Часть 10. Империя Дроу

На площади города Вага, где белый мрамор стен отражал красное солнце, а соленый ветер с океана мешался с ароматом цветов, Арлекин возвышался, точно тень, вырванная из кошмара. Его механическое тело скрипело, как старые шестерни, маска ухмылялась — сегодня это было лицо шута, вырезанное из металла, с пустыми глазницами. Шляпа с бубенцами звенела при каждом шаге, но звук был резким, словно треск костей. Толпа — храмовники в красных мантия и горожане в золотых украшениях — внимала ему, затаив дыхание. Они стояли у подножия лестницы, что вилась к ратуше, высеченной в плато, их глаза блестели скукой и любопытством. Здесь, в крепости, окруженной магическими кристаллами, что могли испепелить армии, они считали себя святыми, детьми Бога Тесса, чья чистота измерялась не делами, а ритуалами и праздниками. Арлекин раскинул руки, и ветер подхватил его плащ, открывая пояс, увешанный масками. Одна из них — маленькая, с тонкими чертами, точно снятая с детского лица, слегка покачивалась, но никто не смотрел вниз. Их взгляды были прикованы к его словам, к голосу, что то звенел, как колокол, то шипел, как змея. — В древности, — начал он, — семь богов возвысились над бездной. Семь голосов, что пели о славе, семь теней, что танцевали в свете звезд. Но один, чье имя — пепел на языке, осмелился бросить вызов. Его когти рвали небеса, его шепот топил моря. И боги, гордые, как горы, и слепые, как буря, обнажили клинки друг против друга, — он сделал паузу, шагнул ближе к краю площади, и тень его упала на первого ряда храмовников. Те вздрогнули, но их лица оставались непроницаемыми. — Они резали друг друга, — продолжил Арлекин, и его рука медленно потянулась к маске на поясе, пальцы скользнули по ее краю, словно лаская, — кровь их лилась реками, что ныне зовутся океанами, кости их стали горами, что держат этот мир. Но тот, безымянный, смеялся последним. Семь голосов смолкли, семь теней легли в прах. И мир родился заново из их гниющих ран, — его голос стал ниже, почти рычанием. Он резко сорвал маску с лица — теперь это была личина воина, с трещиной через глаз. Толпа ахнула, но не от страха, а от восторга. Они видели лишь зрелище, игру, не замечая, как маска девочки на поясе покачивается, как ее пустые глазницы смотрят в никуда. Храмовники переглядывались, их мысли были ленивы, точно мухи, что кружат над сладким вином. "Ещё одна сказка," — думал один, теребя край мантии, пропитанной ароматом благовоний. "Он дерзок, но занятен," — шептал другой, чьи пальцы сжимали золотой амулет Тесса. Они не видели пропажи Фиалки, чье имя неделю назад звучало в переулках, пока не смолкло навсегда. Не видели, как их роскошь держится на цепях рабов, на криках тех, кого они зовут "меньшими". Они молились о чистоте, омывали руки в родниковой воде, но грязь их душ текла глубже, чем океан у стен города. Арлекин крутанулся на месте, и плащ его взлетел, обнажая металлические суставы, что искрили при движении. Он указал на небо, где облака сгущались, точно саван. — И ныне, — прошипел он, — их тени шепчут нам. Их войны — наше эхо. Но кто услышит? Кто осмелится назвать имя того, кто смеется в пустоте? — его смех раскатился по площади, резкий и холодный. Храмовники нахмурились, но хлопали в ладоши, их скучающие головы нашли минутное развлечение. Они видели лишь Арлекина, его острые жесты, его маниакальный блеск, и не замечали, как трагедия уже вплелась в их собственную историю.

***

С балкона дворца, что возвышался над площадью Вага, Сейлор смотрела вниз, где Арлекин все еще кружился в своем маниакальном танце, а толпа ловила его слова. Ее пурпурная кожа мерцала в лучах закатного солнца, фиолетовые глаза блестели холодом, что не вязался с белым платьем, облегающим ее стройное тело, как вторая кожа. Диадема в волосах, серебряных и гладких, ловила свет, отбрасывая острые блики на мраморный пол. Она оперлась локтями о резную балконную раму, высеченную в виде лиан и черепов, тонкие пальцы постукивали по камню — ритм нервный, но скрытый под маской спокойствия. Рядом стоял Норхолл, ее брат, высокий и худощавый, с сияющей кожей высшего эльфа, но с глазами, потускневшими от вечной усталости. Его мантия, темно-синяя, с золотыми нитями, висела на нём, точно чужая, а длинные пальцы сжимали кубок с вином, которое он не пил. Он смотрел в пустоту, туда, где океан лизал стены города, и молчал, пока Сейлор не заговорила. — Отец опять грезит Рейнградом, — сказала она, — эти пещеры на юге, полные маны… Он хочет их под свои когти. Говорит, что это укрепит нас, сделает Империю неприступной, — она фыркнула, скривив губы, — а я думаю, что это просто еще одна игрушка для его коллекции. Норхолл чуть повернул голову, его взгляд скользнул по ней, но не задержался. Он казался тенью самого себя — безучастным, выгоревшим, точно свеча, что слишком долго горела в бурю. Внутри него тлела искра — тяга к тьме, к магии, что шептала из глубин, но он гасил ее, слишком ленивый, слишком усталый, чтобы взять в руки эту силу. Единственное, что могло встряхнуть его, — стать пешкой в чьей-то игре, раствориться в чужой воле, где не нужно выбирать. Он вздохнул, и звук был пустым, как ветер в заброшенном храме. — Рейнград… — протянул он, голос низкий, почти сонный, — кучка людишек, что возомнили себя царями. Их король спятил, помнишь? Объявил войну всем эльфам Тесса, а мы просто щелкнули пальцами — и его армия оказалась на Хитагаме, вопящая и потерянная, — уголок его рта дернулся в слабой усмешке, — забавно, да? Сейлор рассмеялась, но смех ее был холодным, как лед в подземельях дроу. Она выпрямилась, откинув волосы с плеча: — Смешно, пока не вспомнишь, что эти грязные твари теперь отстроили свое жалкое государство на нашем континенте, — она сжала кулак, ногти впились в ладонь, оставляя тонкие полумесяцы, — это оскорбление. Мы должны править, а не делить землю с этими…крысами. Отец прав: Рейнград надо раздавить. Но он хочет Лазуру — эту изгнанницу. Послал меня втереться к ней в доверие, завербовать ее. Говорит, она — ключ к трону Рейнграда. Норхолл пожал плечами, его взгляд снова ушел к горизонту. Он сделал глоток вина, но вкус его не тронул. — Политика, — пробормотал он, — игры в кости, где все кости — крапленые. Мне плевать, сестра. Хочет отец Рейнград? Пусть берёт. Хочет Лазуру? Пусть играет. Меня это не греет, — он помолчал, крутя кубок в руках, и добавил, почти шепотом: — Хотя… если уж ты идёшь к ней, не будь слишком очевидной. Она не дура, эта Лазура. Подарки, лесть — все это она видит насквозь. Дай ей хаос, удиви ее, где-то надави. Тогда будет у тебя шанс. Сейлор прищурилась, глядя на брата с легким удивлением. Его острый ум всегда прятался за этой апатией, и все же иногда он вылезал наружу, точно зверь из норы. Она хмыкнула, скрестив руки на груди. — Хаос, говоришь? Интересно. Может, ты не так бесполезен, как кажешься, — она отвернулась, снова глядя на площадь, где Арлекин уже кланялся толпе, его маска теперь изображала скорбь, — а что с Тао Механо? Отец слышал, он готовит какой-то эксперимент. Что-то большое. Опасное, говорят. Норхолл замер, его пальцы сжали кубок чуть сильнее. Впервые в его глазах мелькнуло что-то живое — тень интереса, тень страха. — Тао… — он выдохнул, и пар от его дыхания растворился в воздухе, — кованый безумец. Если он что-то затевает, это не просто игрушка. Может, он ищет своих предков, может, хочет разбудить что-то древнее. Отец боится, что это ударит по нам? Пусть боится. Я бы посмотрел, как этот континент горит, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной, — а ты, сестра, ступай к своей Лазуре. Играй. Только не забудь: хаос — это обоюдоострый клинок. Сейлор промолчала, ее взгляд упал на Арлекина, что уходил с площади, оставляя за собой шлейф тревожного звона. Она чувствовала, как план отца, холодный и расчетливый, обретает форму в ее руках, но слова Норхолла — "дай ей хаос" — эхом звучали в голове, точно пророчество. Ветер с океана принес запах соли и цветов, но под ним таился другой — железа и крови, что витал над городом, невидимый для его святых обитателей.