Вернутся к фанфику

Часть 13

20 февраля 2026, 23:49
Ночь окутала Академию Эфира тяжёлым, бархатным покрывалом — фонари в коридорах горели тускло, как забытые свечи, а в воздухе висел запах мокрого камня и остывшего эфира. Главный зал искусств — огромный амфитеатр под открытым небом — был окружён кольцом живых огней: тысячи крошечных сфер, парящих в воздухе, мерцали мягко, как светлячки, только крупнее и теплее. Они не горели, а дышали — то вспыхивали золотом, то угасали до серебра, то переливались цветами закатного неба. Над ареной небо было чистым, без единого облака, и луна висела высоко, полная, почти осязаемая, будто кто-то повесил её специально для этого вечера. Сону стоял среди белых — в своей любимой цилиндрической шапке. Это была не фокусническая шляпа, а что-то более странное и красивое: высокая, сужающаяся кверху, с острым концом, как у древних магов из старых легенд. Ткань была белой, с лёгким серебряным отливом, а по краю шла тонкая вышивка звёзд и лунных фаз, словно кто-то рассыпал по ней ночное небо. Шарф — длинный, почти до колен — развевался на ветру, белый с голубыми нитями, будто сотканный из утреннего тумана. Он выглядел как принц из сказки, но сам этого не замечал — просто стоял, обхватив себя руками, и смотрел на сцену с лёгким сомнением. Вокруг поднимался шум — пыль, крики, восторженные вопли фанатов, собравшихся у главного входа. Все ждали Гвина Хардкора — одного из самых эксцентричных певцов Азии. Его имя было на устах у всех, и Сону чувствовал, как волна возбуждения перекатывается через толпу, словно эфирный поток, который вот-вот взорвётся. Оливия стояла ближе всех к сцене — в первом ряду, среди самых яростных фанатов. Она была в белом платье с длинными рукавами, расшитыми серебряными нитями в форме крыльев бабочек, высокий воротник делал её похожей на лунный цветок. Волосы распущены, глаза блестели — она ждала этого концерта с того самого дня, как услышала о нём. Ира была рядом — скромная, но всё равно прекрасная: тёмно-синее платье до колен, с открытыми плечами и тонкой цепочкой вокруг шеи, на которой висел крошечный кулон в форме листа. Она не кричала, но улыбалась — широко, искренне. Слева от белых стояли синие — самые громкие, самые яркие. Ироха кричала что-то неразборчивое, размахивая руками, Рики подпевал песням Гвина, которые уже звучали из колонок, Хаэль просто стоял с «Сникерсом» в руке, а Жулияна смотрела на сцену с лёгкой улыбкой — как будто знала что-то, чего не знали другие. А напротив — красные. Они не кричали. Они просто были. Бомгю стоял в центре, в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом и красным шарфом, небрежно завязанным на шее. Ёнджун рядом — в длинном плаще цвета закатного неба, с золотыми пуговицами. Хисын — спокойный, как всегда, в тёмно-красной мантии с серебряной цепью на плече. Константин — строгий, но красивый, в идеально выглаженной форме с красным кантом. Они выглядели так, будто упали с неба — внеземные, яркие, уверенные. Сону смотрел на них и думал: они всегда кажутся такими… не отсюда. Словно персонажи из другой истории, где всё красиво, драматично и немного опасно. Он учился с ними с детства, но никогда не был близок. Только мелкие издёвки от Бомгю — и всё. Бомгю любил выделяться везде — в классе, в коридоре, на улице. Он никогда не ссорился серьёзно, только дразнил, смеялся, подмигивал. И всё равно оставался на расстоянии. Сону много думал о своём окружении. Анализировал. Иногда ему казалось, что он видит всех насквозь — их страхи, их желания, их маски. Но себя самого он видел хуже всего. Он был там, где чувствовал себя ранимым, эмпатичным, заботливым. И невероятно небесным — так говорили девушки. И некоторые парни. Его это забавляло. Потому что небесное у него было только внешностью. А характер — обычный. Ничем не удивительный. По крайней мере, он так считал. Свет на сцене вспыхнул — яркий, почти ослепительный. Толпа взорвалась криками. Занавес — огромный, сотканный из эфирного шёлка — медленно поднялся. И вышел Гвин Хардкор. Он был полненьким, с мягкими, округлыми чертами лица и рыжими волосами, которые вились вокруг головы, как пламя костра. На нём был длинный чёрный плащ, расшитый золотыми нитями в форме нот и струн, под которым виднелась белая рубашка с широкими рукавами. В руках он держал гитару — старую, потрёпанную, с выцветшим лаком, но струны сияли, будто сделаны из чистого эфира. Гвин не улыбнулся. Он просто поднял руку — и тишина упала на зал, как занавес. А потом он запел. Голос был низким, глубоким, как землетрясение под кожей, но тёплым, почти уютным — как треск поленьев в камине зимней ночью. Он не пел — он рассказывал. Слова падали на сердца, как камни в воду, и расходились кругами. Эфир вокруг задрожал. Шары света над ареной начали кружиться быстрее. Цвета смешались — синий, красный, белый, серый — и стали золотыми. Сону почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не знал, что это — любовь, грусть, страх или надежда. Но знал одно: Тереза была права. Музыка говорила то, что слова не могли. И он слушал. Все слушали. А где-то в толпе Сонхун закрыл глаза. И впервые за долгое время — улыбнулся. Тихо. Только для себя. Концерт закончился так же внезапно, как начался: последняя нота Гвина Хардкора повисла в воздухе, словно золотая пыль, и толпа взорвалась криками, аплодисментами, свистом. Сцена осветилась мягким, почти лунным светом — рыжие волосы певца вспыхнули в последний раз, гитара в его руках блеснула, как живое существо, и он поклонился — коротко, устало, но с той улыбкой, от которой у многих перехватывало дыхание. Потом свет погас. Занавес опустился. Всё. Сону стоял в толпе белых, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся в такт той мелодии, которую он слышал внутри себя, а не только ушами. Гвин Хардкор. Полненький, с мягким, почти детским лицом, с рыжими кудрями, которые казались живым огнём, и с гитарой, которая пела сама по себе. Сону хотелось подойти. Хотелось сказать хоть что-то — «спасибо», «вы изменили что-то во мне», «я не знал, что музыка может так говорить». Но сцена уже была окружена морем фанатов: крики, вспышки магии, протянутые руки, записки, цветы из эфира. Гвин исчез за кулисами, а толпа осталась — бурлящая, живая, не желающая отпускать момент. Сону смотрел на это ещё секунду — на Оливию, которая стояла ближе всех, с сияющими глазами, на Иру, которая кричала что-то неразборчивое и махала руками, на других белых, которые толкались и смеялись. Он улыбнулся — тихо, почти незаметно — и развернулся. Ему не нужно было оставаться. Он пошёл прочь — медленно, чувствуя, как прохлада ночи обнимает его за плечи. Воздух был холодным, почти ледяным, пробирал сквозь тонкую ткань белой мантии, заставлял кожу покрываться мурашками. Но Сону не мёрз по-настоящему. Внутри было тепло — странное, мягкое, почти болезненное тепло, которое оставила музыка Гвина. Он обещал себе: этот вечер не забудется. Никогда. Ноги сами несли его в сторону кампуса. По дороге его провожали животные — те самые, что всегда бродили по территории Академии: серебристые лисицы с горящими глазами, крошечные совы, чьи крылья оставляли за собой искры света, длиннохвостые кошки с эфирными хвостами, похожими на дым. Никто не шёл за ним. Никто не окликал. Только тишина — густая, бархатная, полная звёзд. Сону любил тишину. Она не требовала от него улыбок, не ждала слов, не заставляла быть солнечным. В тишине он мог просто быть — ранимым, задумчивым, немного потерянным. И это было нормально. Он дошёл до кампуса первым. Общежитие белого факультета стояло тёмным, только несколько окон светились мягко, как далёкие фонари. Сону поднялся по лестнице — ступени скрипели под ногами, как старые друзья. Дверь в комнату открылась беззвучно. Внутри было пусто. Никого. Только запах лаванды от подушек и слабый свет луны, пробивающийся сквозь занавески. Сону остановился у двери. Вспомнил, как Сонхун часто ждал здесь — стоял, прислонившись к косяку, с книгой под мышкой, молча. Не говорил «пошли», не торопил. Просто ждал. И когда все выходили — шёл рядом. Без слов. Без вопросов. Просто был. Сону почувствовал, как в груди что-то сжалось — теплое, виноватое. «Что же ты скрываешь, Сонхун?» — подумал он, глядя в пустоту комнаты. Может, в его жизни случилось что-то, что сделало его таким тихим. Может, кто-то ушёл. Может, кто-то предал. Может, он просто устал быть громким в мире, где все кричат. Сону не знал. И никогда не спрашивал. Но теперь, после сегодняшнего, после того, как он встал на стул и выхватил книгу, после того, как их лица оказались слишком близко, Сону понял: он больше не будет дразнить его. Не будет тянуть из него слова силой. Пусть Сонхун будет тихим. Пусть будет собой. Сону вздохнул — глубоко, почти болезненно. Снял шапку, положил её на стол. Снял шарф, аккуратно сложил. Потом лёг на кровать — не раздеваясь, прямо в мантии — и закрыл глаза. Ночь обняла его. Тишина была тёплой. А где-то далеко, за окном, всё ещё слышались крики фанатов, смех, топот ног — все возвращались с концерта. Но Сону уже спал.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!