Вернутся к фанфику

Твоё отражение

2 февраля 2026, 03:37
В кафетерии Академии Эфира было шумно, как всегда в перерыве между лекциями: ложки звякали о тарелки, кто-то громко смеялся, кто-то жаловался на домашку, а запах свежих булочек и кофе висел в воздухе густым, тёплым облаком. Сонхун сидел в углу, как обычно — книга по психологии людей лежала открытой на столе, он читал молча, не поднимая глаз, будто весь этот шум его не касался. Сону и Ира сидели напротив него — Ира болтала без умолку, размахивая вилкой, а Сону кивал, поддакивал, но взгляд его то и дело скользил к Сонхуну. — …и вот представь, Гвин Хардкор лично приедет! — Ира почти подпрыгивала на стуле. — В наш зал искусств! Говорят, когда он поёт, эфирные потоки начинают танцевать. Люди выходят оттуда другими. Я уже купила билет на первый ряд! Сону улыбнулся — мягко, привычно. — Круто. Может, он даже споёт что-нибудь про баланс. — Он снова посмотрел на Сонхуна. Тот перевернул страницу, не шелохнувшись. Ира фыркнула. — Да он даже не слушает. Сидит, читает свою психологию, как будто мы — невидимки. Сону вдруг нахмурился. Он смотрел на Сонхуна — долго, пристально. Потом резко встал, наклонился через стол и выхватил книгу прямо из рук Сонхуна. Все замерли. Сонхун поднял взгляд — медленно, удивлённо. Даже Ира замолчала, вилка зависла в воздухе. Сону дразняще встал на стул, подняв книгу над головой. — Верни! — прогремел Сонхун, голос низкий, но с такой силой, что несколько столов вокруг обернулись. Сону ухмыльнулся — почти зло. — Ты вечно ходишь с нами, но даже не разговариваешь. Разве это не кажется странным, Сонхун? Кафетерия притихла. Все смотрели. Сонхун медленно встал. Протянул руку — спокойно, но требовательно. — Верни. Книгу. Сону отступил на шаг, балансируя на стуле. — Нет. Пока не скажешь, почему ты всегда молчишь. Почему ты с нами, но как будто не с нами. Сонхун шагнул вперёд. Сону качнулся — драматично, чуть не упал, но Сонхун успел перехватить его за талию, одной рукой удерживая, другой — забирая книгу. Они замерли. Лица оказались слишком близко — дыхание смешивалось, глаза в глаза. Сонхун смотрел на Сону — долго, тяжело. Сону смотрел в ответ — сначала дерзко, потом растерянно. Потом Сонхун отстранился — резко, как будто обжёгся. — Больше. Не делай. Так, — сказал он сухо, голос ровный, но в нём звенела сталь. Он развернулся и ушёл — быстро, не оглядываясь, книга снова в руках. Кафетерия выдохнула — шёпот, смешки, кто-то присвистнул. Сону спрыгнул со стула. Сел обратно. Лицо горело. Он смотрел в тарелку, вилкой ковырял еду, но не ел. Ира наклонилась к нему. — Ты зачем это сделал? — спросила тихо, почти шёпотом. Сону пожал плечами — виновато, но упрямо. — Я ни в чём не виноват. Он какой-то… непонятный. Он взял кусок булочки, засунул в рот. Жевал молча. Ира вздохнула. — Ты его обидел. Сону проглотил. — Может быть. Но в глазах было что-то ещё — не только вина, но и что-то тёплое, почти нежное. Как будто он сам не понял, зачем это сделал. А Сонхун шёл по коридору — быстро, но ровно. Книга прижата к груди. Он не оглядывался. Только на повороте, когда никто не видел, он остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза. И тихо выдохнул. Как будто что-то внутри него наконец дрогнуло. Сонхун исчез. его не было ни на одной паре. Ни в просторной аудитории с высокими стрельчатыми окнами, ни в гулких коридорах с мозаичными полами, ни в кафетерии, где всегда пахло свежесваренным кофе и ванильными булочками. Словно Академия Эфира просто проглотила его — без следа, без звука. Ира, Сону и Рики сидели в пустой рекреации на четвёртом этаже. За окнами уже густели сумерки, а внутри горел только один тусклый светильник, отбрасывавший длинные тени. Ира без остановки теребила оторванную нитку на манжете кофты. Сону смотрел в пол, будто там была написана вся его вина. Рики лениво перекатывал жвачку языком и время от времени выдувал идеально круглые пузыри, которые лопались с влажным хлопком. — Я обошла буквально всё, — в который раз повторила Ира, но теперь голос был почти шёпотом. — Башню от подвала до чердака. Даже старую оранжерею, где он иногда сидит с книгой… Там только пыль и засохшие листья. Его нет. Сону медленно поднял голову. Глаза красные, тяжёлые, полные невысказанного. — Это из-за меня, — сказал он тихо, но так, будто каждое слово весило килограмм. — Я переборщил. В кафетерии… вытащил книгу у него из рук, встал на стул, начал… дурачиться. Как последний идиот. Ира шумно выдохнула через нос. — Да, ты переборщил. Но он тоже хорош. Вечно молчит. Вечно с этой своей книгой, как будто мы — декорации. Если ему настолько неинтересно, зачем вообще садится с нами? Рики лениво повернул голову, выдул очередной пузырь и дождался, пока тот лопнет. — Отстаньте от него, — произнёс он спокойно, почти сонно. — Вы его достали. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Разве это преступление? Ира резко развернулась к нему. — Тогда пусть скажет! Пусть один раз честно скажет: «Ребята, я ухожу». А не сидит с нами каждый день, уткнувшись в страницы, и делает вид, что нас вообще не существует. Рики медленно улыбнулся — той своей фирменной, чуть насмешливой, чуть усталой улыбкой. — А я вот сижу с вами и тоже часто молчу. И что? Я теперь тоже «проблема»? — Ты хотя бы иногда шутишь и флиртуешь со всеми подряд, — парировала Ира. — А он… он как призрак. — Может, ему и нравится быть призраком, — Рики пожал плечами. — Не всем же быть громкими, как ты. — Ты невыносим. — А ты слишком громкая. Они привычно сцепились языками — без настоящей злобы, но с каким-то упрямым азартом. Сону их почти не слышал. Он снова опустил голову и начал ногтем выцарапывать невидимые узоры на краю старой деревянной парты. В ушах всё ещё звучал тот момент: слишком близкие лица, горячее дыхание Сонхуна у самой щеки и его сухое, почти безэмоциональное: «Больше. Не делай. Так». А потом — только удаляющиеся шаги и пустота. Когда лекция закончилась, они вышли в коридор. Рики тут же заметил высокую девушку с факультета Алых Пламен — ярко-рыжие волосы, уверенная походка. Он поправил чёлку, бросил старую жвачку в урну, лениво улыбнулся и пошёл к ней, уже на ходу включая своё фирменное обаяние. Ира только покачала головой. — Безнадёжен. Сону шёл рядом молча. Даже не пытался вставить свои обычные шутки про последние сплетни или новые правила деканата. Просто смотрел под ноги. И тут их нагнала компания Бомгю. Бомгю, Ёнджун, Хисын и Кай — как всегда шумные, как всегда слегка переигрывающие. Бомгю наклонился к Сону с театральной заботой: — Ооо, солнышко, что с лицом? Сонхун тебя обидел? Или ты его довёл до белого каления? Ёнджун хмыкнул, скрестив руки. — Да он всегда такой. Сидит, молчит, смотрит куда-то в пустоту. Может, ему просто скучно с нами, смертными. Хисын молчал, но уголки губ предательски подрагивали. Кай кашлянул, явно чувствуя неловкость. — Ребят… может, не надо? Ира шагнула вперёд, глаза сузились. — Отвалите от него. Сейчас же. Бомгю поднял ладони в шутливом жесте капитуляции. — Всё, всё, не кипятись, тигрица… Но Ёнджун вдруг сделал шаг ближе — только к Сону. Наклонился и сказал тихо, почти одними губами, чтобы слышал только он: — Он у старого холма. Там, где полуразрушенная хижина. Метрах в двухстах за территорией академии. Иди. Сону замер. Дыхание сбилось. — Откуда ты… Ёнджун только пожал плечами. — Видел. Сидел один. Смотрел на закат. Сону не ответил. Просто развернулся и побежал. Оливия как раз шла навстречу, уже открыла рот, чтобы что-то сказать — но он пронёсся мимо, даже не заметив. — Сону! — крикнула она вслед. — Прости! Мне очень надо! — бросил он через плечо и исчез за поворотом. Закат уже полыхал на полнеба — оранжевый, малиновый, золотой, будто кто-то разлил огромные банки с красками прямо по горизонту. Сону бежал сначала быстро, потом всё тяжелее. Лёгкие горели, пот заливал глаза, но он не останавливался. Только когда ноги начали подкашиваться, он замедлился, согнулся, упёрся ладонями в колени, жадно хватая воздух. И тогда увидел его. Сонхун сидел на склоне старого холма — спиной к академии, колени подтянуты к груди, руки обнимают ноги. Без книги. Без привычной отстранённой позы. Просто смотрел, как солнце медленно тонет в багровом мареве. Сону замер на месте. А потом медленно, стараясь не шуметь, подошёл ближе. Он достал из чехла виолончель — старую, потёртую, с царапинами и воспоминаниями, которую хранил как самую большую драгоценность. Поставил на траву маленький ночник — потрескавшийся, с неровным тёплым светом. Зажёг его. И поднял смычок. Сначала мелодия была едва слышной — дрожащей, почти испуганной, как первое дыхание после долгого молчания. Потом она стала глубже. Полнее. Больнее. Струны пели о том, что Сону никогда не умел произнести вслух. Вокруг него начали расцветать золотые цветы — неживые, сотканные из чистого эфирного света. Они раскрывались один за другим, покачиваясь в такт музыке. Светлячки поднимались из травы целыми облаками, закручивались спиралями, танцевали, будто кто-то включил невидимый танцевальный зал прямо посреди поля. Сонхун медленно обернулся. Глаза широко распахнуты. Губы приоткрыты от изумления. Он смотрел — на виолончель, на цветы, на светлячков, на Сону — и впервые за очень долгое время в его взгляде не было ни стены, ни усталости. Только чистое, почти детское удивление. Сону улыбнулся — мягко, виновато, чуть дрожа губами. Доиграл последнюю ноту — долгую, протяжную, почти плачущую. Осторожно опустил виолончель на траву. Сел рядом — близко, но не касаясь. Они молчали. Закат догорал. Наконец Сону заговорил — тихо, с трудом подбирая слова: — Раньше мы были не разлей вода… Помнишь? Читали до утра под одеялом с фонариком. Бегали по крышам, когда все спали. Смеялись над строгими преподавателями так, что болел живот… А потом… я даже не понял, когда это сломалось. Ты начал уходить. Всё глубже. Всё дальше. И я… я злился. Потому что боялся, что ты уйдёшь совсем. И я останусь один. Сонхун молчал. Только смотрел на последние красные полосы на небе. Сону быстро вытер щёку тыльной стороной ладони — стыдясь слёз. — Наверное, ты разочаровался во мне, — почти шёпотом. — И я не знаю, как это исправить. Сонхун наконец повернулся к нему. Посмотрел долго. Очень внимательно. Словно впервые по-настоящему увидел. А потом тихо, но отчётливо произнёс: — Я не разочаровался. Сону замер. Даже дышать перестал. Сонхун продолжил — голос ровный, но где-то внутри него что-то надломилось: — Я просто… устал быть громким. Устал притворяться, что мне всё легко и всё равно. Устал от того, что от меня постоянно чего-то ждут, а я не знаю, что дать. Поэтому я молчу. Поэтому я читаю. Когда я молчу — я хотя бы не вру. Сону смотрел на него, не отрываясь. Глаза блестели. — Тогда… почему ты всё ещё остаёшься с нами? Сонхун улыбнулся — едва заметно, только уголком губ, но это была настоящая улыбка. — Потому что вы — единственные, с кем я могу просто быть. Даже если я молчу. Даже если я сижу с книгой. Вы всё равно не уходите. Сону шмыгнул носом. Снова вытер глаза рукавом. — Прости… за сегодня. Сонхун покачал головой. — Не надо извиняться. Просто… больше так не делай. Сону кивнул — быстро, несколько раз. Они замолчали. Сидели плечом к плечу. Смотрели, как последние искры заката тонут за горизонтом. Золотые цветы медленно растворялись в воздухе. Светлячки ещё немного покружились — и погасли один за другим. Солнце село. Но тепло осталось. А потом Сонхун молча накрыл своей ладонью руку Сону — не сильно, но уверенно. Пальцы слегка переплелись. И они просто сидели так — вдвоём, в наступившей мягкой темноте, глядя туда, где только что было солнце. Им больше ничего не нужно было говорить. Тепло ладони говорило всё за них.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!