Часть 7. Мара

Их было около сорока человек. В возрасте примерно от восьми до четырнадцати. Они, наверно, были хорошими детьми. И воспитатели у них, вероятно, были вполне нормальными. Потому что не видно было, что дети боятся взрослых, или что младшие воспитанники боятся старших. Но это ничего не значило. Все худые. Не так чтобы кожа да кости, но худые. Девочки в сатиновых синих платьях, одного фасона. Мальчики в сатиновых синих брючках и сатиновых синих рубашках с коротким рукавом. Все бритые налысо – и мальчики, и девочки. Они все казались Маре на одно лицо. Не только дети, но и взрослые. Тоскливое безнадежное лицо. Когда Мара заходила, они всегда высыпали все в фойе, стояли группками. Тихие, молчаливые. Жизнь у них очень скучная, беспросветная. Так что даже приход почтальона с телеграммой тоже развлечение. Наверно. Их не гнали. Пока она отдавала телеграмму, пока кто-нибудь из администрации расписывался, они стояли и смотрели, и слушали. А она смотрела куда угодно, только не на них. Ей было стыдно видеть их, таких, словно сама в этом виновата. Мара не любила сюда приходить. Очень уж тягостное впечатление оставалось. В фойе всё время пахло щами и хлоркой. Иногда картофельным пюре. А еще компотом. Сначала у Мары было такое впечатление, что они не учатся в школе, потому что они все всегда были тут и выходили в фойе, все, в любое время дня. А потом она поняла, что у них прямо здесь была своя маленькая школа – невозможно же таких отправить к шумным, озорным, не всегда тактичным обычным детям. Коридор налево от входа как раз напоминал школьный. Несколько деревянных дверей, под потолком невысокие длинные окна. Точно так же, как в ее собственной школе. И учителя – Мара решила, что это учителя – появлялись оттуда вместе с детьми. Направо столовая, в ней полтора десятка столов на четырех человек, застеленных клетчатой клеенкой, и кухня там же, вероятно. По центру фойе на второй этаж поднимается деревянная лестница с деревяными же перилами с фигурными столбиками. С двух сторон от лестницы кабинет администрации и медпункт. Двери в столовую и в медпункт вечно открыты. А в кабинет закрыты. Мара ждет, пока туда постучат или кто-нибудь из учителей, или медсестра, или повариха, и оттуда выходит директор или еще кто-то из начальства взять телеграммы и расписаться. А иногда там никого нет, и тогда их уходят искать на втором этаже. Мара не понимала здешний народ. Зачем они выходят, стоят и смотрят, почему на их лицах никаких эмоций? И близко эти дети никогда не подходят. Смотрят со стороны. Мара, уходя, видела сквозь широкие стеклянные входные двери: стоят в фойе, провожают ее взглядами до выхода с территории, потом разворачиваются и расходятся. Если бы Мара была взрослой, она бы еще могла подумать, что дети надеются, что она выберет и заберет ребенка. Но они точно не могли так думать, она сама была почти ровесницей старшим из них. Мара училась в школе, где смены менялись – то утренняя, то дневная – и поэтому могла подрабатывать, разнося телеграммы. Детдом был на ее участке, за районом частной застройки. Частные дома обслуживать было не трудно, и, в общем, приятно. Идешь себе по уютным улочкам, за каждым забором кусты, цветы и деревья, во дворах важно возлежат коты, по улицам носится детвора, собаки и гуси, в лужах отдыхают свиньи, квохчут куры, роясь в земле... А после садов, виноградников и маленьких чайных плантаций... детский дом на пригорке. Два крыла, два этажа, двускатная крыша с фронтоном по центру. Кованая ограда и ворота, подъездная аллея с кипарисами, поднимающаяся по склону, полностью покрытому кустами голубых гортензий. За дом уходят дорожки, заросшие ежевикой, и двор у них там, наверно, хороший – над крышей видны кроны сосен, тополей и черной туты. Около широкого крыльца мальвы и скульптуры: пионера с горном с одной стороны и двух детей, взявшихся за руки – с другой. Вроде бы красиво... Но на скульптурах кое-где сколы, на самом здании облупившаяся краска, в некоторых окнах поломанные стекла... Нет, Мара не любила сюда приходить. Ходить она любила на хлебозавод, или на чайную фабрику. Там всегда приятно пахло, и стоял уютный гул тихо работающих механизмов. А больше всего любила судостроительный завод. Этот завод был огромным, и правление находилось в глубине территории. Поэтому по дороге можно было рассмотреть цеха и доки, разное стационарное и ездящее оборудование, консольные и мостовые краны, а главное – катера и яхты. Здесь всё время стоял освежающий запах креозота, красок и лака. И работающий народ необидно улыбался вслед топающей по заводу девчонке. У нее не было трудовой книжки, и платили ей по-черному. Впрочем, до финансовых махинаций начальства ей дела не было. Знала, что еще двое, точно, работали по-черному, хотя были взрослыми. Один старик и один мужчина-шизофреник. Но все работники участка друг к другу относились дружелюбно, и никто не выпячивал свой статус. Зарабатывала она немного, но всё равно это был какой-никакой доход. Кроме того некоторые получатели телеграмм могли дать 10-15 копеек, особенно, если телеграммы были поздравительные, и, обязательно, если похоронные. И что-то от этого оставалось ей на личные расходы. Мара собирала карманные деньги на более-менее серьезную покупку. Но иногда случалось ей по дороге купить пожевать. Так и получилось, что она в тот раз шла с упаковкой засахаренных орешков, задумалась о чем-то, и к моменту, когда попала в детдом, пакетик не успел закончиться. Она ждала, пока у нее возьмут телеграмму, и не могла сообразить, куда деть этот пакет, который жег ей руки. И не нашла ничего лучше, чем неловко протянуть его мальчишке постарше из тех, кто стояли к ней ближе других. Мара боялась, что он обидится, или еще как-нибудь негативно отреагирует. Или кто-то из взрослых одернет. Но мальчик кивнул и взял пакет. А дальше... Мара отчего-то не ожидала такого продолжения. Мальчишка вытаскивал из пакетика по одному орешку и раздавал всем, начиная с младших. И они все тут же засовывали лакомство в рот. Нескольким старшим ребятам орешков не досталось. И Мара очень смутилась, покраснев, словно подвела их. Следующий раз, когда нужно было идти с телеграммой в детдом, она специально зашла в магазинчик и набрала в кулек 38 конфеток. Процедура раздачи повторилась. С этого дня Мара никогда не приходила в детдом без угощения. Когда денег было мало, покупала карамельки или те самые орешки, если денег больше, то батончики или мармеладки, ну, а если со средствами было вдруг посвободней – то приносила шоколадные конфеты. Ее всё время удивляла торжественность, с какой детдомовцы ожидали своей очереди получить лакомство. И Мара наконец увидела, как они осторожно улыбаются, беря в руки сладость. А начальство не сердилось, напротив, кто-нибудь из взрослых каждый раз говорил ей "спасибо".