&&&&&

Ночь. В доме Сакуры всё тихо. Отец спит в соседней комнате — храп его пробивается сквозь тонкую стену, ровный, тяжелый. Мать тоже спит, или делает вид, что спит. Сакура давно перестал различать. Иногда она лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, и тогда лучше вообще не привлекать её внимание, если не желаешь получить. Комната Сакуры маленькая. Кровать, тумбочка, на стене — деревянный крест. Простой, грубо сколоченный. На нём нет распятия, только перекладины. Отец говорил, что так правильно: «Главное — не изображение, а символ веры. Образы лишь отвлекают». Сакура стоял на коленях. Поджал под себя ноги так, что колени заныли. Пол холодный — даже через подушку, которую он притащил с кровати, холод пробирается в кости. Ладони сложены вместе, пальцы сцеплены так сильно, что побелели. Он стоит так уже минут пятнадцать. Или сорок. Или час. Время в молитве не имеет значение. Перед ним, на уровне глаз — крест. — Господи... — шепчет Сакура. Голос оседает на первой же букве, превращается в хрип. Он прокашливается тихо. Боится разбудить родителей. — Господи, прости меня, грешного. Прости меня, недостойного. Прости меня... — слова, что заучены до дыр за годы повторений. Но сегодня они не работают. Ощущаются совсем по-другому. Бог явно не примет пустышку. Сакура открывает глаза, смотрит на крест. Деревяшка как деревяшка. Ничего не изменилось. — Ты ведь знаешь, — говорит он уже не молитвой, а почти жалобой. — Ты ведь всё знаешь. Ты создал меня таким... или нет? Или это дьявол во мне? Я не понимаю. Почему ты не можешь мне ответить? Почему не дашь своё откровение хотя бы во снах? Он трёт лицо ладонями. Кожа горячая и липкая, хотя в комнате прохладно. — Я не хочу так. Клянусь, не хочу. Я молюсь каждый день. Каждую ночь. Я бью себя, когда... когда думаю об этом. Но оно не уходит. Почему оно не уходит? Сакура смотрит на свои руки. На пальцы, которые час назад сжимали книгу — запретную книгу, которую дал Иов. Он её не открыл. Положил под матрас и накрыл одеялом. Но лежал и думал о ней. О мальчике на метле, об этом сказочном мире. И об Иове. — Это грех, — шепчет Сакура в пустоту. — Я знаю. Чревоугодие, гордыня, зависть... там много всего. Но это... это хуже. Это мерзость перед Тобой. В Писании сказано. Я сам читал. Не возлежи с мужеским полом, как с женским, ибо это мерзость. Он замолк. Рот открыт, но звука нет, голос резко осел от отвращения и вины. — Но почему я тогда чувствую? — спрашивает он. — Почему у меня внутри так тепло, когда он рядом? Это же не может быть от дьявола? Дьявол несет холод и пустоту. Я знаю. Меня учили. А здесь... здесь я чувствую себя живым. Но если не от дьявола, тогда... тогда от Тебя? Сакура замолкает надолго. Тишина давит на уши. Где-то за окном ухает сова. Или не сова. Может, ветка скрипит. Да непонятно вообще что! Может вовсе почудилось еле соображающему мозгу. — Прости, — выдыхает он. — Прости, Господи. Я не должен сомневаться в Твоём Слове. Если Ты сказал, что это грех... значит, грех. А то, что я чувствую — обман. Бесовское наваждение. Иов — мой друг. Только друг. И я должен... я должен молиться об очищении. Об избавлении. Сакура опускает голову, касается лбом пола. Так низко, что суставы хрустят. Он замирает в этой позе. Спина выгнута, плечи дрожат. — Забери это у меня, — шепчет он в пол. — Прошу. Забери. Я не хочу быть таким. Я не хочу гореть в аду. Я хочу быть... нормальным. Как все! Чтобы смотреть на него и не чувствовать. Чтобы не бояться, что мать увидит мои глаза. Чтобы отец... чтобы отец хоть раз посмотрел на меня без отвращения. Слёз нет. Он давно перестал плакать. В церкви плачут женщины, и то не все — те, кто «имеет дар слёзного покаяния». Мужчины не плачут. Мужчины терпят. — Я буду стараться, — говорит Сакура, поднимая голову. — Я буду бить себя, если поймаю себя на мысли. Я буду читать Писание каждый час. Я буду... я буду ненавидеть эту часть себя. Если Тебе так угодно. Он смотрит на крест с детской надеждой, что его услышат. Ведь молитвам детей Господь внимает самыми первыми! Отец много раз так говорил. Тётушка всегда просила их молиться усерднее и чаще взрослых, когда случалась беда. — Но Ты должен помочь. Ты обещал. В Евангелии: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». Я стучу. Ты слышишь? Я стучу уже который год. Открой. Сделай меня чистым. Сделай меня... пустым. Если не можешь сделать нормальным — сделай пустым. Чтобы ничего не чувствовать. Так легче будет соблюдать Твои законы. Освободи меня от греха, прошу. Сакура замолкает. Ждёт. Естественно, ничего не происходит. Волшебного ответа и избавления мальчик не получил. И просьба его была лишь в пустоту сказана. — Ладно, — тихо говорит Сакура. — Я подожду. Он поднимается с колен. Ноги затекли, и он хватается за тумбочку, чтобы не упасть. Потом смотрит на кровать. На подушку, под которой лежит книга. На матрас, под которым — ничего, но скоро будет. Он уже решил. Сакура ложится, не став переодеваться. Смотрит в потолок. — Прости, — ещё раз шепчет в темноту. Но непонятно — у кого он просит прощения. У Бога? У Иова? У себя? Или просто привычка. Родители постоянно требовали извинений просто за сам факт существования Харуки. Харуки с такой ужасной внешностью, что наверняка обозначила его порочность с самого рождения. Он закрывает глаза. В голове — строчки из Писания, перемешанные с картинками мальчика на метле. И лицо Иова, которое он тут же попытался отогнать прочь из головы. Сакура заснул. Не от чудесного действия молитвы, а от простого изнеможения.

***

Утро не наступило — оно вползло в комнату серым, болезненным светом. За окном ещё было темно, но где-то за горизонтом уже начинало сереть, и этот полусвет делал всё вокруг плоским. Сакура сидел на кровати, обхватив колени руками. Он не спал. Или спал, но просто не понял, не запомнил. Веки тяжёлые, под глазами — тени, будто их нарисовали углём. Голова гудела. Тупая, давящая боль, как если бы череп сдавливали медленно в тисках. Он попытался встать — и вновь чуть не упал. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за спинку кровати. В горле пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. — Отлично, — прошептал он сам себе. Голос чужим показался. Сакура посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Он сжал их в кулаки — не помогло. Разжал — и увидел на ладони красные полумесяцы от ногтей. Он вообще не помнил, когда это сделал. Второй час ночи? Третий? После молитвы он лежал и смотрел в потолок, а голова наполнялась всем подряд, как мусорное ведро. Он пытался думать о Писании — выходили пустые строчки. Пытался не думать об Иове — и тогда Иов заполнял собой всё. Сакура подошёл к маленькому тусклому зеркалу, что висело над тумбочкой. Посмотрел на своё отражение: щёки бледные, губы потрескались, глаза — красные, воспалённые, но сухие. — Просто отвратительный, — сказал он своему отражению. Злобы не было, как и других эмоций. Он просто озвучил свои мысли и всё. Всем известный факт. — Смотреть мерзко на эту рожу. Сакура отвернулся. Столкнулся взглядом с крестом. Тот всё так же висел на стене и в сером предрассветном свете он казался чёрным. — Ну что ты смотришь? — спросил Сакура. — Я молился. Я просил. Я делал всё, что ты говоришь. Может, поможешь уже? Тишина. — Конечно, — кивнул Сакура, отворачиваясь. — Конечно. Зачем тебе помогать. Я же сам виноват в своём несчастье. Он сел обратно на кровать. Нащупал под матрасом книгу. Вытащил. Посмотрел на обложку и провёл пальцем по корешку. — Зачем ты мне это дал? — спросил он у того, кого не было рядом. — Зачем? Тебе легко. Ты читаешь и не думаешь... не думаешь о грехе. Или думаешь, но тебе всё равно. А я так не могу. Он убрал книгу обратно. Потом вытащил снова. Потом замер с ней в руках, глядя в одну точку на стене. Одни и те же повторяющиеся действия, всё как в тумане. — Лучше бы я умер, — сказал он тихо, почти беззвучно. — В младенчестве. Говорят, что все дети, умершие некрещёными, попадают в рай. А крещёные... крещёные должны заслужить. Может, я бы не мучился. Он замолчал. Прислушался к себе — нет ли страха от этих слов. Не было. Было только мимолётное счастье от самой возможности смерти. — Или лучше бы я родился девочкой, — продолжил он чуть слышно. — Тогда бы всё было правильно. Я бы на него смотрел — и это было бы... это было бы нормально. Господь бы не гневался. Мы бы поженились. Я бы занимался домом. Рожал бы ему детей. И жили бы мы счастливо. Сакура зажмурился. Представил. И сразу же открыл глаза — потому что картинка была слишком... слишком желанной. Слишком горячей. Она обожгла изнутри своей невозможностью и дальностью. — Нет, — сказал он громче. — Нет, не думай об этом. Не думай. Это грех. Даже мысль — это уже грех. Ты согрешил, Харука. Ты сейчас согрешил. Прямо сейчас. Он встал. Почти побежал к стене. Упал на колени. Сложил ладони. — Господи, прости меня за эти мысли! Я не хотел! Я не контролирую! Оно само приходит! Я не знаю, как это остановить! Он говорил громко — громче, чем следовало. И вдруг испугался — услышат ли? Прислушался. Храп за стеной не прекращался. Мать не вставала. Сакура выдохнул. — Я устал, — сказал он полу. — Господи, я так устал. Каждый день... каждый день одно и то же. Я молюсь, а ничего не меняется. Я бью себя, а оно не уходит. Я стараюсь быть хорошим, а внутри всё равно... всё равно гниль. — Может, Ты меня просто не слышишь? — спросил он. — Может, я недостаточно громко стучу? Или недостаточно чист? Или... или я не тот, кому Ты должен отвечать? Он замолчал на минуту. Потом встал. — Ладно, — сказал он, вытирая пыль с брюк. — Воды попью. Пошёл на кухню. На цыпочках, чтобы не разбудить. Прошёл мимо комнаты родителей — дверь приоткрыта, внутри темно. На кухне Сакура налил себе стакан воды. Выпил залпом. Потом ещё один. Потом посмотрел на нож, лежащий на разделочной доске. Обычный кухонный нож. Ручка потрёпанная, лезвие зазубренное — наверняка причинит много боли, если попытаться провести. Он смотрел на него секунд десять, не двигаясь. Потом перевёл взгляд на окно. Там уже серело сильнее. Начинался новый день. Скоро он встретит Иова, они вместе посидят. Потом молитва, служение и проповедь. Всё своим дружным строем, где Харука будет примерной овцой, что слушает пастора. Сакура взял нож. Положил обратно. — Не сегодня, — сказал он тихо. — Сегодня я ещё попробую. Он вернулся в свою комнату. Сел на кровать. Взял книгу из-под матраса. Открыл на первой странице и начал читать. Потому что больше нечем было заполнить утро. Потому что Писание он знал наизусть. Внутри была такая пустота и такая каша, что нужно было всё чем-то заткнуть — хоть запрещённой книгой. Потому что Иов был прав — там не было богохульства. Там был просто... другой мир. И кстати весьма интересный. Сакура читал. С каждой страницей — всё быстрее. И не заметил, как по щеке скатилась одна слеза. Первая за много месяцев.

***

Он закрыл книгу. Сделал это резко, будто обжёгся. Ладонь всё ещё лежала на обложке — тёплой от его пальцев, шершавой. Он смотрел на неё несколько секунд, потом убрал под матрас. Поправил простыню. Одёрнул рубашку, которую так и не снял на ночь — ткань измялась. В комнату заглянул серый, ещё не успевший разгореться, свет. Где-то за стеной скрипнула кровать — мать вставала. Сакура узнал этот звук: сначала тяжёлый вздох, потом шарканье тапок по полу, потом вода льётся в кружку. Каждое утро одно и то же. Он мог бы воспроизвести этот ритуал с закрытыми глазами. Сакура встал с кровати. Колени хрустнули — слишком долго просидел в одном положении. Пошёл в ванну, ополоснул лицо. Вода была холодной, и это помогло — голова перестала гудеть, хотя тиски никуда не делись. Заглянул в зеркало над раковиной и попытался улыбнуться — вышло страшно. Перестал. За дверью послышался голос матери. — Иди. Завтрак через пятнадцать минут. Сакура не ответил, так как мать никогда не ждала ответа. Он переоделся. Рубашка, брюки — всё тёмное, строгое, без рисунков. В церкви не носили яркого. Яркое — это мирское, мирское — это греховное, греховное — это от дьявола. Простая логическая цепочка, которую вдалбливали с пелёнок. Сакура застегнул пуговицы до самого верха — так, чтобы воротник сжимал шею. Ему нравилось это ощущение. Из комнаты родителей донёсся кашель отца — сухой, лающий. Сакура замер на секунду. Прислушался. Кашель повторился, потом стих. Отец пошёл на кухню. Сакура выдохнул и засеменил следом.

^^^

Кухня была маленькой, тесной. Когда-то здесь умещалась вся семья, но с годами пространство будто сжалось — или люди выросли. Сакура сел на своё место — у окна, спиной к плите. Мать уже стояла у разделочного стола, резала хлеб. Нож двигался ровно, ритмично — вжик, вжик, вжик. Она не обернулась. Отец сидел напротив, листая псалтырь. Не читал — просто листал, водя пальцем по страницам, иногда останавливаясь на каком-нибудь стихе. Сакура знал эту привычку. Отец делал вид, что изучает Писание, но на самом деле просто ждал, когда подадут еду. Тоже ритуал. — Молился? — спросил отец, не поднимая глаз. — Да, — ответил Сакура. Голос не дрогнул. Он научился врать ровно. — О чём? Сакура замер на долю секунды. — О прощении грехов. О силе следовать Его Слову. Отец поднял взгляд. Карие глаза, такие же, как у самого Сакуры, — холодные, цепкие. Посмотрел на сына. Кажется, мужчину что-то не устраивало, но он не мог понять, что именно. Потому что внешне всё было правильно. Слова правильные. Тон правильный. Выражение лица — смиренное, благоговейное. — Хорошо, — сказал отец и вернулся к псалтырю. Мать поставила на стол миску с рисовой кашей. Три тарелки. Три ложки. Ничего лишнего. Сакура взял ложку, но не начал есть — дождался, пока отец прочитает короткую молитву перед едой. Тот прочитал. Быстро, сухо, как по обязанности. И только тогда все принялись за трапезу. Сакура почти не чувствовал вкуса. Каша была пресной — её всегда варили без соли, потому что «пристрастие к вкусной пище — потакание плоти». Он ел механически, глотал, не жуя. Смотрел в тарелку. Краем глаза видел, что мать ест так же — отстранённо, будто процесс не имел значения. Только отец жевал медленно, со значением, иногда откладывал ложку и делал глоток воды. Завтрак прошёл в тишине. Никто не спросил, как спалось. Никто не заметил, что Сакура бледен и круги под глазами можно разглядеть даже с другого конца стола. Или заметили, но не сказали. Потому что жаловаться на усталость — грех. Усталость от служения Господу? Не может быть. Значит, устал от чего-то другого. А другое — это греховное. Лучше молчать. Сакура доел. Положил ложку. Посмотрел на мать. — Можно мне выйти? Мать даже не взглянула на него. — Выйди. Через двадцать минут уходим в общину. Не опаздывай. Он кивнул, хотя она не видела, и вышел из-за стола. Надел сандали у порога, открыл дверь и вышел на улицу. Снаружи было сыро и серо. Осень в этом городе наступала быстро — неделю назад ещё грело солнце, а теперь небо затянуло плотными облаками, и воздух пах мокрой землёй, хотя дождя не было. Сакура постоял на крыльце, вдыхая этот запах. Он был лучше, чем внутри дома. Внутри было отвратительно, мальчику хотелось всю кожу свою расчесать до мяса, лишь бы избавиться от удушения. Он прошёл по двору, обогнул дом. За углом был небольшой огород, который мать заставляла его полоть по выходным, точнее, в один его выходной, свободный от церкви. Сейчас там ничего не росло — только грязь и несколько чахлых кустов, которые никто не выкапывал. Сакура присел на корточки у забора, провёл пальцем по мокрой траве. Снаружи было очень хорошо, никого не было.

***

В общину они шли все вместе — отец впереди, мать за ним, Сакура сзади. Это тоже был ритуал. Отец никогда не шёл рядом с сыном — только впереди, чтобы показывать путь. Мать никогда не брала Сакуру за руку — даже когда он был маленьким. Она шла чуть сбоку, глядя под ноги. До здания, где собиралась община, было минут двадцать пешком. Дорога проходила через спальный район — серые покосившиеся дома, пустые детские площадки, редкие прохожие, которые не смотрели друг на друга. Сакура любил эту дорогу. Потому что здесь, на улице, он мог смотреть по сторонам и никто не говорил ему, что это «пустое времяпрепровождение». Мог считать ворон на крышах, деревья, лужи. Но думать о других людях было грешно. Потому что другие — это мирские. А с мирскими у верующих нет ничего общего. Ничего, кроме презрения к их греховной жизни. Сакура отвернулся от домов и уставился в спину отца. Так было безопаснее.

***

Здание общины стояло в конце улицы, обнесённое невысоким забором. Когда-то здесь был детский сад — вывеска давно сгнила и упала, но Сакура знал, потому что ему рассказывали. Внутри переделали: вместо игровых комнат — молитвенный зал, вместо спален — классы для изучения Писания. В комнатах жили некоторые члены общины — те, у кого не было своих домов. Например, тётушка Сайя со своими детьми. И семья рэбэ, Иов. При мысли об Иове Сакура снова почувствовал этот комок в горле. Тёплый, липкий, неправильный. Он выдохнул через рот. Сжал кулаки в карманах. Попытался представить, что Иов — это просто друг. Что ничего, кроме дружбы, между ними нет и быть не может. Что все его чувства — это наваждение, морок, который рассеется, если достаточно сильно молиться. Не рассеивалось. Они вошли во двор. Там уже стояло несколько машин — приехали другие семьи. Сакура узнал тёмный седан семьи рэбэ и старенький фургон тётушки Сайи. Мать сразу направилась внутрь — у неё было поручение по подготовке зала к службе. Отец задержался у входа, перекинулся парой слов с мужчиной из другой семьи — о чём-то незначительном, о погоде, наверное. Сакура остался стоять посреди двора, не зная, куда себя деть. — Харука! Он вздрогнул. Обернулся. Из боковой двери выходила тётушка Сайя. Волосы собраны в пучок, поверх платья — фартук, весь в мучных пятнах. Она улыбалась — не той сладкой, фальшивой улыбкой, которой улыбались другие женщины в общине, а простой, усталой, но живой. — Поможешь мне? В подсобке столько добра накопилось, разобрать надо, а руки коротки. Одной не справиться. Сакура замялся. Посмотрел на отца — тот махнул рукой, мол, иди. И Сакура пошёл. Внутри здания пахло воском, старым деревом и ещё чем-то тяжёлым, давящим. Сакура шёл за тётушкой Сайей по узкому коридору, мимо молитвенного зала — оттуда доносились голоса: кто-то уже настраивал музыкальную аппаратуру, проверял динамики. — Ты сегодня бледный, — сказала тётушка Сайя, не оборачиваясь. — Плохо спал? — Нормально, — ответил Сакура. — Врёшь, — легко отозвалась она. — Ладно, не хочешь — не говори. Но яблоко возьми. Вон там, в корзине. Она кивнула на старую плетёную корзину, стоявшую у стены. Сакура увидел яблоки — красные, с маленькими коричневыми пятнышками. Настоящие. Он взял одно — самое маленькое. — Спасибо. — Не благодари. Лучше помоги. Тётушка Сайя открыла дверь подсобки — той самой, где вчера они с Иовом прятались. Сакура почувствовал, как щёки начинают теплеть. Он быстро отвернулся, сделал вид, что рассматривает что-то на полу. — Тут на верхних полках старая утварь, — тётушка Сайя уже стояла у стеллажа, снимая коробки. — Надо её перебрать: что целое — оставить, что битое — выбросить. А вон там, в углу, — она махнула рукой в сторону, — мешки с гуманитаркой. Их потом раздавать будем. Проверь, нет ли там вещей с дырами. Сакура кивнул и направился в угол. Мешки были большие, тёмные, затянутые верёвками. Он развязал один, заглянул внутрь. Пахло чужими домами — стиральным порошком, дешёвым мылом, потом. Внутри лежала одежда — взрослая и детская, потрёпанная, но чистая. Он начал перебирать, складывая отдельно то, что выглядело целым, и откладывая рваное. Работа была скучной, но привычной. Руки делали своё дело, а голова могла думать о чём-то другом. Обычно в такие моменты Сакура молился. Но сегодня молитвы не шли. Вместо них лезли мысли о книге и о том, что будет, если мать найдёт её под матрасом. — Тяжело тебе, да? — голос тётушки Сайи прозвучал неожиданно близко. Сакура поднял голову. Она стояла рядом, держа в руках разбитую тарелку. — Что? — Я говорю, тяжело тебе. Вижу ведь. У тебя всё на лице написано. — Она бросила тарелку в мешок для мусора. — Не бойся, не донесу. Я вообще не люблю лезть в чужие дела. Но смотреть на тебя — сердце болит. Сакура опустил глаза. Пальцы сжались на чьей-то старой кофте. — Всё нормально, — сказал он. — Ну-ну, — тётушка Сайя не стала спорить. — Яблоко-то съел? — Нет ещё. — Съешь. Сил набирайся. Служба сегодня будет долгая, рэбэ в ударе. — Она вздохнула, оглянулась на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Иногда мне кажется, что он получает удовольствие, когда мы мучаемся. Но это я так, ворчу. Ты меня не слышал. Сакура поднёс яблоко ко рту. Укусил. Кислое, сочное, твёрдое. Он почти забыл вкус свежих яблок — в доме они ели только сушёные и варёные, потому что «свежие плоды до урожая — грех нетерпения». Тётушка Сайя, видимо, не придерживалась этого правила. Они работали молча ещё с полчаса. Сакура разобрал два мешка — отложил три кофты, двое брюк и одну почти новую рубашку, которую можно будет отдать мальчишкам помладше. Рваное и грязное полетело в мусор. Тётушка Сайя закончила с посудой и принялась протирать стеллажи влажной тряпкой. — Ладно, — сказала она, выпрямляясь. — На сегодня хватит. Скоро служба, иди умойся и в зал. Сакура кивнул, вытер руки о свои брюки — они и так были уже не особо чистыми — и направился к двери. — Харука, — окликнула его тётушка Сайя. Он обернулся. Она смотрела на него странно — будто хотела что-то сказать, но не решалась. Наконец она просто махнула рукой. — Ничего. Иди. Молись. Сакура вышел в коридор. Прошёл мимо молитвенного зала — там уже собирались люди. Увидел мать — она сидела в первом ряду, положив руки на колени. Увидел отца — тот стоял у стены, разговаривал с рэбэ. Рэбэ был высоким, худым мужчиной с длинными пальцами и маслянистым взглядом. Он всегда улыбался, но было это очень мерзко. И тут Сакура увидел Иова. Тот стоял у окна в дальнем конце зала, прислонившись плечом к подоконнику. Смотрел в окно — или делал вид, что смотрит. На лице его не было ни молитвенного благоговения, ни скуки. Иов обернулся, будто почувствовал взгляд Сакуры. Их глаза встретились на секунду. Иов чуть приподнял бровь — то ли спрашивая, то ли насмехаясь. А потом отвернулся, продолжил смотреть в окно. Сакура почувствовал, как сердце пропустило удар. "Это не любовь, — сказал он себе. — Это болезнь. Это грех. Это надо выжечь". Он вошёл в зал и сел на свободное место в заднем ряду — подальше от всех, подальше от Иова. Сложил руки на коленях. Опустил голову. И начал молиться. Снова. С отчаянием, уже зная, что его не услышат, но он просто не мог перестать просить. "Господи, сделай так, чтобы я ничего к нему не чувствовал. Забери это. Вырежи. Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу…" Слова путались, разбивались о пустоту. Рядом садились люди, здоровались, перешёптывались. Кто-то тронул Сакуру за плечо — он вздрогнул. Это была женщина из другой семьи, она спросила что-то про его мать. Сакура ответил односложно. Женщина ушла. Началось прославление. Рэбэ встал за аналой, открыл Писание. Голос его — тягучий, монотонный — поплыл по залу, заполняя каждый угол. — Братья и сёстры, сегодня мы говорим о чистоте. О чистоте помыслов, чистоте тела, чистоте духа. Ибо Господь не терпит скверны. Скверна — это то, что отделяет нас от Него… Сакура сжал кулаки под скамьёй. Ногти впились в ладони — больно, но не настолько, чтобы перебить голос внутри. — …и есть грехи, которые Господь ненавидит больше других. Грехи плоти. Грехи, которые превращают человека в животное. Которые искажают образ Божий… Кто-то зарыдал в первом ряду — женщина, которая всегда плакала на проповедях. Сакура не смотрел в её сторону. Он смотрел в пол. На свои сандали. На пыль между досками. — …и если кто из вас, братья и сёстры, носит в сердце своём нечистое желание — молитесь! Молитесь день и ночь! Молитесь, пока не разорвётся грудь! Ибо чистое сердце — вот что нужно Господу. А нечистое сердце — как гнойная рана. Его надо вырезать. Иначе сгниёте заживо. Сакура зажмурился. Ему казалось, что рэбэ смотрит прямо на него. Хотя разве мог тот знать? Разве мог кто-нибудь знать? Он же прятал это так тщательно. Он же молился. Он же бил себя. Он же… — …и помните, дети мои, что дьявол не спит. Он подкрадывается в самые неожиданные моменты. Через книги. Через песни. Через друзей. Через тех, кому вы доверяете. Будьте бдительны. Книги. Слово ударило Сакуру под дых. Он открыл глаза, уставился на рэбэ. Тот продолжал говорить, не глядя в его сторону, но Сакуре казалось, что всё сказанное — лично для него. "Он не может знать, — сказал себе Сакура. — Не может". Но страх уже пустил свои корни. Прославление длилось два часа. Сакура простоял их, не садясь ни на минуту. Ноги затекли, спина болела, голова гудела сильнее, чем утром. Он подпевал на иврите — механически, не понимая слов, хотя знал их наизусть. Голос его тонул в хоре других голосов, и это было даже хорошо — так его не было слышно. Так никто не заметил бы, что он не вкладывает в песню душу. После прославления был обед. Все расселись по классам — семьи отдельно, мужчины и женщины тоже по большей части отдельно, хотя формального запрета на совместную трапезу не было. Еду приносили из общей кухни — каша, хлеб, компот из сухофруктов. Сакура сел в углу, взял миску и принялся есть, не чувствуя вкуса. — Харука. Голос Иова раздался прямо над ухом. Сакура поднял голову. Иов стоял перед ним с тарелкой в руках. Он был спокоен, как будто ничего не произошло. Как будто вчера они не прятались в подсобке и он не давал Сакуре запрещённую книгу. — Можно сесть? Сакура кивнул, не доверяя голосу. Иов сел напротив. Положил ложку. Посмотрел на Сакуру — долго, внимательно, изучающе. — Ты какой-то дерганый сегодня. Случилось что? — Ничего. — Врёшь, — легко сказал Иов, почти с улыбкой. — Я же вижу. Ты на прославлении даже не пел толком. Я смотрел. Сакура почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Ты смотрел на меня? — Ну да. А что? — Ничего. Просто... не надо. Иов приподнял бровь, но спорить не стал. Начал есть. Сакура тоже взялся за ложку — просто чтобы чем-то занять руки. Между ними повисло молчание. Не дружеское, как обычно, а какое-то колкое, неуютное. — Ты книгу читал? — спросил Иов тихо, чтобы никто не услышал. — Немного. — И как? — Не знаю. — Как это не знаешь? Она тебе понравилась или нет? Сакура поднял глаза. Иов смотрел на него с искренним любопытством, без подвоха. Просто хотел узнать мнение друга о книге, которую сам считал интересной. "Он не знает, — подумал Сакура. — Он правда не знает. Для него это просто книга. Друзья делятся книгами. Всё. А я... я из этого делаю что-то..." — Понравилась, — сказал он, чтобы прекратить этот разговор. — Я дочитаю. — Отлично! — Иов улыбнулся, от чего у Сакуры постоянно всё переворачивалось внутри. — Потом обсудим. Только аккуратно, не попадись. — Не попадусь. Иов кивнул и вернулся к еде. Сакура смотрел на его руки — длинные пальцы, ложка, тарелка. И чувствовал, как внутри снова поднимается эта тёплая, липкая волна. И как он тонет в ней, при этом ненавидя себя за слабость. "Господи, — подумал он, не закрывая глаз. — Господи, если Ты есть, сделай что-нибудь. Я не справляюсь". Господь молчал. Иов доел, встал, потрепал Сакуру по плечу — коротко, легко, по-дружески. Сказал: «Увидимся вечером, может, ещё раз забежим в подсобку» — и ушёл к другим ребятам. Сакура остался сидеть с пустой тарелкой в руках. Он знал, что вечером снова пойдёт в подсобку. Потому что даже грязный, греховный, запретный момент рядом с ним был лучше, чем долгие часы молитв в пустой комнате. Сакура положил ложку, встал, отнёс посуду на мойку. По пути столкнулся с матерью. Та скользнула по нему взглядом — равнодушно, мимолётно. — После обеда поможешь отцу дрова колоть. — Хорошо, — сказал Сакура. Она ушла, даже не кивнув. Он вышел на улицу, сел на скамейку у забора и уставился в серое небо. Где-то там, за облаками, был Бог. Который либо не слышал его, либо не хотел слышать. Сакура не знал, что хуже. Он достал из кармана огрызок яблока — того самого, что дала тётушка Сайя — и доел его. Кислый вкус обжёг нёбо. "Хотя бы ты ничего мне не сделаешь", — подумал Сакура, глядя на огрызок в своей ладони. Потом он выбросил его в кусты, встал и пошёл искать отца. Дрова ждали. Как и всё остальное. Стоило наконец заняться делами.