Вернутся к фанфику

Mr. Forgettable

17 сентября 2026, 15:51

Может, просто сдаться?

Можно сдаться дважды?

      Долгожданные каникулы в университете приносят с собой не только больше сна, тусовок и плевания в потолок после авралов сессии. Но и больше времени на рабочие смены, а значит, больше денег — об этом Чуя позаботился заранее, когда сказал господину Миямото, что ему могут звонить в любое время дня и ночи, если требуется помощь.       Он брал дополнительные дни и часы, и даже пару раз выходил утром на смену за Каджи, что нагло наврал боссу о своей «болезни». Его недомогание имело отношение разве что к количеству саке, выпитого накануне, — ни больше, ни меньше.       Что ж, Накахаре только на руку, пусть и пришлось отпахать от открытия до упадка и сил и развёрнутой таблички «Закрыто». К удивлению, он совершенно не завидовал тому состоянию не-состояния, позволившему ему не существовать подольше обычного сна.       Ему незачем жаловаться на проёбы Каджи, раз он может заработать, занять хотя бы одно своё бесполезное утро, да и отложить большую часть зарплаты в свою облупившуюся голубую керамическую копилку со странным лицом Дарумы, надёжно спрятанную глубоко под кроватью и хламом в комнате общежития.       Почти всё было как прежде: работа, гонки, прогулки с Мичизу и компанией, звонки брата — разве что выработанный месяцами режим заставлял подскакивать рано утром и в приступе паники. Но никаких опозданий нет и не было, как и пар не будет весь месяц. И всё ещё был Дазай Осаму…       В механическом гудке вызова брата, в облупленной разметке дорожной полосы, в ожоге, оставленном бойлером кофемашины.       Чуя со скорбным смирением после устроенной «встряски» принял его не заканчивающееся меланхоличное состояние или… что это, блядь, вообще было? Временная грусть? Хандра? Горе от разбитого каким-то далёким чуваком из детства сердца? Депрессия? Хуй его знает, Чую подзаебали все подобные слова, а в кармане его рабочего фартука уже проделалась дырка. Йосано Он хоть живой? Полный игнор…

Вы

Живой.

Ну типа того

Йосано Чуя :(       Примерно так и выглядело девяносто процентов его диалогов.       Дазай больше не говорил об Одасаку, Чуя больше не спрашивал, и уж точно не говорил сам. Так что… они, что бы то ни значило, больше не возвращались к разговору о нём. Как и о показанных той ночью шрамах, расчеркавших бледные запястья и шею.       Тем утром Накахара проснулся со слегка ноющей головой и ужасным сушняком, а рядом спал Дазай. Он размеренно дышал, его грудь в заляпанной домашней футболке в такт вздымалась вверх-вниз, голова была отвёрнута в сторону, к стене, словно щекотные выдохи в щёку могли потревожить чужой сон. Сон — действительно время несуществования.       Выбравшись из-под покрывала и аккуратно придвинув его край к спине с неестественно выпирающими позвонками, Чуя зачем-то принялся разбираться с бардаком в комнате Осаму. Он даже не попытался спросить себя об этом и просто не мог сидеть на месте, смотреть в потолок и ждать, пока тот проснётся: необходимость занять руки физически зудела под кожей.       Хотелось пристроиться куда-то так же сильно, как и хотелось не видеть то, во что несуществование Дазая превращало в ничто всё вокруг. Мичизу Ну чё там? Ты как? Мир, любовь или разбился по дороге?

Вы

Не знаю, что тебе сказать

Мичизу Ты так быстро ускакал, что я подумал, будто он там помирает       Чуя ничего не ответил, хотя, должно быть, Тачихара ждал: «да лучше бы да».       Груда скомканных вещей отправилась в корзину для грязного белья, которое пришлось утрамбовать ногой, а мелочи, до этого хаотично разбросанные по комнате и забытые, вернулись на свои места. Удивительно, как он был в курсе, где у каждой вещи должно быть её место.       Продолжающая лежать неподвижно спина была накрыта практически с головой, а открытое настежь окно смело порывом ветра спёртый воздух, и стало понятно, что он вполне мог проснуться так рано, банально едва не задохнувшись. Залежавшуюся пыль смёл сам Чуя, усердно орудуя мокрой тряпкой, кажется, купленной либо им, либо Куникидой. Даже настенный календарь Накахара водрузил обратно на дверной гвоздик и сорвал старые листы, миновав мусорное ведро, сложив те сразу в пакет. Как будто это всё непременно помогло бы Дазаю выбраться из анабиоза.       Хотя бы от стыда к его стараниям.       И всё-таки, водрузив на спину мусорный пакет, который практически порвался по пути к бакам, Чуя снова зачем-то решил ответить:

Вы

Ты не очень далеко от истины

Мичизу Неохота тебя поучать, но оно точно нам надо?       Если бы действительно было неохота, он бы не делал. И, возможно, не совал нос туда, где даже для Чуи пахнет. В смысле, я не давлю, но в прошлый раз ты был в говне из-за него В дерьме я бы даже сказал       Ага, типо того.       Чуе казалось: вот на зов явился он, словно ебучий рыцарь в сияющих ёбаных доспехах, побыл рядом, помог, и после этого Осаму должно было стать легче? Правда? А если нет — они с этим разберутся.       В конце концов, если не сработало, рыцарь из него правда ебучий.

Вы

Я и сейчас в говне

Но по-другому пока не получается

Мичизу Чувак, это отстой Хорошая новость: я знаю, где взять ассенизатор Это говнокачка, если что Ну это так, к слову

Вы

Спасибо?

Особенно за ликбез

      Чуя честно готов был оторвать от себя щедрый кусок жизненной силы — или чего угодно, что не доставало Осаму — и вручить, ну, или затолкать в глотку, прямо как когда-то на экране телевизора Тихиро скормила целебный шарик истекающему кровью Хаку, чтобы спасти его от смерти. На этом моменте маленький Чуя часто плакал, даже не подозревая, что позже, гораздо позже, продал бы душу за кусочек подобного волшебного лекарства. К сожалению, его миром не правили призраки и беспринципные колдуньи, и даже мальчика-дракона в нём не было.       Был только мальчик-полежу-и-встану, мальчик-чуя-разве-тебе-не-противно, мальчик-чуя-а-ты-можешь приехать, мальчик-мудак. Или просто мальчик-катастрофа, что продолжал смотреть умирающим взглядом и из последних сил старался это скрыть.       И легче даже со временем никак не становилось. Напротив, казалось, с течением дней Накахара тоже потихоньку заражался этим.

Вы

Я так заебался

Мичизу Морально или физически?

Вы

Больше морально

Мичизу Мозгоправство?

Вы

Лучше убей

Мичизу Тогда по пиву?

Вы

Пас

Мичизу -сив Братан, передумаешь, надумаешь, ещё хуй знает чо Знаешь, куда ехать На такси только, принцесса       Подлые, эгоистичные мысли, словно термиты, заполонившие и так еле стоящий старый деревянный дом, шевелились на подкорке и вызывали разные чувства. Ещё немного, и он позавидует этому ледяному ни-че-го, что приклеилось к лицу Дазая.       Чуя давно не ощущал себя любимым тем, к которому бежал со всех ног. И снова всё крутилось вокруг Дазая, даже в разговорах о Чуе так или иначе всплывал он, как утопленник.       Чуя чувствовал себя скорее оставленным, брошенным и забытым. О ком думают точно меньше, чем о старом листке календаря с двадцатым июля. Он не должен был тянуть одеяло на себя, однако просто… Даже самым жертвенным из людей порой приходится становиться маленьким ребёнком, рыдающим в углу и шепчущим: «А как же я? А что насчёт меня?» — хоть и совсем тихо, чтобы никто-никто не разобрал.       Но тот, кому этот вопрос и предназначался, и так ничего бы не услышал. Дазай стал чёрной дырой, всасывающей в себя воздух, где бы он ни находился.       Самое идиотское — Чуя толком ничего не мог сделать, чтобы это остановить, и явственно ощущал своё бессилие. Даже десятки статей по запросу «как помочь человеку, когда ему плохо» не дали ответа на вопрос: что делать?       Они дали дохуя ответов, как смириться, как не сделать хуже, но не что, сука, делать. Никакой инструкции, будто Чуя единственный человек в мире, кто с этим столкнулся.       Он даже не был уверен, что это именно депрессия, а не одно из тех сложных аббревиатур. ПТСР, КПТСР, тревожное расстройство в восходящем Меркурии или куча других сложных диагнозов, названия которых Чуя не мог запомнить, и уж тем более понять — как и что. Голова пухла и пульсировала после чек-листов с пунктами «…будьте рядом, предлагайте помощь, перестаньте оценивать…»       Если не оценивать, всё так и останется. Если не оценивать, всё постепенно станет как бы нормальным, и Чуе понадобится говнокачка. Единственное, что Накахара совершенно точно понимал: всё это вообще не нормально. Так быть не должно.

Вы

Могу приехать?

      Однако глупое влюблённое — сука, жалко влюблённое — сердце продолжало искать причины, собственные неправильные шаги, неправильно сказанные слова, предположения, оправдания и отговорки неотвеченным сообщениям, пропущенным звонкам и тупому неловкому молчанию, когда они наконец-то оказывались рядом — либо на работе, либо у Осаму дома, когда Чуя, заёбанный после дополнительных смен, заносил списанные дораяки и моти, что так и останутся нетронутыми.       Он сам сделал дубликат ключа от квартиры, чтобы лишний раз не тревожить Куникиду и не ждать, соизволит ли сегодня Осаму доползти до входной двери, и постоянно таскал его с собой — мало ли что? Даже дурацкий брелок на него повесил в форме чёрной манэки-нэко, вроде той, что привёз Дазаю из Токио, только эта лапкой не машет.

Вы

Дазай, маякни хоть, что

с тобой всё нормально

Когда в детстве брат дежурил в больнице,

у нас были условные знаки

Точки мне будет достаточно

      Ярко-красный корешок подаренной Дазаем книги будто бы насмешливо смотрел на Накахару с полки в комнате общаги, язвительно поддевая и приговаривая: «помнишь, а когда-то было по-другому… когда-то ему было до тебя дело». В ту же секунду Чуя тряс головой, как игрушечная собачка на приборной панели таксистов, и заглушал этот противный голос внутреннего «я», так не кстати вселившегося в дорогущий томик французской поэзии, собственным рациональным: всё не так, всё не так, всё не так…       Когда внутренний голос заговоривал «а помнишь» голосом Дазая, становилось ещё хуже. И совсем безнадежно, когда интонацией «лисёнка». Но взять подарок в руки, чтобы даже развернуть корешком к стене, было выше его сил.

Вы

Если хочешь побыть

один — скажи.

Скажи, люди такое умеют

      Ему есть дело, Дазаю не похуй, Дазай не перестал его… Просто у него сейчас сложный период, ну типа, пройдёт. Разве может Накахара давить после того, что увидел под бинтами? Разве он имеет право на эгоизм? Это рано или поздно пройдёт, ведь умные люди в статьях пишут, что просто надо быть рядом, вот и всё.       Хотя, кажется, он и до этого был рядом. А толку-то.

Вы

Ты сможешь прийти на

работу завтра?

      Говорят, что депрессия сжирает любые силы, даже ответить на сообщение, даже повернуться и поднять веки бывает сложно, он не должен винить в этом Осаму. Надо просто быть рядом, вот и всё.              А ещё говорят, что иногда не нужно сворачивать язык в трубочку и засовывать его в свою тощую задницу. И то, и то верно. К сожалению. Из него всё-таки отвратительный человек поддержки, хотя он давно уже это понял.

Вы

Я всегда тут

      Тупые безликие гудки на том конце провода — тоже не повод для злости, обиды или горечи. Он всегда может заехать к Осаму домой и убедиться: всё в порядке, он жив и здоров. По крайней мере физически. В конце концов, надо просто быть рядом.

Исходящие звонки, сегодня

Дазай 🤡 (11)

      Даже если в какой-то момент это становится, минимум, невыносимым.       Чуя сожмурил глаза и со стуком бросил телефон на столешницу в «Удзумаки». Он только что пережил блядскую вечернюю запару в кофейне в полном одиночестве и, как только поток посетителей иссяк, сразу же принялся названивать Осаму, ударяясь о в конец заебавшие гудки. В конце концов прекратились и они, а из динамика механическим голосом повторяли что-то про «абонент недоступен или находится…»       Прекрасно.       Вне зоны действия, в зоне бездействия Дазай находился уже, пожалуй, слишком давно, но неявка на работу — это правда серьёзно. Он мог плевать на Чую, на Йосано, на Куникиду, на свою учёбу, однако пропуск смены был чем-то новым и крайне тревожащим. Накахара не представлял, что он скажет господину Миямото, если тот захочет посмотреть камеры, чтобы узнать, как работают его дражайшие бариста или не дай бог наведается в кофейню сам.       Ну что-то да придумает. Куда ему, нахуй, деваться. Тут даже говнокачка будет бессильна.       Переворачивая табличку с «Открыто» на «Закрыто» на двери, Чуя продолжал ворочать уставшими мозгами в попытке понять, что делать с этим всем дальше. Он ведь не может поехать к Осаму и тащить его на работу за шкирку.       В теории — конечно, да, может, и не такое с ним проделывал, но это не возымеет никакого эффекта, а скорее лишь отбросит Накахару на десяток шагов назад, а ему и так уже казалось, будто он слишком далеко.       — Пиздец, — утомлённо прошептал он, вернувшись за стойку, чтобы посчитать кассу и закрыть смену. — И что же мне с тобой делать, Осаму?       Вопрос утонул в тишине закрывшейся кофейни, мягком свете гирлянд и запахе кофейных зёрен. Вместе с хлопком двери Чуя унёс в вечер, вероятно, весящие тонну мрачные мысли вместе с собственной заебавшей от ничего тушей.       Вот бы Дазай просто накричал или там сказал, какой он хуёвый. Реально было бы проще. У этого хотя бы есть решение, а не только счёт за исчерпанные в тарифе СМС. И всё-таки Чуя думал, что это с ним, а не Дазаем, что-то тотально не так. Нет, с Дазаем тоже, но и с ним.       Другой человек, попавший в такую ситуацию, мог сказать, что его это не очень-то касается, мог бы выбрать себя и свой ёбаный надувной спасательный жилет. Зачем тащить на себе чужое бремя? Ведь невозможно спасти кого-то, раз он, похоже, не горит желанием быть спасённым.       Даже если Чуя его вытащит на плечах из горящего здания или почти ринется, как уже хотел сделать однажды, с моста в воду — это не означает, что он не получит кривую попытку улыбнуться и болтающуюся в петле фигуру. Сразу после спасения.       Тоже мне, герой.       Те, кого уже однажды приручили, просто не знают, как поступать по-другому, даже если им чертовски больно. Даже если он окажется верной собакой, пытающейся согреться у брюха умирающей псины.       После тяжёлой рабочей смены он, как обычно, садился за мотоцикл и собирался сделать «крюк» до общаги, а потом, может, и до дома Дазая, чтобы продолжать тыкаться во вновь возведённую стену, как ебучий слепой котёнок, которым себя и ощущал во всём этом пиздеце.       Рассекая по полупустой автостраде, иногда напоминая себе, что за руль надо держаться крепче, Чуя думал только об одном.       Он так чертовски устал.       Выдохся и сдулся.

***

      Дазай смотрел на чёрную лапку манэки-нэко, что вздымалась вверх и вниз, повторяя свои нехитрые движения по кругу. Залипательно.       Уже несколько часов залипательно. Как ей только не надоедает поддерживать в себе это.       Если бы его спросили, откуда эта штука взялась в комнате, он бы не смог точно ответить. Вроде бы её в один из дней притащил Чуя, что-то пробубнив про подарок. А может, всё было совсем не так. По большому счёту Осаму было плевать, откуда она тут взялась, пока он мог фокусировать уставший взгляд на машущей лапке. Вероятно, так он и проводил бесполезное время, вяло перетекающие из щебечущего птицами утра в густой душный вечер. Иногда приходилось всё же поднять своё ставшее безумно тяжёлым тело, выйти на улицу, потрястись в вагоне и отработать смену — лишь бы не видеть вопросительный обеспокоенный взгляд, который Дазай предпочитал игнорировать.       Как и всё, что его до сих пор окружало.       Вообще он молодец, преуспел в этом.       Сотни писем с предупреждениями на учебной почте от университета и преподавателей; разрывающийся сообщениями и звонками телефон, который и заряжался-то только потому, что Чуя иногда об этом думал вместо него; нервно снующий туда-сюда по квартире Куникида, который периодически врывался в комнату и доставал вопросами о том, когда Дазай соизволит заплатить свою половину за квартплату… всё вот это.       Оно пухло, разрасталось, давало корни и пачкало всё в голове, подобно наросту, от которого хотелось немедленно избавиться — выкорчевать, вырвать, вырезать, — чтобы стало в кой-то веки тихо.       Тихо-тихо-тихо, что само это слово становилось бы не слышным.       Осаму прекрасно знал единственный доступный способ заставить мысли заткнуться, он знал, потому что однажды уже испытал это. Лёгкость, наполняющая тело и голову, пока кровь стремительно покидает организм, растекаясь лужами, пачкая одежду и кафель. Ещё чуть-чуть — и вот оно, долгожданное забвение… которому так и не суждено было случиться, иначе Осаму бы не проснулся тогда от вколачивающихся в мозг пикающих звуков монитора в операционной.       Пик-пик-пик на фоне его тишины.       Теперь пик-пик-пик от входящих сообщений и чешущиеся предплечья.       Засохшая слизь в уголках глаз не давала толком разлепить веки, горло драло так, словно через рот и кишки пропустили садовый шланг, а запястья… были туго перемотаны бинтами, как и кисти, что привязаны к больничной койке. Будто бы это могло предотвратить последующие попытки. Будто у Дазая были хоть какие-то силы пытаться прямо сейчас вновь убить себя после того, как его вытащили с того света. Может быть, как-нибудь потом.       Это «потом» отодвинулось в далёкое будущее, стоило позже, опять очнувшись, заметить на прикроватной тумбе прямоугольную оправу очков. За этими стёклышками обычно скрывались серые глаза директора приюта Кунмун. Стало слегка не по себе оттого, что господин Фукудзава лично посетил палату Осаму, пока он валялся тут без сознания после никчёмной попытки суицида в туалете приюта. Глупое решение. Только не нужных хлопот всем доставил.       Глупее животного, которое хотя бы выбирает незаметное место.       «Потом» всё отодвигалось и отодвигалось. В совсем далёкое и не видное — которого у него в сущности никогда не было и не будет — будущее, особенно, когда в жизни появился рыжий лисёнок.       Пик-пик-пик. Это всегда походило на звук аппарата искусственного дыхания?       Сейчас же… что ж, бежать — какое тяжелое и трудное слово, — бежать бесконечно от «потом» не удастся, однако Дазай собирался ещё немного повременить — одним лишь богам известно, зачем он вообще это всё до сих пор продолжал.       Просто, как бы ни хотелось, это тоже требует усилий. Вот бы просто нож был воткнут рядом и можно было случайно споткнуться. Случайно, даже не делая этого, но делая больше. Освобождая себя и… лисёнку же не нравилось, когда он его так звал. Лишь во сне, в его провале памяти было хоть сколько-то сносно, так что периодически он выплывал оттуда, чтобы провалиться вновь и перестать ощущать. Всё, что было за пределами сна, вызывало лишь два чувства: либо абсолютное безразличие, либо скользящее по нервам раздражение. И если с безразличием можно было хоть как-то соседствовать, злость взрывалась в мозгу яркими и короткими вспышками, бередящими и так расштанные нервы.       Сумасшедшая бешеная лисица.       Путающиеся меж пальцев ключи, которыми Осаму пытался закрыть дверь квартиры, предварительно уронив на пол и сморщившись от противного звона. Пекущее макушку, явно взбесившееся солнце, ни на секунду не заходящее за облака и зажаривающее его и, как следствие, Японию заживо. Тычки локтями в метро, пихающие в плечи и бьющие своими проклятыми кейсами офисные работники, старающиеся как можно скорее втиснуться в и так битком набитый вагон. Собственные шаркающие по асфальту шаги по дороге на работу. Звякнувший над дверью «Узумаки» колокольчик. Болтающийся шнурок, который то и дело волочился по из ниоткуда появившейся луже или западал в водосток.       — Ты опоздал, — недовольно-настороженно брошенное Чуей за стойкой.       Мог бы сказать «Ты ничтожество» или «Как ты не сдох», и это были бы факты примерно одного порядка.       — Знаю.       — И вчера какого-то хера не явился, — сказанное уже с нотками раздражения.       Ну вот, недовольство переросло в раздражение, и почему-то в этом привычном тоне всё меньше-меньше чего-то… И Чуи, и того, на что его тело могло бы само реагировать.       — Прости, — сказанное, выпорхнувшее изо рта без какого-либо сожаления.       Тяжёлый вздох Накахары служил чётким ответом: «Меня это уже заебало, но так уж и быть, я дам тебе ещё один шанс». Сколько их ещё будет, прежде чем станет поздно? Как долго Чуя будет входить в положение и терпеть?       И для чего, собственно, шанс? Кажется, если Дазай чего и искал, так подходящего случая.       Ответов Дазай не знал — голова и так раскалывалась, тело ныло от усталости и немощности, а он ведь всего лишь… что? Вышел из дома и дотащился до работы после очередного, брошенного Куникидой: «…если ты не заплатишь в конце недели, я…» — что там было после «я» Осаму не знал, потому как моментально отключался, позволяя рою мыслей в голове заглушать надоедливый писк соседа.       Или не рою мыслей, а рою ничто. Ничто умножалось на ничто и копошилось, копошилось, копошилось….       Надо было продолжать работать, надо было сесть и разобрать электронную почту, чтобы хотя бы понять, был ли у него шанс не вылететь из университета после несданной сессии, надо было… много чего надо было. И кому надо — тоже не ясно, явно не ему самому.       Да и зачем. Его попрут отовсюду, тогда его попрёт и Чуя, и тогда ничто будет в полной власти.       Ему бы стечь вниз и разлиться вот этим самым молоком, которое Чуя разлил по полу и теперь размазывал вонючей половой тряпкой, пытаясь поддерживать хоть какую-то иллюзию порядка за стойкой, в этом островке, что раньше было их убежищем от мира.       Возможно, он слишком залип на это действие, на то, как белые полосы размывались, западали в стыки кафеля, оставляли разводы и старый кислый запах. В целом, если бы жидкость была красная и чуть тёплая, в картинке ничего бы не поменялось.       — Дазай, — послышалось сбоку спустя чёрт знает сколько времени. Возможно, уже вечер, а он так и простоял столбом, пялясь на свои дрожащие кончики пальцев на столешнице. — Не хочу лезть тебе в душу…       — Тогда не стоит, — перебил он, внутренне удивившись, как быстро слова вылетели изо рта. Как и удивлялся, что из него по инерции раздражения не вылезло насмешливое «Куда-куда?» или «Поздно ты спохватился».       Пальцы всё ещё дрожали.       Или это дрожал весь мир, пытаясь его вытолкнуть.       Он оторвал от рук взгляд и впервые за день посмотрел на Накахару, что, кажется, готов был вот-вот психануть. Его щёки пошли алыми пятнами так же забавно, как и раньше. Правда теперь Осаму вовсе не находил это очаровательным. Он вообще ничего не хотел находить.       Интересно, лисёнок это хоть понимал?       — Да что ты, — прошипел Чуя, отшвырвнув тряпку с впитавшимся молоком в сторону. Осаму отчего-то вздрогнул всем телом и уставился на неё: жалкую, скомканную, смердящую непонятно чем. — Мне теперь просто смотреть, как ты свою жизнь просираешь и ничего не делаешь?       — А что я должен делать? — спросил Дазай, даже не стараясь говорить громче тихо играющей раздражающей попсы на фоне.       Он вернул взгляд к своим рукам, что сейчас казались какими-то болезненно худыми и несуразными. Шарнирно-кукольными, с искривленной впадиной на мизинце. Наверняка от долгих часов держания телефона перед лицом с неотвеченным сообщением «Как ты?» А Чуя когда-то в порыве смущающей искренности после секса говорил, что у него ужасно красивые музыкальные пальцы, которые ещё и в постели делают фантастические вещи. Осаму так и не мог понять, что тот в них нашёл.       — Ну там, жить дальше? — непонимающе спросил-ответил Чуя, тряхнув головой. — Я понимаю, что Ода был для тебя когда-то всем. Горевать — это нормально, быть в хуёвом расположении духа из-за этого — нормально. Но не стоит, что всё…       Хотелось рассмеяться в лицо. И, кажется, Чуя это почувствовал загривком и осёкся. Это было бы жестоко, но, наверное, действеннее, чем пытаться объяснить, что на самом деле происходит. Лисёнок не понимал и никогда не поймёт.       Добрый наивный лисёнок. Может, у Дазая и красивые музыкальные пальцы, которые могут довести тебя до скулежа и щебетания, но сам он ничего не может. И посреди груди у него дыра, в которую можно просунуть руку.       Одасаку тут ни при чём. Его смерть тоже. Дазай был таким всегда, он сейчас такой и будет таким. И сам лисёнок тоже как ни странно ни при чём. Никто не виноват, что химия в его мозгу никогда не работала так, как надо. Ему в самом деле некого винить в своём дерьме, кроме, пожалуй, себя самого.       Так что пусть Чуя думает, будто и в самом деле всему виной затяжное горе, которое Дазай всё никак не может победить, как ни старается. Это даже льстит: будто он может из-за чего так сильно и долго горевать, будто в его башке есть что-то хорошее, умеющее так делать. Пусть даже считает его слабым, бесхребетным, потонувшим в своей никчёмной скорби червяком. Лучше так, чем столкнуться с правдой и узнать, что Осаму слишком поверил в себя и попытался пожить нормальную жизнь, как всегда потерпел поражение, попытался оттолкнуть от себя лисёнка, чтобы его не задело или чтобы «нормальная жизнь» его не задела, и… ирония — не преуспел даже в этом. Казалось бы… сыграть роль мудака для Дазая всегда было проще всего.       Он проигнорировал сбивающуюся и больше вопросительную тираду Чуи, как стоит жить дальше, как заставлять себя вставать по утрам, как он сам когда-то был на этом месте, как не забыл, но всё равно не похоронил себя и… бла-бла-бла.       Как это не похоронил, если добровольно с ним связался?       Раздражение вновь полоснуло по нервам, как-то назойливое пиканье, и Осаму, даже не дослушав, развернулся, схватил первую попавшуюся тряпку и отправился в зал делать вид, будто протирает столы — а на самом деле, как обычно, бежал.       Громкое слово для отбивания боков о столики.       Он не видел выражения лица Накахары, вообще в его сторону старался не смотреть, как и старался вычёркивать из бокового зрения его застывшую болванку, и всё тёр несчастные столы по кругу, пока на периферии, гораздо ближе, чем следовало, не мелькнул алый передник Чуи, а табличка «открыто» на двери сменилась на «закрыто». На нём должна висеть такая же табличка.       Как, однако, интересно течёт время, когда ты отключаешься от внешнего мира. Ещё быстрее — когда позволяешь противной жалости к маленькому никчёмному и слабому себе затопить всё своё существо до краёв. Растворяешься в этом чувстве, позволяя мало-помалу выжигать то адекватное, ещё не тронутое, что незримо трепещется где-то глубоко внутри, словно спрятавшийся на сыром чердаке от преследования жуткого чудовища ребёнок.       Хмурится и как будто хочет перехватить его руку. Наивный малыш ещё свято верит, будто получится убежать, затаить дыхание и скрыться. Ещё не знает, что чудовище — это он сам.       Противный звонкий лязг выскользнувшего из пальцев Чуи питчера, ударившегося о плитку, заставил пружину, всё это время мерзко растягивающуюся внутри, лопнуть. Дазаю даже казалось, будто он слышал этот оглушающий звук хлопка в ушах.       Бесило, раздражало, выводило. Лишало его того самого ничто.       Неправильная, неожиданная даже для него самого, нелогичная злость лишь чуть-чуть выплеснулась за пределы тщательно выстроенной вокруг себя стены, но этого хватило, чтобы со всей силой бросить мокрую тряпку на пол и процедить:       — Блядь!       Тяжёлая густая хмурая тишина, исходящая от того места, где замер с какой-то искоркой просветления Чуя, ощущалась угрожающе. Будто вот-вот, и… что «и» — Дазай не успел предположить, потому как в него прилетело резкое и механическое:       — Что?       — Ничего, — скрипнув зубами, бросил Осаму.       Хотелось исчезнуть прямо стоя посреди «Узумаки», чтобы просто прекратить всё вот это. Вместе с «блядь», бла-бла-бла, своими паузами, которые на самом деле тоже были ничем.       — Как скажешь, — проговорил Чуя.       Дазай оторвал прилипший к брошенной на пол тряпке взгляд и тупо уставился вокруг, потерянно вертя головой. Не понимая, почему интерьер кафе вдруг показался таким искусственным, бумажным, странным, словно декорации на подмостках кукольного театра. Где он болванка, упирающаяся пятками в картонные декорации. Наверное, если тронуть кончиком пальца стол, который он недавно натирал до вонючего блеска, тот сложится пополам, как бумажная фигурка, вырезанная из детского журнала.       — У тебя всё теперь ничего, — шипяще продолжил Накахара, заставляя обратить дрожащее, нервозное от переизбытка, нахуй, всего внимание теперь и на него. Наверное, он тоже такой — как этот стол — бумажный, ненастоящий, плоский. Если подойти ближе и подковырнуть белый загнутый кусочек бумаги, один за другим, одежда просто глупо отвалится от голого тела. Да, и впрямь как те куколки, которых маленькие девочки бесконечно переодевают, вырезая из бумаги всё новые и новые наряды. До этого он был плюшевым лисенком, которого всковырни — и наткнешься на гору синтепона. Никакой разницы. — Всё, что тебя окружает, блядь, ничего, — продолжал зло выплёвывать Накахара, наверное, окончательно потеряв терпение. Что ж, ожидаемо. — Что тогда для тебя не ничего? Одасаку? Ну да, конечно, о чём это я! А я, — он рвано вздохнул, словно бы в очередной раз приняв свою незавидную участь, — я тоже, сука, ничего.       Осаму не понимал, что он должен ответить.       Наверное, черт его знает.       Он опустил взгляд на свои ладони с растопыренными пальцами, что вдруг стали медленно сжиматься в кулаки. И ясно — прямо-таки кристально и понятно, в отличие от того, что творилось с его разумом — понял: эти руки ему не принадлежат. Как и он сам больше себе не принадлежит.       И это… на самом деле приятно.       — Да, — прошептал он, отрешённо заводя руки за спину, чтобы развязать душащий талию передник. — Да… — прозвучало глухо, но в то же время чётко. С какой-то параноидной ясной, почти что радостью. Ликованием неизбежного.       Раненый зверь не в курсе добрых намерений и бросается на каждого, кто пытается вытащить его тушу из капкана. Или собственной ядовитой пасти, как в его случае.       Смотря на себя самого со стороны, будто был бесплотным духом, витающим по кофейне, бьющимся в стены, что пропускали его сквозь себя, Осаму пребывал в ужасе. Если бы у него было тело, вдоль позвоночника бы пробежали скользкие противные мурашки, а волоски встали бы дыбом.       Однако его тело — то, что должно принадлежать ему и только ему — с искривлённой от злости линией губ двигалось навстречу к замершему за стойкой Чуе. Будто вмиг они поменялись местами: тот, кто должен был выглядеть непокорным неприручённым вздыбленным зверем, сейчас молча и поражённо смотрел, как загнанная волками в тупик лисица.       Прижал бы ещё уши.       — Что? — сорвалось с его губ.       — Что слышал, — ответил Дазай, в недовольстве дёрнув уголком рта. Осаму, беспомощно наблюдавший за самим собой со стороны, в очередной раз кровоточил. — «Тебе стоит жить да-а-альше, Дазай, я с тобо-о-ой». Надоело. Тебе самому не надоело? — его двойник притворно растягивал слоги писклявым голосом, передразнивая единственного, кто всё ещё, несмотря ни на что, готов был его терпеть. Пока тот смотрел. Зачем лисы только относятся к псовым. — Да и какая тебе разница вообще? Чего ты ко мне пристал? Тебе, блядь, нечем заняться? Полезным и правильным, у тебя же столько, нахуй, идей всегда.       — Т-ты… — процедил Накахара, попятиявшись и с силой хватаясь за столешницу за своей спиной. — Ч-что ты несёшь?       Его дорогой и любимый Чуя будет всю жизнь вспоминать и корить себя, как его голос дрогнул.       — Глупый, глупый маленький лисёнок, — выделяя приторно-сладким голосом каждый слог, протянул Осаму. В противовес напускному спокойному голосу он сорвал с себя передник и бросил на пол в отвращении. Самая сильная и бесцельная эмоция за последнее время. — Неужели ты поверил во всё это? В розовые сопельки, в пару слипшихся мармеладных мишек. В кого-кого? В нас? — Снисходительный хмык в оглущающей тишине — будто болезненный щелбан по лбу проигравшему глупом споре. Или долгожданный треск фальшивых, как и всё, декораций. — Полагаю, актёр из меня хоть куда. Не было и не будет никаких нас.       — Дазай, — предупреждающим тоном сказал Чуя, отталкиваясь от столешницы, что, должно быть, служила ему дополнительной опорой. Кстати, как и Дазай, ха-ха. — Ты врёшь. Ты не можешь не врать. Я знаю, тебе хреново, с тобой просто происходит что-то нехорошее. Такое может случиться с кем угодно, всё решаемо. Давай мы просто…       Осаму издевательски прыснул, вперив взгляд в потолок и задержавшись на нём дольше — блядь? — необходимого. Резь в как всегда грязных глазах вопреки неконтролируемому языку тела грозила всё испортить.       Поэтому он прикрыл веки лишь на мгновение, прежде чем вновь посмотреть на Накахару. Возможно, слишком резко и полупьяно опустив голову и закрыв пол лица поблёскивающими прядями. Тот выглядел если не испуганным, как минимум растерянным.       Будто в нем все равно оставался неосознанный и такой, сука, бессмысленный импульс подойти поближе и заправить волосы за уши. Несмотря на «них».       Тот Дазай, что безмолвно со стороны смотрел на не принадлежащее себе тело, замотал головой, пытаясь вслух сказать: «нет-нет-нет-нет-нет», он барабнил ему в висок, он кричал в сухом горле, однако звуки покидали только тот рот, что всё больше и больше искривлялся в подобии злой ухмылки.       Чёртовски весело.       — А давай ты просто отъебёшься? Как тебе такой расклад? — холодно сказал он, сунув руки в карманы толстовки на животе. — Чуя, Чуечка, было клёво. Здорово, мило, прикольно. Правда, я получил удовольствие. О-о-о, удовольствие было, это точно. Особенно, когда ты подставлял свою девственную прелестную задницу. И сам же тогда меня седлал… Чёрт, до сих пор мурашки, по сексу с этой задницей я точно буду скучать. — Дазай скользнул кончиком языка по нижней губе. — Но на этом всё. Понимаешь? Столкнулись, разбежались, бывает. Ничего особенного. Не ты первый, не ты последний.       Он отрешённо пожал плечами и склонил голову вбок, лениво глядя на Накахару. Который, судя по всему, просто намертво завис, так что действительно захотелось подойти и щелкнуть, чтобы он разбился. Эмоции на его лице сменялись стремительно — мысли явно не поспевали за ними. Чуя быстро помотал головой, тяжело сглатывая. Кадык дёрнулся вверх — медленно, с усилием — и вниз.       — Ты врёшь.       Осаму утомлённо вздохнул — не хватало только упереть руки в боки, словно в край заёбанная домохозяйка, и сказать что-то, вроде: «Ну какой же непослушный и упёртый ребёнок!» — если бы были силы, так бы и сделал, однако актёрская игра это крайне выматывающее действо.       — Я понимаю, тебе тяжело, всё так навалилось, тебе нужно время. Но это правда и пора взрослеть, открывать глаза на этот ужасно жестокий к лисятам мир. Ха, хорошо, что ещё я тебе попался. — Дазай снисходительно улыбнулся, а затем медленно склонил голову вбок и, улыбка сползла с его лица. — Но теперь, пожалуйста, услышь. Ты мне не нужен. Всё прошло. Побудь хорошим мальчиком, ты умеешь, и послушайся моего совета: найди себе кого-нибудь ещё, перепихнись пару раз и забудь обо мне. Ты достоин большего.       Тот Дазай, которому оставалось лишь беспомощно смотреть со стороны, оцепенел, продолжая, однако, шептать жалкие «нет-нет-нет-нет-нет-нет», собирая режущие пальцы осколки его внутреннего мира и головы. Больше ни на что не способный кусок дерьма, не меньше.       Да и не больше. Ни-че-го, просто замечательно.       Громкий скрип подошвы по полу заставил сфокусировать взгляд на Чуе. Бледная кожа, усыпанная веснушками, ещё больше покрылась алыми пятнами. Теперь уже ярости — те будто перетекали по лицу, словно живые, вливаясь красным в белок глаз. Они темнели, будто и чёрный зрачок отдал им часть своей тьмы, вливающейся в некогда кристально-чистую радужку.       Осаму с каким-то извращённым смирением и предвкушением смотрел, как Накахара тяжёлым шагом приближался к нему; как его ладони, дрожа, сжимались в кулаки; как всё его тело напряглось, готовое к чему угодно — будь то удар по яйцам, почкам или что там у него ещё есть или безрассудный поцелуй. Поэтому Дазай решился:       — Мне никогда не было нужно от тебя что-то большее, чем банальный секс. Ты должен был знать, — пожал он плечами, видя, как Чуя замер перед ним, жадно вслушиваясь в каждое слово. Пытаясь разорвать их на оттенки лжи и правды, как зверь клыками рвёт мясо на волокна. Его пытались прочитать, какой дурачок, он сам-то мало что понимает. — Ты ведь был таким неприступным, лакомым кусочком, м-м-м. Запретный плод сладок! Пришлось, конечно, с тобой повозиться, но в конце концов — согласись, оно того стоило. — Губы Осаму растянулись в пустой улыбке, слегка оголившей зубы. — А потом — пф, скучно. Плюс слишком много обязательств, одна нервотрёпка. А я не привык ни перед кем отчитываться — ты уж должен меня понять. Вот как-то так. — Он хотел было для пущего эффекта похлопать Чую по плечу, мол, было и было, всё, пока, да только вот пресловутые силы были на сходе и вышел какой-то непонятный мах рукой, никем из них двоих незамеченный. — Это похоже на тот разговор, как ты всё добивался?       Накахара сделал глубокий рваный вдох, поднял взгляд и посмотрел на Дазая снизу вверх.       — Я понял, — ответил он.       Желваки, ходящие под кожей от той силы, с которой Чуя сжимал челюсть, кричали об опасности. Плотный удушливый воздух, капля пота, скользнувшая по виску, затягивающая голубую радужку сильнее и сильнее темнота — всё кричало об этом, но Дазай всегда намеренно пренебрегал предупреждениями.       Резкий удар тяжёлого кулака в живот заставил мгновенно согнуться пополам и врезаться спиной в повалившийся следом столик, а прилетевшая следом боль с опозданием полоснула по звенящей челюсти и треснувшей губе, окропившейся металлическим привкусом. Очень знакомо, как побывать дома, которого никогда не было.       Вот это он почувствовал, когда мозг осознал — Чуя вовсе не сделан из бумаги, как и всё окружение не игрушечное. Он, тот Дазай, что панически шептал остановиться себе самому, снова тут, внутри. Он больше не в силах что-то изменить. И ему чертовски больно.       Да всем Дазаям чертовски больно. Зачем их столько развелось.       Удар, несомненно, заглушил разрывающуюся душу — так, что захотелось попросить ещё.       Смахнуть волосы с лица, улыбнуться, протянуть руки, игнорируя боль в пояснице и…       Чуя, пожалуйста, ещё, дай, врежь, мне ещё — не дай мне чувствовать.       Но Накахара брезгливо вытер костяшки передником и не удостоил Осаму ни новым ударом, ни даже словом. Но взглядом. Сверху вниз, прямо как надо. Разочарованным, сочащимся болью, лишь мимолётно скользнул по нему — хотя, скорее, даже сквозь. Дазай навсегда его запомнит. Умница, Чуя, ты умница.       В другой руке Накахары жалко звякнуло что-то вроде подвески с брелоком, которые он наверняка тоже порывался запустить в морду Осаму, но не стал. Рвано сунул кулак в карман и развернулся. Жаль.       И почему-то теперь было легко признаваться, что Дазай был уверен: ничто на свете больше не заставит Чую к нему прикоснуться, пусть и кулаком, сминая треснувшую под кожей кость.       Он всё сломал. Теперь уже окончательно. Пусть и так дёшево и иронично.       Дазай вытер кровь с губы рукавом толстовки и с опозданием за звоном в ушах расслышал удаляющиеся шаги. Грохот входной двери и пустота. Кажется, Чуя даже забыл снять свой дурацкий передник и умчался прямо так. Интересно, как он отреагирует, когда поймёт, что прыгнул на мотоцикл в нём? Что скажет?       Осаму истерически хихикнул вслух.       «Не твоё собачье дело», — услужливо подсказывал внутренний обиженный и проклинающий его голос.       — Всё верно, — ответил Дазай.       Он обессиленно отполз от сваленного стола и привалился спиной к стойке, больно стукнувшись затылком. Губа и челюсть тихо ныли. Ощутимо, но недостаточно. Нужно ещё, и Осаму знал, что он должен сделать.       Остатки сил покинули его вместе со словами, что он извергал наружу перед Чуей с последним рывком сил. Слишком много слов, слишком много неправды и ещё больше лжи.       — Прости…       Пришлось снова поднять голову к потолку, чтобы сожаление о сотворённом не пролилось собравшимися в уголках глаз слезами.

***

      Дазай чувствовал, как онемел подбородок и затекли конечности. Он слишком долго лежал в одном и том же положении на животе, гипнотизируя машущую лапку чёрной кошки, что стояла на полу у футона. Этот простенький сувенир, цитрусовый гель для душа в ванной и завалявшаяся в шкафу футболка с облупленным принтом клана Удзумаки — вот и всё, что осталось ему от Чуи.       А когда-то он мог посмотреть в зеркало, чтобы подумать о вещах Чуи.       Если всё это куда-нибудь спрятать, можно будет представить, будто лисёнка в его жизни и вовсе никогда не было. Дыра в груди, засасывающая в себя всё и всех, была с Дазаем очень давно, и Чуя никак не смог бы её собой закрыть. Ничего не могло её закрыть.       Да и он всегда будет знать, где спрятал его вещи.       Домашняя одежда, в которой он лежал тут чёрт знает сколько, пропахла потом и запахом немытого тела — но Осаму было плевать, он этого не чувствовал. Он вообще ничего не ощущал.       Телефон всё-таки сдох раньше него, когда Накахара совсем перестал приходить и следить за уровнем его заряда, и надоедающая вибрация от уведомлений теперь не резала слух. Он перестал обращать внимание, как Куникида нарочно гремит вещами за стенами комнаты, ясно выражая своё недовольство нерадивым соседом, днями не покидающим свою комнату. Сил не было даже сдвинуться на пару сантиметров вбок, чтобы солнце, бьющее в окно по утрам, перестало припекать макушку. Зашторить это самое окно — непреодолимая задача, ведь для этого нужно будет встать на ноги.       Блокнот с записями был спрятан прямо под футоном — когда Осаму ещё мог думать, его сжирала вина, что он совсем перестал писать. Так что раздражающий мысли и чувства фактор необходимо было убрать с глаз так, чтобы потратить как можно меньше энергии. При этом постоянно чувствовать его затёкшим боком.       Не чувствовал он и спёртого запаха в комнате, наверняка смешивающегося с запахом нестиранных вещей, грязного постельного и мерзких сальных корней волос.       Ему могло бы быть противно от самого себя, только вот дыра в груди всё рассасывалась и рассасывалась, пожирая даже намёк на какие-либо чувства. Пустота. Ноль. «Ничего», — как сказал Чуя.       — Всё верно, — мог бы ответить Дазай.       Раздался громкий нетерпеливый стук в дверь. Это мог быть только Куникида, что который день пыхтел за стенкой, занимаясь какими-то своими делами, переходя из комнаты в коридор, и изредка осуждающе громко бросал что-то вроде: «Смотреть на него противно, на козла эдакого…»       Не услышав никакой реакции, Доппо всё равно толкнул дверь и прошёл внутрь.       — Судя по вони, ты продолжаешь тут разлагаться, — явно сморщившись, проговорил он.       Кажется, это даже не было вопросом.       Куникида быстрым шагом пересёк комнату и раскрыл створки окна, впуская прохладный конец августа в его спёртый июль. Хотя Осаму не был уверен, что сейчас конец августа. Может быть, уже начался сентябрь?..       Он ничего не ответил и даже не пошевелился. Манэки-нэко всё махала лапкой. Кошка должна была притягивать удачу, однако что-то не сработало. Дазай совсем пропащий.       Может быть, раз её купил Чуя, она показывала его удачу. Тогда славно.       — Ты меня не слышишь? — тише спросил Доппо.       Он неловко потоптался в середине комнаты, будто не зная, куда себя деть. Возможно, чувствуя, что что-то не так, но не понимая, что с этим сделать. Да он и не должен был. Никто не должен. Осаму слегка повернул голову, безразлично глядя на своего посетителя.       Чёрная, как и просаленные волосы, кошечка продолжала махать лапкой.       — Чёрт с тобой, — продолжил он, чуть спустив на нос очки и устало потирая переносицу. — Если хочешь подыхать, ходить под себя и гнить — пожалуйста, дело твоё. Я тебе не мамка, в конце концов. Хотя почему-то ещё наблюдатель.       Дазай на него не смотрел, ощущая, как продолжают неметь затёкшие конечности. Отсутствие какой-либо реакции словно бы сбило спесь с бодро влетевшего в комнату Куникиды, и теперь он не знал, как себя вести. А когда Доппо чего-то не знал, его это раздражало, потому как он не имел возможности планировать вещи. А это было страшнее, чем встреча с непонятным теперь для него Дазаем.       Да и в конце концов, кто-то просил его понимать?       — Твой паренёк, кажись, тебя бросил? Ни капли не удивлён, — процедил он, чёрт знает зачем оглядываясь по сторонам. Будто искал, за что зацепиться, как ещё подковырнуть игнорирующего его Осаму. — Потому что ты безответственная бестолочь и даже не сказал «спасибо» за то, что я один оплатил квартиру за два предыдущих месяца и продолжал поддерживать порядок за пределами этого царства срача, которое ты именуешь своей комнатой. Но, Дазай, это слишком. Ладно грязная посуда, немытая неделями ванная и горы грязной одежды… я смирился. Но я не чёртов банк, безвозмездно раздающий деньги нуждающимся. — Куникида тяжело вздохнул, словно последующие слова было сложно протолкнуть через горло, однако пришлось: — Так что я съезжаю. Нашёл более порядочного соседа. — Не получив и тут реакции, он сказал: — Съезжаю сегодня. Уже собрал вещи. Я ухожу, Дазай. Но если что, у тебя мой номер, и ты… — Он вздохнул и опустил руки, цокнув языком. — Делай, что хочешь. Плевать мне. Можешь даже дверь за мной не закрывать. Ключи в почтовом ящике, если ты соберёшься вставать.       Удаляющиеся шаги, хлопок двери — календарь с августовскими датами, который кто-то повесил на гвоздик, снова шлёпнулся на пол. Дазай и бровью не повёл. Только прикрыл веки: от наблюдения за лапкой начала кружиться голова. А может, она закружилась от недоедания, потому что он не помнил, когда в последний раз ощущал чувство голода.       Ещё один хлопок — и тишина спустилась на теперь уже точно пустующую квартиру. Пожалуй, стоило вопреки словам Куникиды всё же подняться и закрыть на замок дверь, но сейчас это было слишком.       Конечности настолько онемели, что ему стало казаться, будто под ним разверзлась бездна прямо посреди футона, и его засасывает, засасывает, засасывает…       И холодно, как же ему холодно из-за этого августа. Май был теплее.       Темнота накрыла с головой. Может, он спит, а может, потерял сознание — не так уж важно. Здесь он не чувствует. Тут нет ничего, кроме окружающей мягкой баюкающей тьмы.       Хорошо.       — Всё верно, Чуя.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!