Пролог

Кастелиньон, столица герцогства Риваррон

      У герцога на похоронах любимой собаки и то было больше скорби на лице.       Дождь шел с раннего утра, и к полудню, когда гроб повезли к королевской усыпальнице из храма Абельхарда, земля под ногами превратилась в черную кашу, в которой вязли каблуки и наконечники тростей. Колокола гремели тяжелым траурным перезвоном, от которого гудело в висках. Готье стоял в третьем ряду, как и положено дворецкому герцогского дома, на почтительном расстоянии от высоких господ, и старался не смотреть на гроб слишком долго – опасался, что старое сердце не выдержит. А ведь он предупреждал его сиятельство, предупреждал. Этот ребенок всегда был слишком беспечен, слишком наивен; сытая жизнь разбаловала его, расслабила.       Впереди черного катафалка шествовали два герольда с обнаженными мечами, за ними – знаменосцы Риваррона. Сам же отец покойника шагал за повозкой, гордо задрав голову, и больше всего был озабочен тем, как бы не испачкать в грязи полы мантии. Герцогские пажи рядом с Готье все измучились, бедолаги, порываясь броситься из толпы к господину, но вмешиваться в процессию не имели права.       За герцогом следовал кардинал с видом, полагающимся высшему духовенству – постным и скорбным ровно настолько, насколько того требовал устав, ни морщинкой больше. Любимый конь умершего цокал копытами позади всей процессии, понуро опустив голову. Стремена перевернуты, на золотом крупе мерцал герцогский герб на черной попоне, разрезанной траурной полосой, – все по уставу до скрипа зубов. Таков был символ утраты последнего наследника герцогского дома.       Королева и кронпринц тоже посетили церемонию, хоть формально протокол и освобождал их от этого жеста. Ее величество вместе со своей свитой ожидала у входа в усыпальницу – именно с ее дозволения покойника хоронили там же, где мужа королевы . Сама она лишь недавно сняла траурные одежды по брату, сгинувшему в заморской экспедиции, и вот судьба распорядилась снова омрачить облик этой властной и, несмотря на великие лета, прекрасной женщины.       И даже она, за столько времени насквозь пропитавшаяся этикетом и приличиями, была больше занята переговорами с племянником, сыном того самого погибшего брата. Она держала его под локоток и что-то увлеченно рассказывала. Полагающуюся по протоколу речь с соболезнованиями сухо зачитал герольд, а не она сама – видимо, негоже было терять время, которое можно было потратить на нравоучения.       Именно племянник королевы был главным героем этой церемонии, а не скорбящий отец или виновник мероприятия. Если бы не королева, к нему бы уже выстроилась толпа заискивающих аристократов – того и гляди, затоптали бы похоронную процессию. Готье не мог скрыть разочарования при взгляде на племянника королевы: от доброго и светлого мальчишки-бастарда, который обивал пороги герцогского дома, чтобы попроситься поиграть со своим лучшим другом, не осталось и следа. Угрюмый одноглазый калека, так похожий на королеву, стоял с совершенно отсутствующим видом – который ни в коем случае не стоило путать с панихидным – и барабанил пальцами по набалдашнику своей трости. Со скучающим видом он рассматривал бесчисленные макушки зевак вместо того, чтобы проявлять почтение.       Бастард, которого считали погибшим на войне вместе с героем-отцом, с фанфарами вернулся на родные земли. Тут его ждали признание, герцогство, всеобщая любовь и, коль сложится, нечто большее. А тот, у кого это «большее» могли отобрать, стоял поодаль от матушки под тем же шатром да позевывал в кулак. Все высокие помыслы кронпринца придавили утреннее похмелье, хлюпанье мокрых сапог да то, что траурный дублет жал под мышкой.       Готье нехотя оторвал взгляд от королевской четы и проследил за катафалком, остановившимся у арочного входа. Носильщики подняли гроб и понесли его внутрь усыпальницы – шагом ровным, едва ли не легким. Они опустили его на подготовленный мраморный постамент мягко, без того глухого толчка, который Готье слышал на сотнях похорон за свою долгую службу. Старый дворецкий отметил это и поспешил отвести глаза.       Почетный караул выстроился вдоль дорожки, и герцог зашагал к гробу.       Кардинал затянул заунывную речь о царствии Старца Абельхарда, о подвигах, которыми покойник прославился уже к закату своей – как он витиевато выразился – «неоднозначно проведенной жизни». Слова отскакивали от высоких сводов, и стены съедали их прежде, чем они доходили дальше третьего ряда. Поэтому Готье довольно скоро начал ловить шепотки за спиной: «Я тут думал подать прошение его светлости о бунтующих работниках шахт, надо бы подойти…», «А вы видели, в чем явилась мадам Ларизье? Каков срам!», «Ну до чего ж красив племянник королевы, шрамы украшают мужчину!». Гости обсуждали свежие скандалы вокруг гостящих в королевстве уродливых эльфов, наряды известного кутюрье, прибывшего в Кастелильон, грядущую охоту на лисов, которую герцог не стал отменять, несмотря на траур, – словом, все, кроме покойника.       Герцог встал напротив гроба, положил руку в перчатке на отполированное дерево и зажмурился с таким видом, словно происходящее тяжелым грузом лежало на его плечах, а он не мог свободно вздохнуть. Но по упавшим плечам герцога Готье рассудил, что дело обстояло ровно наоборот: это было облегчение. Единственного наследника могущественнейшего герцогства любили в этой семье ровно настолько, насколько любят антиквариат в парадной зале: достался по наследству, статус обязывает – вот и терпи, благородный, пока не выдастся случай втридорога сбыть его с рук на каком-нибудь аукционе. А чтобы набить цену, делай вид, что от сердца отрываешь. В этом был весь герцог.       Готье нянчился с покойным, как с собственным сыном, но по протоколу не мог даже выразить свою скорбь.       Тяжелые двери усыпальницы скрипнули в неурочный час, прямо посреди речи кардинала. Другие гости были заняты сами собой – мало ли какой болван опоздал на церемонию; да и всем личность покойного стояла поперек горла – но Готье обернулся и окаменел.       На пороге, очерченный серой дугой дождя, показался молодой человек в черном плаще, подбитом плотным мехом. С широких полов роскошной шляпы громко падали капли, пока припозднившийся гость тяжелой, пружинящей походкой шествовал по мраморным плитам к герцогу.       Он шел по проходу так, как ходят люди, у которых что-то перебито в бедре и так и не срослось как следует, – тяжело, чуть припадая, но и довольно бодро, будто наперекор всем. Ступал он, не сводя глаз со спины скорбящего герцога.       По залу пробежались вздохи – короткие, испуганные, такие можно услышать в курятнике, когда в щель просунет морду лиса. Кардинал, узнав гостя, весь так и посерел и запнулся на середине фразы. Кронпринц захлебнулся на половине зевка. Королева повернулась и окаменела, не в силах выдавить ни слова. Ее племянник выдохнул – коротко, с недоброй усмешкой, какой у нежного мальчика, любившего книги и элегии миннезингеров, прежде не бывало вовсе. Он наклонился к уху тетушки и сказал ей что-то очень тихо, отчего лицо ее величества превратилось в белую маску.       В гробовой тишине гость поднялся по ступеням и встал напротив герцога – по другую сторону гроба. Безутешный отец не сразу поднял на него глаза; а когда поднял, то Готье увидел, как у его светлости дернулся кадык, и подумал, что за столько лет службы ни разу не видел герцога испуганным. Гость провел ладонью по крышке и постучал костяшкой указательного пальца.       – Кажется, – произнес он, оглядывая собравшуюся толпу, – никого нет дома.       Кардинал шагнул вперед, но вдруг поймал взгляд гостя – и шагнул обратно, сам того, кажется, не заметив. Тогда гость взялся обеими руками за крышку и с усердием поднял ее. Затем сунул руку внутрь и начал выбрасывать камни. Кто-то из дам в задних рядах вскрикнул, остальные гости заметно заволновались. Герцог стоял с белым, как храмовая стена, лицом и взирал на новоприбывшего с таким видом, будто у него жизнь на глазах переворачивалась.       Гость снял шляпу и протянул онемевшему герцогу. Потом, хмурясь, кряхтя и морщась от боли, осторожно вскарабкался в гроб и улегся в нем, театрально сложив руки крест-накрест.       – Прошу прощения за опоздание, ваше высокопреосвященство! – громко извинился он и закрыл глаза. – Я готов. Продолжайте!       Готье не удержался и зажал себе рот рукой, издав сдавленный смешок, перемешавшийся со слезами.              

***

Некоторое время назад

Хас-Нидус, столица эльфийского королевства Черноскалье

             Около массивного стола из черного вяза сгустилась Плотоядная Тень – одна из неживых стражей и слуг замка. Раскрыв клыкастую пасть, она склонилась над ухом короля темных эльфов-куовари, Гаррета Хесса.       – Ваш-ше темнейш-шес-ство, – едва слышно зашипела тень бесцветным тоном, – к вам лорд Пика С-севера, мес-сир Мас-сор.       Гаррет только молча вздернул бровь и со вздохом отложил бумаги.       – Впусти.       Тень с легким шелестом рассеялась во мраке, и дверь в королевский кабинет плавно открылась. Внутрь грациозной походкой вошла фигура молодого куовари, талантливейшего – по его собственному мнению – арканоманта, который с ехидцей улыбнулся королю и раскланялся.       – Вы наконец-то соизволили удостоить меня аудиенцией, государь? Право слово, я польщен. Не прошло и пары месяцев.       – Сигилль, – вместо приветствия протянул Гаррет и смерил кузена тяжелым выжидающим взглядом. – Что привело тебя ко мне?       На вытянутом бледном лице, которое обычно украшали только надменная ухмылочка да елейно вздернутые черные брови, проступило выражение замешательства. Золотые глаза вопросительно захлопали.       – Что привело? Вы сами меня пригласили!       Гаррет не успел ничего сказать, как воздух в кабинете завибрировал и загудел. Завихрения из золотых искр образовали воронку, и с легким хлопком на мраморный пол ступила нога королевы Ламины. Гаррет поневоле поежился, увидев свирепое, ужасно сердитое выражение на лице супруги. Даже роскошная копна рыжих волос слегка подрагивала, как языки пламени, вторя настроению хозяйки. При виде нее Сигилль лишь брезгливо и раздосадованно скривился, поняв, что его поймали в расставленные силки.       – Это я его сюда заманила, – сухо объяснила Ламина, сведя руки на груди. – По-хорошему он не понимал. Я несколько раз отдавала ему приказ явиться ко двору, но он проигнорировал мои послания, а над своим замком выстроил барьер, который не давал мне телепортировать его в Гримрок!       – Ой, ваше величество, какая «приятная» встреча! – фальшиво улыбнулся Сигилль, пряча за ладонью едкое выражение. – Уверяю вас, я никаких посланий не получал, а барьер поставлен давно и не от вас ни в коем разе. Мы же не можем позволить злопыхателям достать лорда Севера и правую руку нашего короля, не так ли?       – Кончай строить из себя скомороха, – рявкнула королева без привычной сдержанности и приблизилась к Сигиллю, который даже не дрогнул. – Ты здесь, и ты ответишь за то, что сделал!       – Что случилось, Ламина?       Она повернулась к мужу и кивнула подбородком на Сигилля.       – Он убил одного из моих учеников!       Взгляд Гаррета на подобравшегося Сигилля заледенел. Он прекрасно знал, что его честная, порядочная и солнцелюбивая супруга, которой даже спустя годы тяжело давалась жизнь в Черноскалье, была привязана всего к нескольким вещам: своей семье, своему саду и своим ученикам – маленьким сироткам со всего света, включая куовари, которых она обучала магии и искусству меча. Сигилль покусился на то немногое святое, что могло сорвать привычную маску бесстрастности на лице Ламины и довести ее до бешенства.       Лорд Массор пренебрежительно фыркнул и отмахнулся ладонью.       – Никого я не убивал, делать мне нечего. Кто же виноват, что ее величество подбирает себе в учеников сплошь серую и бездарную чернь, которая не в силах противостоять даже простейшему заклинанию?       Глаза Королевы Клинков вспыхнули яростью, и Сигилль вовремя успел выставить перед собой щит, а то неровен час – и превратился бы в жука, которого прямо сейчас ее величество видела перед собой.       – Ты полгода умолял короля доверить тебе часть моих учеников, чтобы доказать свою полезность, и что стало? Какой бездны ты заставил их отрабатывать такие опасные заклинания? Ты знал, что они пострадают!       Сигилль с вызовом усмехнулся в лицо королеве, донельзя лживо склонив голову.       – Я всего лишь отсеял бесполезное отребье, на которое вам, величество, не стоит тратить свое драгоценное время. На что сгодятся эти сироты, если не сделать из них могучих солдат нашей армии? Да первый же жалкий пембуру раздерет их в клочья.       Ламина глубоко вздохнула, из последних сил подавляя ярость, и отвернулась к королю, который все это время молча наблюдал за перепалкой.       – Который раз твоя семья испытывает мое терпение, Гаррет, – говоря с мужем, она чуть сдержала клокочущую злобу, но голос ее все еще потрескивал от холода. – Твои сестры спелись с лидером восстания, и по их вине едва не погиб наш сын. Ты просил о милосердии, и я простила их. А теперь твой проклятый бесполезный кузен пролил кровь детей, которые были на моем попечении.       Она грозно приблизилась к столу мужа и оперлась на него ладонями. Золотые глаза прожгли ему лицо.       – Либо ты наконец приструнишь свою семейку, либо это сделаю я, но учти: мое милосердие сегодня исчерпало себя.       И, бросив последний уничижительный взгляд на Сигилля Массора, Ламина Хесс исчезла из кабинета короля в магическом вихре, который принял облик водоворота золотых кленовых листьев. Сигилль раздраженно замахал перед собой рукой, развеивая искры чужого волшебства, словно те смердели.       – Она еще мне спасибо скажет, – фыркнул Лорд Северного Пика.       – Ты ходишь по очень тонкому льду, Сигилль, – сурово процедил Гаррет, поднимаясь из-за стола.       Сигилль Массор самодовольно усмехнулся и скрестил руки на груди, откинув с лица выбившуюся белую прядку.       – Ее величество вреда мне не причинит. Точно не из-за какого-то нищего оборванца. Кем он, кстати, был? – Сигилль задумчиво посмотрел на свои ногти. – Кажется, из эллари , прямо как наша королева. Выглядят они убого, на мой вкус... ну, кроме нашей государыни, само собой.       Гаррет встал перед кузеном, сведя руки за спиной, и Сигиллю показалось, что вокруг государя сгустились тени, из-за чего в комнате стало темнее и как будто холоднее.       – Вред тебе причиню я, если ты еще раз расстроишь мою жену, – бестрепетно пригрозил он ледяным тоном. – И не думай, будто я не знаю, что ты убил того ребенка нарочно, чтобы привлечь мое внимание. У меня и без того достаточно проблем, чтобы заниматься твоим воспитанием, Сигилль. Я рассчитывал, что забота о нуждах Рэсс-Массора заставит тебя остепениться. Но, похоже, я ошибся. Это разочаровывает.       В глазах Сигилля разгоралась ярость. Юное, едва возмужавшее лицо исказила капризная злоба. Он сжал кулаки.       – Разочаровывает? – прорычал он с обидой в голосе. – На Рэсс-Массор вот уже год не прекращаются вылазки пембуру, эти твари непрестанно нападают на пригороды комитата! Мои шпионы говорят, что им помогает кто-то из наших! И этот кто-то еще и постоянно грабит склады с едой и водой! Я унижался и писал вам десятки писем с просьбой помочь, и все они были проигнорированы!       – Просьбы помочь? – вскинул бровь Гаррет. – Речь про тот скулеж, в котором ты бесконечно жалуешься и винишь всех вокруг вместо того, чтобы проявить ответственность и заняться наконец своим комитатом?       – Так вы читали их! – он даже не знал, почувствовал ли радость или еще большую злость.       – Для этого у меня есть специально обученные слуги, Сигилль. Но это не значит, что я стал бы удостаивать твое нытье ответом.       – Нытье? Я делаю все, что в моих силах, но вы не поддерживаете меня! – Сигилль ударил себя в грудь. От этого снисходительного взгляда короля его всего трясло от злости и неясной обиды. – Хотя недавно вы отправили дракона на помощь Пику Запада, чтобы отбить атаку пембуру! По первому же зову Альтиры! Чем она лучше?       Сигилль никак не мог взять в толк, чем эта выскочка Альтира Несс лучше него – почему король помогает ей, а ему нет? Он ведь его кузен, его семья!       Гаррет склонил голову набок.       – Не ты ли хвалился, приговаривая, что лучше всех знаешь, как решить все проблемы Черноскалья, только дай тебе корону и власть? И что же? Не можешь справиться с кучкой пембуру под собственным носом?       Бледное лицо Сигилля пошло красными пятнами. Он был не дурак сплетничать направо и налево о своих амбициях, а о подобном заикался всего-то пару раз, остальное время он вел себя безупречно!       – Откуда вы…       – Ты забыл? В Черноскалье тень не шелохнется без моего ведома.       – Раз так, значит, вам известны те, кто нападают на Рэсс-Массор? Так скажите! – потребовал Сигилль, скривив губы и выпятив грудь. – Или вам плевать на своих подданных, подыхающих в когтях пембуру? На какого-то предателя под собственным носом?       Лорд Массор тут же пожалел о сказанном: на угловатом лице Гаррета Хесса, словно высеченном из мрамора, бледном и неподвижном, защелкнулась маска, вида которой даже Сигилль побаивался. Грозные тени скользнули по полу и облизнули подкосившиеся, похолодевшие ноги молодого куовари, словно готовясь вонзить в него ледяные клыки.       – Ты ничего не можешь требовать от короля, – терпеливо произнес Гаррет, хотя голосом его можно было резать металл. – А за проявленную дерзость тебя бы следовало казнить, Сигилль. Кажется, мне стоит прислушаться к Ламине и прекратить жалеть тебя.       Сигилль побледнел еще пуще. Тут же перед глазами всплыла чудовищная картина: шипящее, как кислота, темное пламя дракона, на его глазах поглотившее мать и обглодавшее ее до кости; тянущиеся к нему в последний момент разлагающиеся руки; глаза, полные животного ужаса; кожа, с тошнотворным хрустом рвущаяся на черепе; застывший в его ушах вопль. Сигилль никогда не забудет момент, когда из горстки пепла вдруг воспрянула голодная Плотоядная тень – одна из тех, кто сейчас, возможно, облизывалась на его кости среди тысяч других. Такая же, как предыдущий король, Руанисс Хесс. Такая же, как сотни других предателей короны. Все они теперь не вредили, но служили Черноскалью – хотели того или нет. «И в жизни, и в смерти».       Воспоминания отрезвили Сигилля, напомнили ему, что перед ним стоял могущественный король-цареубийца, который бестрепетно отдаст в пасть своему ручному дракону любого, кто несет стране не пользу, а вред. И если Гаррет посчитает его бесполезным – он разделит участь матери. Сердце загрохотало прямо в глотке, и пульс стал оглушительным. Страх смерти заставил его сделать шаг назад – в прямом и переносном смысле, – и Сигилль припал на одно колено перед королем, затем смиренно склонил голову.       – Прошу меня простить, государь. Я совершенно забылся.       Гаррет ему на это ничего не ответил. Сигилль увидел, как перед его глазами взметнулась тяжелая черная мантия. Король вернулся за стол и больше не проронил ни слова. Так, словно посетителя уже и не было. Так, словно Сигилль был назойливой мухой, а не правителем великого Рэсс-Массора и его кузеном.       Внутри толкнулось тошнотворное чувство: он пустое место. В жизни Сигилля все, в чьем признании он так горячо нуждался, считали его жалким ничтожеством. Только батюшка проявлял к нему несвойственную для куовари сентиментальность, но Элассара Массора извела и отравила собственная жена, когда Сигилль был еще совсем мальчишкой. Тароли Массор считала сына всего лишь средством для удержания и приумножения власти, признавая лишь его успехи в арканном мастерстве и жестоко наказывая в случае неудач.       Никто не замечал в нем иных способностей. Никто не воспринимал его всерьез. Кроме Гаррета – хотя все, включая самого Сигилля, были убеждены, что король никогда не пожалеет сына той, кого казнили за измену. Сигилль не хотел разделять участь матушки, но и подумать не мог, что Гаррет не сошлет его на вулканические рудники в ссылку или не отправит на войну с пембуру – то есть на верную смерть. Нет, вместо этого он передал Сигиллю жезл Пика Севера и проявил тем самым доверие.       Но, возможно, он просто потешался над ним? Ждал, когда Сигилль оступится? Хотел тем самым указать на его место?       Лорд Массор неприятно скривился и медленно поднялся с колен. Он уже извинился, и этого было достаточно. Больше унижаться перед Гарретом он не собирался. Сигилль развернулся на каблуках и собрался было покинуть кабинет короля, как его догнал холодный голос короля:       – Я даю тебе последний шанс, Сигилль. На этот раз по-настоящему последний. – Лорд Севера повернулся, и Гаррет продолжил: – В этом году на Мрачный бал прибудет больше гостей, чем за предыдущие пять лет. И один гость представляет для меня особый интерес. Ты займешься им. Он должен сослужить мне и Черноскалью… особую службу.       – Кто этот гость? – поинтересовался Сигилль, слегка воспрянув духом.       Организация и проведение Мрачного бала были его вотчиной, венцом его талантов помимо искусства плетения арканы. Никто в Черноскалье не обладал таким вкусом, чтобы подготовить маскарад такого размаха и роскоши. Несколько лет назад король доверил ему организацию этого важнейшего для королевства мероприятия: поиск подходящих гостей, проведение переговоров, организация перевозок, сплетение и дерганье нужных ниточек – и он проявил себя во всей красе! Сигилль презирал человечишек до глубины души – коротко живущие, уродливые, бестолковые, жадные, неуклюжие! – но именно это презрение парадоксальным образом делало из него лучшего церемониймейстера.       Гаррет отодвинул бумаги и протянул Сигиллю несколько документов. Лорд Массор жадно впился в строчки, изучая личность того, кто привлек внимание государя. По мере чтения его брови ползли вверх. Ранольд д’Альбор. Молодой заморский граф, единственный наследник герцогства Риваррон. Безрассудный пьяница и повеса с испорченной репутацией, позор отца – прославленного рыцаря и любимца королевы. Еще один выкормыш человеков, которого можно усадить на герцогский престол и получить идеальную марионетку в богатом и влиятельном королевстве Заморья. Иными словами, лучшего гостя и не придумать.       Грудь облизнули предвкушение и неясное беспокойство. Он оторвал взгляд от отчета секретной службы и посмотрел на Гаррета, который взирал на него поверх сложенных шпилем пальцев.       – Вы не пожалеете, – с придыханием заверил его Сигилль, широко усмехаясь. Затем отвесил поклон, притом вполне уважительный. – Я не разочарую вас, мой король.       – Справишься – докажешь мне, что я не ошибся в тебе. Я щедро вознагражу тебя. Ты знаешь, о чем речь. А теперь можешь идти.       Гаррет лениво махнул рукой, и прислуживающие Плотоядные тени, клубком опутав массивные двери, толкнули их для гостя. Сигилль кровожадно ухмыльнулся и покинул кабинет государя, крепко сжимая пергамент. Сердце часто-часто билось от волнения, которого он уже очень давно не испытывал. Сигилль прекрасно понял, о какой награде говорил Гаррет, и прямо сейчас он вложил в его руки все ниточки к ней, чтобы кузен проявил себя.       Проходя по длинному коридору королевской галереи, увешанной картинами, написанными рукой короля, Сигилль не удержался и неприязненно скривился при виде портрета Ламины. Внутри пришлось побороться с детским желанием пририсовать что-то гаденькое на холсте – и только потому, что за порчу физиономии любимой жены Гаррет точно скормит его дракону на обед.       Сигилль остановился и получше рассмотрел изображение, на котором во время боевого танца была запечатлена могучая воительница в крылатом шлеме и золотых доспехах, которые придавали ей какую-то божественную ауру. Пожалуй, только здесь эта рыжая эллари выглядела благородно – ничего общего с той королевой, которая правила Черноскальем. Реальная Ламина была грубой, угловатой и неуклюжей выскочкой, которая свою необразованность и полное отсутствие манер скрывала за равнодушной маской высокомерия. Но Сигилль знал, что все это – лишь бравада. Строго говоря, он всегда думал, что королева Ламина – живая иллюстрация фразы: «Молчи – за умного сойдешь». При всех ее, в общем-то, незаурядных талантах к аркане, королева была невеждой в простейших вещах. Говорят, она только лет десять назад научилась грамоте, хотя ей уже перевалило за пятьсот, и она была в четыре раза старше государя! Что в ней нашел король Гаррет – для Сигилля, да и для большинства придворных дам, оставалось загадкой.       Лорд Рэсс-Массора так увлекся своими размышлениями, что не сразу заметил, как в огромной ротонде, соединявшей два крыла Гримрока широким круглым садом – безвкусным творением рыжей эллари, – показалась Кетель Хесс. Младшая сестра короля одиноко бродила между деревьями, предаваясь, по своему обыкновению, приступу меланхолии, и держала в руках книгу.       – Кузина! – громко поздоровался с ней Сигилль. Кетель вздрогнула и резко убрала за спину то, что самозабвенно изучала. – Чего там прячешь? Очередной план по захвату престола? Или, может, букварь?       Кетель Хесс считалась прехорошенькой куовари: длинные белоснежные волосы, большие серые глаза, тонкие черты, от природы черные, как у покойного отца, губы. Сигилль привлекательной ее не находил. Серая беззубая мышь. Жалкая тень – прежде своего отца, а теперь и брата-цареубийцы.       В ответ на издевку Кетель смешно наморщила носик.       – Ничего такого… и вообще это не твое дело, – буркнула она, и Сигилль рассмеялся низким, бархатным смехом, в котором не было ни капли веселья. – Хорошее настроение, Сигилль?       – Да, я только что был у короля. И разговор в самом деле поднял мне настроение. А уж встреча с тобой сделала этот день окончательно прекрасным! – Сигилль едва не светился от коварства.       Кетель выгнула бровь – точь-в-точь как старший братец. Для нее сочетание слов «король», «Сигилль» и «поднял настроение» казалось чем-то из разряда чудес.       – В самом деле? И чем же он так порадовал тебя?       – Правда хочешь знать?       – Да.       – Сильно-сильно?       Она ответила ему скептическим взглядом, и Сигилль погладил подбородок, посмотрев на нее со снисходительной насмешкой.       – Как дела у вас с нашим человечьим гостем? – по-кошачьи улыбнулся он.       Кетель моргнула.       – Это и есть твой ответ? При чем тут лорд Марже?       Сигилль снова рассмеялся, и принцесса Кетель ощутила, как по коже прошелся холодок от этого странного смеха. Затем она громко ахнула: прямо из-за ее спины выплыла книжка, которую она до этого читала, и легла в руки Сигилля. Она потянулась к ней, и кузен игриво поднял ее над головой.       – Отдай немедленно! – возмутилась она.       – Что же там такого, раз ты так забеспокоилась? Не крамолу ж ты вновь удумала, в самом деле? В наших казематах не осталось предателей-«пророков», которых ты могла бы пожалеть и выпустить.       – Сколько еще ты будешь капать ядом на открытую рану? Я понесла свое наказание за содеянное. Ты знаешь, как я горюю…       – Бедняжка, может, тебя еще и пожалеть? – Сигилль состроил скорбный вид, но в глазах его горел жестокий огонь. – За что же тебя пожалеть в первую очередь? За то, что дура?       Он наслаждался выражением боли на ее лице, когда напоминал о ее вине в чудовищном терроре «Черного пророка». Безумец, сотни лет назад усаженный в клетку, жаждал мести, наплел сердобольной дуре то, что она хотела услышать, а потом, оказавшись на свободе, учинил геноцид, унесший жизни тысяч куовари.       Самое удивительное – еще и сестра-близнец короля поучаствовала в этом кошмаре. Вернее, она была орудием в руках «пророка», который убедил ее в избранности и своей любви. Как итог, две сестры короля повинны в государственной измене – и обе вышли сухими из воды.       – Ходит она по Гримроку, книжки читает, о любви мечтает… Ничтожество, – он брезгливо скривился, окинув задрожавшую Кетель выразительным взглядом. – Столько смертей на твоей совести… По твоей вине этот ублюдок запудрил мозги моей матери. – Он ткнул ее пальцем в плечо. – Если бы не ты, ее бы не казнили, и я бы не остался сиротой. Не мечтай, что я об этом когда-нибудь забуду.       Как такое забудешь. Сигилль бы каждый день праздновал смерть этой жестокой твари, погубившей его отца. Но не говорить же об этом Кетель. Лучше ведь полюбоваться на изумительное выражение боли и вины на ее лице, не правда ли?       Когда сестрица потупила увлажнившиеся глаза и притихла, лорд Массор с едкой гримасой раскрыл книгу. И снова расхохотался.       – Так и что тут у нас? Во имя Люра, я же пошутил, а ты и вправду заморские романы читаешь, сестричка? Хорошо же ты устроилась…       – Отдай сюда, это не твое! – проворчала Кетель, снова безуспешно пытаясь выхватить у него из рук книгу.       – «Она потянулась к нему за поцелуем, и их дыхания наконец смешались», – старательно кривляясь, зачитал случайную строчку Сигилль, а затем театрально вздохнул: – «А затем они рухнули на софу, и доблестный рыцарь Артуа, поддавшись страсти, проиграл битву за свою сдержанность…» – Он захлопнул книгу и поиграл бровями. – Артуа, значит? Какое милое совпадение. Уж не наш ли убогий человечий гость, господин Аутуро Марже, подарил тебе это столь же убогое чтиво?       Когда он с чувством проговорил имя заморского гостя, Кетель покраснела еще пуще, будто он вслух сказал что-то очень непристойное и смущающее.       – Он не убогий! – Кетель поспешно прикусила язык, отругав себя за импульсивность.       Он широко усмехнулся, уперев одну руку в бок.       – Не подумай ничего дурного, сестрица. Я чрезмерно счастлив за тебя, клянусь Люром, вы просто чудесная пара и идеально подходите друг другу! – Сигилль подло улыбнулся и облизнул губы. – Думаю, совсем скоро вы начнете вить свое гнездышко… где-нибудь подальше от Черноскалья.       Кетель предупредительно сощурилась, без труда считав насмешку.       – Что ты хочешь этим сказать?       Он наклонился к ней и гаденько улыбнулся.       – Скажи, он тебя уже ронял на софу? И что об этом думает наш дорогой друг Тортрасс? Полагаю, ты поэтому отослала свою верную гончую, чтоб он не видел, как ты с этой книжкой предаешься…       Кетель покраснела до кончиков пальцев и притопнула ногой.       – Сигилль, перестань!       – Или он у вас третьим был? Ну и каково это – спать с человеком?       – Где сам неловок оказался, там и яростью горишь, – вдруг послышался за его спиной замогильно-холодный, какой-то потусторонний голос, и улыбка с лица Сигилля моментально исчезла.       Он резко развернулся на месте, и в этот же миг книга уплыла из его рук и приземлилась в ладони Харибды Хесс. Сестра-близнец короля взирала на него исподлобья мрачным, неживым взглядом, который словно вкручивался ему в череп. Сигиллю потребовалась вся его выдержка, чтобы не попятиться назад. От одного только вида Харибды его било дрожью от инстинктивного ужаса. Эта девчонка просидела в обиталище их бога Люра, Черной библиотеке, больше полутора столетий, не знала общения ни с одним живым существом, и это наложило на нее неизгладимый отпечаток.       Харибда передвигалась медленно, словно призрак или Плотоядная тень, ее жесты были механическими, нечеловеческими. Болезненно-бледная кожа отливала каким-то серо-фиолетовым оттенком при определенном освещении, а серые глаза на узком лице, разрисованном глифами и обрамленном длинными смоляными локонами, никогда не выражали ничего, кроме глухой скорби.       Все чистокровные куовари отличались благородной белой кожей и белоснежными волосами, а всех темноволосых индивидов-грязнокровок наверняка отметила скверна и бездна, в этом Сигилль не сомневался. Что от Альтиры Несс, что от Гаррета, что от Харибды – от них всех так и несло разложением, погибелью.       – Что ты несешь? – Сигилль охрип и тут же прочистил горло да приосанился. – И кто тебя из башни выпустил, ты же преступница! Народ попугать решила?       Голова Харибды пугающе медленно склонилась набок. Из-под широких рукавов черного платья-мантии высунулся белый сжатый кулак, затем разогнулся указательный палец и вперился в него.       – Человечья женщина. На балу первом, куда пришельцы ступили… штаны спустила с тебя она, обманула, провела…       – Заткнись! – рявкнул брезгливо Сигилль и окинул Харибду таким взглядом, словно смотрел на червя в блюде.       – О талантах все твердил ты, чародейством зазывал…       – Не смей лезть ко мне в голову, мерзкое чудовище!       – По сей день стыдишься ты. Проиграл ты человеку. Нежеланен оказался.       – Отправляйся в бездну! – он развернулся и остервенело быстрым шагом устремился прочь из ротонды.       Харибда проводила его равнодушным взглядом и, неуклюже косолапя, приблизилась к сестре, протягивая ей книгу.       – Спасибо, – улыбнулась ей Кетель, смущенно убирая прядь за ухо. – Он гаденыш. Не слушай его.       – Лавровый венок, что из сорняков сплетен… Возомнила тебя тем тень, что тень эту отбрасывает… – прошелестела она таинственно, не встречаясь взглядом с сестрой. – Безразличны мне слова его.       – Ты действительно прочитала его воспоминания? – Кетель уставилась на сестру большими глазами, в которых плескалось восхищение. – Это очень сложная магия…       Харибда скованно пожала плечами.       – Средь стен сплетни шелестят. Доносят мне их тени.       Кетель несколько раз непонимающе моргнула, а потом издала нервный смешок. Повисла слегка неловкая тишина, затем угрюмая Харибда направилась дальше прогуливаться по Гримроку безмолвной, мрачной тенью.       У Кетель сжалось сердце: сестре Харибде дозволили выходить без стражи из своих покоев только спустя пару лет после казни предателя, который клялся ей в любви. Никаких проблем она не учиняла, но все равно для жителей Хас-Нидуса осталась не более чем отвратительным напоминанием о тысяче смертей. С ней не говорили слуги, ее игнорировали все, кроме Гаррета, Кетель и, возможно, Сигилля, который до ужаса боялся ее.       Кетель слышала, что королева Ламина намеревалась не просто в наказание иссушить ее аркану, но и лишить разума. Тогда бы Харибда превратилась в одно из растений королевской оранжереи, не более. Но Гаррет наотрез отказался. Почему же? Харибда была одинока в домене Люра, чем предатель и воспользовался, – но и в родном доме осталась такой же, если не хуже.       Она знала: многие считали, что Гаррет таким образом просто хотел наказать сестру еще более жестоким способом, но Кетель сомневалась в этом. Да, ее брат долгие годы служил Первым Пауком, главой секретной службы при их отце, хотя считал себя сиротой, и в итоге жизнь сделала из него беспощадного политика и искусного манипулятора… Но Кетель знала, какое значение для Гаррета имела семья. Их жестокий отец выбросил маленького Гаррета и еще одного их брата в сиротский приют, чтобы «закалить свой будущий меч». Братья выросли лучшими друзьями, не зная о своем кровном родстве, и однажды Руанисс Хесс стравил их между собой, заставив Гаррета собственноручно убить друга и ожесточиться. И только потом открыл ему страшную правду, незадолго до своей смерти.       Семья стала единственным слабым местом Гаррета – и, пожалуй, слепым пятном, где он был беспомощен. Он мог без труда протянуть свои паучьи сети в самые потайные уголки пришельских королевств, выиграть битву без капли крови, но как склеить осколки семьи – не знал. Детей своих он бесконечно любил, но те боялись его. Жену обожал до безумия, посвятив ей целую галерею, но Ламина давно спала в отдельных покоях и едва общалась с ним. Сигилль кичился Мрачным балом, но в остальном создавал Гаррету массу проблем. Обе сестры оказались предательницами.       Даже Тароли Массор. Мать Сигилля и родная тетка Гаррета возглавила восстание вместе с Черным пророком – и даже ее казнь далась Гаррету столь тяжело, что он неделю не показывался своей свите.       Семья вновь воссоединилась… Вот только ни один из них не знал, что это такое – семья. Они все жили под одной крышей, но ни о каком доверии не могло идти и речи. Как и о любви. Они так и не простили друг друга, но и отказаться друг от друга не могли.       Кетель прижала к себе книгу и горько вздохнула. Ей только оставалось надеяться на то, что когда-нибудь они втроем смогут прийти к гармонии. Они ведь единственные друг у друга остались.       – Принцесса? – Она услышала за спиной голос капитана королевской стражи, Ульмейна Тортрасса, и с помощью магии спрятала книгу, чтобы не вызывать лишних вопросов. – Уже довольно поздно. Позвольте препроводить вас в ваши покои.       Кетель ласково улыбнулась Ульмейну и последовала за ним. С того дня как вместо слуг в Гримроке начали прислуживать Плотоядные, вряд ли Кетель могла угрожать какая-либо опасность, но сир Тортрасс своим привычкам изменять не собирался.       – Тебе, случаем, не известно, о чем говорили Сигилль и мой брат? – спросила она.       – Неизвестно. Но в Гримрок его вызвал на самом деле не король, а ее величество.       – Правда? Откуда ты знаешь?       – Один из стражников, который отдал тенеграчу послание в Рэсс-Массор, – мой хороший приятель. Письмо передала служанка королевы Ламины.       Кетель против воли злорадно хихикнула себе под нос.       – Будет знать. Но врет он искусно, я даже поверила.       – Он чем-то расстроил вас?       – Нет-нет, – соврала поспешно Кетель. – Просто хвастался, что король его очень порадовал. Выглядел он как распушивший хвост хашнаир.       Он и впрямь походил на эту большую и красивую птицу: с угольно-матовыми острыми перьями, которые на раскинутом веером хвосте переливались разными оттенками серебристого, с тонкими горизонтальными светящимися щелочками вместо глаз, – но и настолько же глупую и трусливую.       – Возможно, дело в подготовке Мрачного бала, – хмуро предположил Ульмейн. – В этом году он произойдет раньше обычного. Через две луны.       Кетель терпеть не могла это сборище интриганов и лизоблюдов из-за моря. Приезжали, улыбались в лицо, дарили подарки, лобызались, чтобы ухватить кусок побольше, а потом возвращались на свои земли и поливали их, эльфов, помоями.       По счастью, брат не заставлял ее участвовать в этом мероприятии. Королева Ламина тоже на три дня Мрачного бала обычно покидала Черноскалье, перенося себя и детей на неприступный остров далеко отсюда. Кетель с ней не ладила из-за восстания Черного пророка, но, быть может, в этом году Кетель удастся убедить королеву взять ее с собой.       – Я бы хотела уехать на эти дни с королевой и наследниками. Надо преподнести ее величеству какой-нибудь подарок. Есть идеи? – Ульмейн не ответил ей – да и в целом весь день выглядел угрюмей обычного, и Кетель озабоченно посмотрела в глаза своему стражнику, затем положила руку ему на ладонь, которую тот держал на эфесе меча. – Что с тобой? Ты с утра сам не свой.       – Не хочу вас расстраивать, принцесса, но в этом году его величество хочет, чтобы вы присутствовали, – нехотя процедил он сквозь зубы. – Я пришел, чтобы сообщить вам об этом.       – Что? – удивилась Кетель, дыхание моментально сперло. – С чего бы это? С каких пор я ему там нужна?       Ульмейн сглотнул и крепко стиснул зубы – да так, что Кетель услышала их глухой скрежет.       – Леди Тасс прибудет на «Эбонвейле» в этом году.       Кетель расплылась в счастливой улыбке. Как она скучала по дорогой подруге! Последний год Кернет Тасс, владычица Южного Пика, пробыла в Заморье – наверняка делая какую-то грязную работу за этого мерзавца Сигилля! – и Кетель вся испереживалась. Сколько же историй она, должно быть, припасла для нее!       Конечно, лорд Марже много рассказывал любопытной Кетель о своих родных землях, но все его истории так или иначе отливали некой поэтичностью или академичностью. Понятно, что он скучал по дому. А вот Кернет ей врать не станет – как и Сигилль, она крайне скептически относилась к пришельцам.       – Ох, скорей бы ее увидеть, – прошептала Кетель и непонимающе склонила голову набок. – Так это хорошие новости. Почему ты хмуришься?       Ответом он ее не удостоил. Кетель напряглась.       – Ты что-то скрываешь от меня?       Сир Тортрасс закусил губу, словно едва сдерживая чувства, и виновато кивнул.       – И сказать мне не можешь? По приказу короля? – догадалась Кетель.       Он еще раз кивнул, и на сей раз в его обычно теплых глазах принцесса увидела плещущиеся ярость и ужасную тоску.       Прежде Гаррет не настаивал на ее присутствии на Мрачном балу, посему играть лицом и участвовать в жутких шахматных партиях брата и его приближенных из Ложи Мрака не приходилось. А теперь она, по-видимому, утратила и эту преференцию. Кетель знала: это неспроста – Гаррет никогда не делал что-то без причины. По спине пробежался холодок недоброго предчувствия.       – Значит, брат опять что-то задумал. И ему нужна я. И, скорее всего, поэтому Сигилль посмеялся надо мной.       Кетель могла лишь предполагать возможные причины. На самом деле, вариантов было не так много, учитывая, что Мрачный бал использовался Гарретом для проворачивания всякого рода политических интриг со «Старым Светом», как его называли чужеземцы.       Кетель вдруг вспомнила гадкие шутки Сигилля, которыми он словно хотел намекнуть ей на что-то. Или на кого-то.       – Твоя печаль… лорд Марже – тому причина? – спросила она осторожно.       Под скулами Ульмейна загуляли желваки, и сердце Кетель рухнуло куда-то в желудок. Отвечать он был не уполномочен, но его реакция сказала все за него. План брата включал в себя и ее, и Аутуро Марже, так еще и они вдвоем, скорее всего, должны были присутствовать на Мрачном балу. Что касается вспышки злости Ульмейна – Кетель знала, что ее телохранитель и друг детства испытывал к ней чувства, хоть так и не нашел взаимности. Сердце Кетель осталось глухо ко всем претендентам на свои руку и сердце еще со времен смотрин, которые устраивал для нее отец. Она всей душой презирала холодных и надменных мужей куовари, которые думали использовать ее ради власти или ресурсов. Сигилль был идеальным примером любого такого дворянина, которого ей предлагали в мужья.       Дрогнуло сердце принцессы темного и мрачного Черноскалья только при встрече с Аутуро Марже, чужеземцем с далеких солнечных земель. Кетель не понимала, как ему удалось остаться таким добрым человеком, несмотря на суровое воспитание вояки-отца, который погиб на войне с маохари, и пребывание в плену у этих же маохари, где его много месяцев жестоко пытали.       Кетель тяжело вздохнула. Сердце беспокойно трепыхалось в груди и подсказывало: она возненавидит этот Мрачный бал.