Не хватало ещё, чтобы ты всех заразил. Константин кивнул — виновато, но без споров. Он встал, пошёл к раковине в углу класса, вымыл руки — тщательно, бесцеремонно, как будто это была самая важная вещь в мире. Потом взял свою мантию и вышел — тихо, не прощаясь. Хаэль проводил его взглядом — долгим, полным сочувствия. Он знал, как противно болеть: насморк, жар, слабость — всё это было ужасно. Он даже на секунду забыл про швабру. Потом вздохнул, вернулся к ней. Поднял. И снова начал водить по полу — медленно, неуклюже, но уже чуть-чуть быстрее. Юна посмотрела на Ироху. — Он правда заболел? Ироха пожала плечами. — Может. А может, просто боится. Но лучше перестраховаться. Оливия молчала. Она смотрела на дверь, через которую ушёл Константин, и думала о том, что правда иногда болит сильнее, чем любая ложь. Они продолжали мыть полы — вчетвером, под тихий плеск воды и редкие смешки Юны и Ирохи. Швабра Хаэля скрипела, как будто жаловалась. А где-то в коридоре Константин шёл к лазарету — чихая и поправляя очки. И где-то в башне дерево жизни тихо зашелестело — как будто знало, что завтра всё будет чуть-чуть иначе. В коридорах Академии Эфира, где свет факелов дрожал на стенах, словно робкие звёзды, Константин вышел из лазарета медленно, с той осторожной походкой, с какой ходят люди, ещё не вполне уверенные, что мир вокруг них не рухнет от одного чиха. В руках он держал маленький свёрток с травами — подарок от целительницы, пахнущий мятой и чем-то горьковато-сладким, как воспоминание о лете, которое уже не вернётся. Голова кружилась слегка, горло саднило, но он шёл прямо, потому что иначе нельзя — иначе упадёшь, а падать в коридоре, где каждый камень помнит тысячу шагов, было бы слишком стыдно. И вдруг из тени колонны выскочил Бомгю. Он появился бесшумно, как кот, решивший поиграть с мышью, и заорал прямо в лицо Константину: — БУУУУ! Константин вздрогнул так, что свёрток едва не вылетел из рук. Сердце ухнуло куда-то в пятки, дыхание перехватило, глаза расширились — на миг он стал похож на человека, увидевшего дракона в собственной спальне. Бомгю согнулся пополам от хохота — громкого, искреннего, такого, что эхо пошло по всему коридору, отскакивая от стен, как шарик в пустом зале. — О боги, ты видел своё лицо! — выдавил он между приступами смеха. — Ты чуть не умер, признай! Константин стоял, прижав руку к груди, пытаясь отдышаться. Потом тоже засмеялся — сначала тихо, потом громче, и наконец прикрыл рот Бомгю ладонью, чтобы тот замолчал. — Тише, — прошептал он, давясь смехом. — Ты меня добьёшь раньше, чем простуда. Бомгю замер — рука Константина всё ещё лежала на его губах. В воздухе между ними повисло что-то странное: не смех, не шутка, а лёгкое, почти осязаемое напряжение, как натянутая струна перед первым аккордом. Они стояли близко — слишком близко для простого «прикола». Глаза Бомгю вдруг стали серьёзными, а Константин почувствовал, как щёки горят. Первым очнулся Бомгю. Он мягко отстранил руку Константина, кашлянул, отвернулся, глядя в сторону. — Ладно, — сказал он, уже не так весело. — Мне пора. Спать. А то завтра опять буду выглядеть как ты сейчас — бледный и несчастный. Константин кивнул — молча, потому что горло снова сжалось. Бомгю шагнул назад, но остановился. — Пей чай с мёдом, — сказал он вдруг, уже серьёзно. — Только тёплым. Не горячим. Горячий — хуже. Обжигает горло. И... выздоравливай. Константин посмотрел на него — долго, внимательно. — Спасибо, — сказал он тихо. — Правда. Бомгю кивнул — коротко, почти неловко — и пошёл прочь. Константин пошёл следом — в то же общежитие, но держа дистанцию: шагов пять, не больше, не меньше. Иногда они переглядывались — быстро, краем глаза — и оба хихикали, как дети, пойманные на чём-то запретном. Потом Бомгю вдруг заговорил — без всякого повода, просто так: — Знаешь, есть теория, — начал он, глядя в потолок коридора. — Что небо — это не просто воздух. Это оболочка. Как скорлупа яйца. А Земля внутри — желток. И всё, что мы видим — звёзды, луна, солнце — это просто отражения на скорлупе. И если пробить её... ну, ты понимаешь. Константин шёл молча — слушал. Не перебивал. Только иногда кивал или добавлял: — Тогда почему мы не падаем вверх? Бомгю засмеялся — тихо, но от души. — Потому что скорлупа держит. И магия — это клей, который её скрепляет. А мы... мы просто желток, который думает, что он центр мира. Константин улыбнулся — уголком губ. — Красивая теория. Но я предпочитаю думать, что небо — это просто небо. А мы — просто мы. Бомгю остановился у двери общежития. — Просто мы, — повторил он. — Звучит неплохо. Они постояли секунду — молча, но уже без неловкости. Потом Бомгю толкнул дверь. — Спокойной ночи, желток. Константин хмыкнул. — Спокойной ночи, скорлупа. Дверь закрылась за Бомгю. Константин постоял ещё немного — один в коридоре, с свёртком трав в руках. Потом пошёл к себе — медленно, но уже не так тяжело. А где-то в башне дерево жизни тихо зашелестело — как будто знало, что завтра всё будет чуть-чуть иначе.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!