Вернутся к фанфику
Devil Doesn't Bargain
16 ноября 2026, 23:00Вроде это называется некроз.
Необратимое гниение заживо.
Ветер изменился. Запах сентября ощущался не так удушливо, как спёртый август, однако было всё ещё тепло и легко — и это было совсем не тем, что Чуя чувствовал и не чувствовал. Он отложил на расстеленную под собой рубашку тетрадку с записанной в ней новой лексикой и подставил лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву деревьев рядом с крышей университета. А вообще не стоило так делать, ведь его веснушки резво реагируют на солнце — размножаются почкованием на лице. Но не получалось удержаться. Приятно. Чуя жмурил глаза от яркости, а потом открывал, потому как под закрытыми веками начинали мелькать образы, связанные с этим местом. Вот Дазай лежит на его коленях со своей пухлой универсальной и исписанной тетрадкой в руках, а Чуя периодически кормит и его тофу, и Осаму смешно открывает рот, как слепой птенец в гнезде, которому принесли угощение. Вот Накахара злится на Дазая, потому что тот положил его кофту прямо в собравшуюся после полуденного дождя лужицу, не успевшую просохнуть, а тот хихикает и предлагает забежать на длинном перерыве в общежитие и переодеться, и Чуя, увидев мягкую улыбку, которая сама по себе была похожа на кавычки, уже не так бесится. Разве что из-за того, что такое на нём всегда срабатывало. Вот они лезут через люк на крышу, и Дазай сзади не прекращает болтать, что Накахара где-то «ужасно замарал джинсы, да вот прямо на заднице» и «их надо обязательно отряхнуть, лисёнок-дай-мне-пожалуйста-тебе-помочь-ты-ведь-ничего-не-видишь», что, конечно же, никогда не было правдой. И тоже почему-то всегда на нём срабатывало. Наверное, Накахара был мазохистом, раз продолжал приходить сюда в одиночестве, сам ведь окрестил когда-то эту крышу «их местом». Но, блядь, их место, оно же хотя бы наполовину его место, верно? То, что было вещами Дазая, так и останется гнить вместе с ним. Всё их тоже. Даже его, Чуи, толстовки, смятое покрывало на общажной кровати, всё никак не смещающийся ниже (потому что нечем было заполнять) контакт Дазая в телефонной книге, вкус вишнёвой газировки, мокрая тряпка из кофейни — каким-то, блядь, образом это тоже было про… Да, он точно был мазохистом. Ещё и потому, что везде носил с собой ключ от квартиры Дазая с ублюдским брелоком манэки-нэко. От количества раз, сколько он его доставал и вертел в руках, один глаз кошки подстёрся — чего ещё ожидать от дешёвки, купленной в переходе метро. Стрёмная безделушка, сделанная из говна и палок и покрашенная краской по грошовому пластику, того и гляди развалится. И это не совсем про брелок. А его вместе с ключом и правда стоило бы тогда в кофейне бросить в морду Дазаю, — только вот рука почему-то не поднялась и всё тут. Иногда Чуя за это себя грыз. Он сунул руку в карман рюкзака и нащупал пластиковую кошку, к которой карабином цеплялся ключ, сделанный впопыхах где-то в районе дома Осаму. В отличие от красок на игрушечной кошке, начёрканное сердечко, чтобы не перепутать связки, почему-то никак не стиралось. Накахара не мог найти в себе силы собраться и отдать его хозяину — даже и не пытался, честно говоря. Можно было бы передать, позвонив или выловив в универе Куникиду, но и тут он внутренне находил тысячу отговорок. Вот сегодня неудобно, может, завтра… а если лишний раз потревожит Доппо и оторвёт от важных дел и получит ещё и за это осуждающий взгляд? Вечером звонить не вариант, тот наверняка работает, да и вообще, у Чуи и у самого работа, учёба, французский не сделанный лежит, и так по кругу… Поняв, что он полез в рюкзак будто только для того, чтобы проверить, не выпали ли где-то ключи, Чуя бросил натирать подушечкой пальца игрушечную кошку и закрыл карман рюкзака от греха подальше. Бесконечно пялиться на ключ, как и на красный корешок так и не тронутой в комнате книги, как и на чокер, вновь спрятанный глубоко в шкафу, не особо входило в его планы, но почему-то он всё находил себя за этим чёртовым занятием и ничего не делал, только всё чаще вздрагивал и кривил губы в отвращении к самому себе. Иногда к отвращению примешивалось и чувство стыда. Оно приходило лишь изредка, когда в измученный бессонницей и раздумьями мозг закрадывалось… облегчение оттого, что всё, наконец, кончилось. Он больше не висел подвешенным над пропастью грузом, гадая, что же не так с Осаму, и что он сам мог сделать, чтобы вызывать в нём такое резкое отдаление. Ответ был прост: ничего. Ничего он не сделал. Просто Дазай такой, и такое, как бы прежний Чуя ни думал, не должно ему подходить. Конечно же, Чуя ни на йоту не поверил, когда в «Узумаки» тот сказал всё это дерьмо про «нет никаких нас» и «я всего лишь хотел тебя трахнуть». Это не было истиной, он просто знал, как любой человек знает, что солнце появляется на востоке и исчезает на западе. Но если Дазай так сказал, пусть так и будет, какая ему в сущности разница? Он всего-навсего по-человечески устал от этой хуйни. И облегчение, что не нужно больше иметь дел с больной башкой Осаму, вправду ощущалось… будто это он последний мудак в этих отношениях, он, а не Осаму. Стыдно. Как-то так, наверное, чувствуют себя люди, которым долго-долго приходится ухаживать за лежачими родственниками, терпеть их щенячьи глазки за сменой утки, перед тем, как те не умрут, освободив и себя, и всех вокруг от бремени своего существования. Хотя бы в таком случае не зазорно оставлять все его вещи по местам. Как бы то ни было, тосковать по умершим — это нормально. Одновременно и больно от потери, и легче от отсутствующего груза, волочащегося за тобой по пятам. И стыдно — за то, что посмел почувствовать себя так. И стыдно, блядь, ужасно стыдно, что облегчение порой перевешивало, а не давало похоронить себя вместе под толщей стыда. Такой смеси Чуя никогда не испытывал, его мама ушла слишком, слишком быстро, он всего лишь слышал и читал об этом, никогда не думая, что придётся ощутить хоть толику подобного противоречия. Не самые приятные эмоции. С другой стороны, в последнее время особо приятных на горизонте и не наблюдалось. Он просто забивал всё свободное время, которое мог проводить в раздумьях, хоть чем-то. Учёбой, работой, срывался на прогулки с Тачи, даже наедине со своими мыслями перед сном оставаться было тяжело, а появившаяся вдруг бессонница высасывала все силы. Всё больше времени Чуя проводил в наушниках, либо слушая музыку до оглушения и зуда в ушах, либо книги или подкасты перед сном — лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Лишь бы не начать копаться в этом дерьме ещё глубже, лишь бы не прислушаться к тоненькому противному голоску изнутри, что твердил: ещё ничего не кончено. Как будто он, блядь, не знал. Брелок с ключом ни на секунду не давал об этом забыть. Он бросил тетрадь с лексикой в рюкзак к учебникам. Поднялся, отряхнул от пыли рубашку и повязал на бёдра, закидывая на плечо лямку. Образовавшееся между пар «окно» заканчивалось — пора было возвращаться, впереди ещё лингвистика и литература, потом смена в кофейне и домашка до беспокойного сна прямо на раздаточном материале с курса страноведения, пока Ширасэ не припрётся посреди ночи в комнату, нарочно громко хлопнув дверью. Больше на работе Дазай не появлялся, даже не соизволил лично сообщить господину Миямото, что уходит. Да он и не уходил, он просто перестал быть, как переставал и всё остальное. А Чуя не стал врать и покрывать: сказал как есть, что напарник в дерьме, и это далеко не первые и не последние пропуски работы. Босс обещал непременно найти ему замену, но новостей так и не было, а Чуя от этого в глубине души чувствовал пагубное удовлетворение. Другой напарник ему и не нужен. Он сам со всем справится. Хлопнувший люк крыши резко перекрыл поток свежего сентябрьского воздуха, сменившись пыльностью и спёртостью университетских коридоров. Музыка, теперь постоянно звучавшая в наушниках, помогала немного оторваться от реальности, освобождала от необходимости с кем-то разговаривать, реагировать на ненужные приветствия, заводить небольшие разговоры в очереди перед вендинговым автоматом и прочие бесполезные условности. Чуя остановился перед расписанием, чтобы проверить номер аудитории, в которой будет следующая пара — в последнее время деканат стал чуть ли не за десять минут перед занятиями менять номера аудиторий, из-за чего Накахара уже пару раз случайно вваливался на пары чужих групп. Однажды даже зарулил к группе менеджмента, заработав странный удивлённо-болезненный взгляд Ширасэ, как будто лицезрение Чуи ещё где-то, кроме их комнаты в общаге, причиняло ему физический дискомфорт. Накахара нашёл расписание своей группы взглядом и не сразу понял, что кто-то аккуратно положил ему руку на плечо. Резко поднявшаяся волна раздражения сменилась удивлённой растерянностью, стоило ему развернуться и увидеть перед собой преподавателя Дазая — Огая Мори. Он встречал его всего лишь пару раз, больше слышал, как тепло и с уважением о нём отзывался когда-то Осаму, что было редкостью в его отношении к людям в принципе. Хорошо хоть додумался не скинуть руку с плеча и не двинуть случайно локтем в лицо — а ведь мог бы. Накахара поспешно стянул наушник и быстро поставил музыку на паузу, чтобы заглушить громкие басы и гитарные рифы, хрипящие из динамиков. — Здравствуйте… — вопросительно-настороженно сказал Чуя. Мори приподнял ладонь в оправдательном жесте и сделал шаг назад, выдерживая вежливую дистанцию. — Здравствуйте, Чуя. Простите, я звал, но вы не слышали, — ответил на приветствие Огай и кивнул на висящие на плечах ниточки наушников. — Вредно так громко слушать музыку. Можно и без слуха остаться. — Да, наверное, — смущённо ответил Накахара, напряжённо покручивая проводок наушника между пальцев. Он всё ещё не понимал, чего от него хотели. Вроде бы в этом семестре не предвиделось занятий с Мори, да и преподавал он в основном у англичан. И откуда он вообще знает имя Чуи? Неужели Дазай мог… говорить о нём… своему преподавателю. — Чем… чем могу помочь? У меня занятие… Огай снисходительно хмыкнул, будто опоздание на пару — это пустяк, о котором не стоит беспокоиться. Наверное, так и есть в картине мира преподавателя, что вполне мог бы одной фразой прикрыть так резко понадобившегося ему студента перед другим профессором. Мори склонил голову вбок и проговорил: — Мне сказали, что вы близкий друг Осаму Дазая. — Чуя вздрогнул: его догадка не подтвердилась. Сказали?.. То есть, не сам Осаму? Тогда кто же? Мысли перескакивали в голове друг на друга. Однако реакция Накахары осталась незамеченной собеседником, так как тот тщательно подбирал слова. — Я преподаю у него английскую литературу и факультатив. Точнее, преподавал в прошлом семестре, который он так и не закрыл. Мне бы не хотелось допытываться о причинах его прогулов, просто передайте, что пересдача экзамена будет в октябре. И он до сих пор не сдал рассказ для зачёта по факультативу, однако я готов пойти навстречу и подождать… уверен, у него есть серьёзные причины для такого долгого отсутствия. Чуя внутренне усмехнулся. Да уж, причины наверняка есть, только вот «близкого друга» в них как следует не посвятили. И кто, блядь, вообще додумался отправить Мори к нему? Неужели такие вещи не решаются на официальном уровне через деканат? Он что, нанимался к этой важной заднице секретарём? Будто прочитав вопросы на лице Накахары, Огай продолжил: — Мне бы не хотелось вовлекать в этот вопрос деканат. Пока. К тому же, если причины и правда весомые, я всегда даю способным студентам второй шанс. — Чуя поджал губы, заметив выделенное интонацией слово «способным». Он мысленно вернулся к разговору с Йосано и гранте на обучение, который канет в небытие, ровно как и сам Осаму. Как минимум по-человечески было обидно за эту так глупо просранную возможность. Чуя не мог не думать, как его брат пашет, чтобы оплачивать учёбу, пока подобные таланты выбрасывают в мусорку шанс на высшее образование. Злость на Дазая полоснула по нервам — как будто поводов для неё и так было недостаточно. Мори, заметив заминку и чужие раздумья, решил объясниться: — Одна из моих студенток, Йосано Акико, сказала, что я могу обратиться к вам… — Простите, — перебил его Чуя и отвёл взгляд, закусив губу, — Йосано ошиблась, я не смогу вам помочь… к сожалению. Он не мог продолжать смотреть на Мори и врать ему в лицо. И снова чёртов стыд склизкими щупальцами обнял лёгкие, заставив резко выдохнуть. Ему больше нет никакого дела до Дазая. Нет. Никакого. Идиотская ирония. Близкий друг. Какой же, блядь, бред. — О… ясно, я понял, — ответил Огай и, поймав вернувшийся к нему взгляд Чуи, извиняюще улыбнулся. — Простите, что отнял ваше время. Всего хорошего. — До свидания, — кивнул Накахара, как можно скорее вновь затыкая уши наушниками. Хотелось натянуть на голову ещё и капюшон, чтобы спрятаться, однако вместо лёгкой худи с утра он предпочёл футболку и рубашку, о чём сейчас жалел. Ничего. Музыка, бьющая по перепонкам, вытеснит любые чувства — это проверенный годами способ, помимо мотоцикла и ветра в ушах. Сейчас он не может свалить отсюда и забить на пары, чтобы покататься и избавиться от непрошенных мыслей. Не может он и каждый раз позорно сбегать и съёживаться, когда столкнётся с каким-то напоминанием об Осаму. Как-то же он переносит и одинокий брелок с ключом в кармане, и красный корешок книги, и похороненный в шкафу чокер с кулоном в виде лисёнка, и уйму дурацких фотографий в галерее, которые рука не поднимается удалить, и чёртову крышу, что трещит от воспоминаний. Но со временем и всё это померкнет. Время всегда лечит. Так, сука, должно быть. Сквозь гитарные рифы и барабаны всё же пробился приглушенный звонок на пару, и Чуя, взяв себя в руки, поспешил к нужной аудитории.***
В «Узумаки» наконец-то стало тихо ближе к вечеру, под закрытие. Чуя кусал кончик карандаша, обводил ответы на распечатке теста, бросал взгляд на дверь, убеждался, что никто не подходил к кофейне, и вновь утыкался в листы. И так по кругу, пока не начал приближаться последний час работы. Третий, четвёртый, пятый лист — все исписаны карандашными пометками на полях и в тексте: тут повторить тему, там не уверен — надо спросить профессора Рембо после пар, здесь точно верно: карандашные кружочки над вариантами ответов выведены чётко. Французский утомлял и заставлял мозги кипеть, но Чуя испытывал почти эйфорию, когда после долгих усилий и высиживаний над тестами, правилами и аудированием многое начинало логично выстраиваться в голове. Вот бы было славно, если бы можно было и во время работы слушать книги и подкасты на французском, думал он, однако не хотелось проявлять неуважение к гостям и витать в облаках. Чуя предпочитал всегда быть включённым в работу. Он всё ещё был на сменах один и приходилось многое тащить на своих плечах, больше никто не развлекал болтовнёй гостей, не с кем было играть в «угадай какой напиток закажет посетитель», некому было делать заготовки, подавать инструменты и вообще… Чуя лишь надеялся, что сносно справляется с короткими разговорами и репликами, которыми он перекидывается с клиентами ради приличий и видимости дружелюбия. Это всегда была стезя Осаму, а теперь приходится постоянно давить улыбку, лишь бы не заработать негативный отзыв на кофейню. По крайней мере с варкой кофе и приготовлением напитков он справляется хорошо. Надо отдать должное Дазаю — сначала научил как следует, а только потом съебался в небытие. В какой-то степени ответственно. Чуя усмехнулся мыслям. Осаму и ответственность — полярные вещи. Если только не самая ответственная безответственность. Всё чаще этот ублюдок проникал в мысли Чуи и разваливался там, как наглый кот, которого не так-то просто согнать с насиженного и тёплого места его затухающей влюблённости. Работа и учёба помогали отключаться от вечного пережёвывания переживаний и чувств, но не всегда и ненадолго. Однажды, лёжа в кровати и внутренне рыча на свою бессонницу, он от отчаяния и бессилия поплёлся в душ, чтобы постоять под кипятком — может, хоть это вызвало бы сонливость. Говорят, проветривание тоже способствует хорошему сну. Так что по возвращении в свежо и по-ночному прохладную комнату, он тупо замер перед открытым окном, подумав, не оставить ли его так до утра, а затем всё же захлопнул. Ведь Осаму не любил сквозняки, всегда жаловался, что легко заболевает. А потом Чуя сел на кровать, привалился спиной к стене и нашёл взглядом уже ставшее родным нацарапанное маркером кривое сердечко с именем «Рампо» на верхнем ярусе. Логическая цепочка, к чему бы Накахара ни прикасался, неизбежно приводила к Дазаю. Интересно, как он там?.. Йосано больше не писала, в чем была особенно права. Да и в университете, если не считать рукопожатия с Мори, они не виделись. Куникиду Чуя тоже не встречал. Намеренно искать их общества он не хотел. В конце концов, и как бы грубо ни звучало, они тоже не его и только с натяжкой были частью их жизни. После разговора с Мори о существовании Дазая напоминали только всё те же вещи, да вопросы от постоянных клиентов «Узумаки» — и они почти кончились, когда Накахара сказал, что «тот, второй, весёлый бариста, уволился». Весёлый… такое странное слово они выбирали, чтобы описать Осаму. Ещё бы забавный или занятный, или милый — от бабушки с крошечной лохматой собачкой, с которой Дазай за спиной тётушки сравнивал Чую. В последние недели он явно не было весёлым, да и до, собственно, тоже. Но, чтобы это заметить, нужно было подковырнуть дазайскую маску, что оказалась на поверку не такой уж прочной. Для всех остальных, кто не был Чуей, которого никогда не любили и которым, пресытившись, наигрались — наверное, да. Улыбчивый, тараторящий, порхающий за стойкой, в своём дурацком мятом переднике и со взъерошенными кольцами каштановых волос. Чуя сжал воздух в кулаке, словно мог поймать этот мифический мягкий локон и привычно пропустить меж пальцев. Дурацкая тоска стала всё чаще вытеснять собой злость, частичку прочувствованного облегчения, стыд и всё то, что он ощущал сразу после ухода от Осаму. Правильно говорят, что со временем приятные воспоминания начинают преобладать над плохими, особенно, когда речь идёт о бывших. Даже это слово, «бывший», жалило куда-то в центр груди, вызывая всё ту же тоску. Видимо, он даже спустя года получит статус «того самого» или «главного» бывшего. С первого раза страйк, так держать, чемпион, сука. Как поступают люди, когда их бросают? Ещё и вот так, лживо и подло? Так, сука, будто плюнуть в лицо было бы меньшим оскорблением. Наверное, всё было бы куда проще, если бы Дазай нашёл кого-то ещё и сказал что-то вроде: «слушай, он лучше, чем ты» — было бы хотя бы понятно, что ему предпочли кого-то другого. А ещё можно было бы как следует сорвать злость на Осаму и сточить кулаки, а не ударить один раз в лицо и потом по-глупому себя корить. Потому что реагировал слишком сильно, потому что, получается, начал первый. Потому что даже не пытался разобраться без рукоприкладства, потому что хлопал дверью, как ребёнок. Потому что, даже когда кулак уже чувствовал под собой нос, он хотел бы видеть это лицо улыбающимся. Потому что он просто хотел видеть его беззаботным, счастливым, и ничего, нахуй, для этого не сделал. Или, например, он мог бы просто и банально сказать: «я больше тебя не люблю» — такое тоже случается, никто от этого не застрахован. Иногда с этим даже можно работать, иногда нет. Смешно, они ведь ни разу не говорили друг другу этих слов. Чуе казалось, будто ещё не время, ещё рано, всегда можно сказать, а сейчас… уже поздно и никто не ждёт. Но что делать, если тебя намеренно отталкивают, намеренно ранят, намеренно врут тебе? И нужно ли вообще что-то делать, особенно, если ты смертельно от этих качелей заебался? Чуя не заметил, как вдавил карандаш в бумагу с силой, и наточенный грифель сломался. Он фыркнул, бросил карандаш на стол и стал складывать листы в стопку. И вот опять он погряз в своих ебучих мыслях, от которых так старался убегать. Вот, что происходит, когда он позволяет себе размышлять о Дазае и перебродившей влюблённости — выбраться из этой топи тяжело, поэтому всегда проще даже и не начинать, рубить на корню, отвлекаться. «Не трогай, убьёт». Ну, а если потрогал — вымой руки. Накахара всеми силами убеждал себя: однажды его отпустит. Либо в очередную из бессонных и переполненных мыслями ночей он сорвётся и, наматывая сопли на кулак, поедет к Осаму. Будет скулить и скрестись под дверью, пока ему не откроют, а потом — умолять дать ему извиниться. Будет готов переступить через тошнотворный ком собственной изрешечённой гордости, встать на колени и снова умолять извиниться, сколько угодно раз извиниться, даже не чувствуя себя в самом деле виноватым. Даже чувствуя себя потерпевшей стороной, он будет просто умолять дать ему вернуться в эту жизнь с Дазаем хоть как-то. Но ему не откроют. А так, блядь, хотелось в последний раз намотать мягкий локон, что сам сворачивается колечком ровно под размер его пальца. И снова Чуя нырял в этот порочный круг из отвращения к себе, злости, жалости и стыда. Складывая помятые листы в рюкзак, он на полном серьёзе размышлял, что ему будет с точки зрения закона, если он вломится в квартиру и просто, ну, не уйдёт оттуда. И насколько ему не похуй? Можно ли будет назвать Осаму заложником, если преступник сидит у него в квартире и ничего не предпринимает? Наверное, да. Как скоро его запрут в дурке, если он заявит полицейским, что всего лишь хотел потрогать волосы Дазая, по которым скучал? Это считается домогательством? Чуя чувствовал, как медленно начинает сходить с ума. Ещё недавно он пытался убедить себя, что облегчение от того, что Дазай исчез из его жизни — это нормальная и единственная эмоция, которую он имеет полное право испытывать; что время лечит, и ему непременно станет легче, если он просто забьёт всё делами и перестанет, блядь, думать. А теперь он размышляет, насколько ебанутым его посчитает Дазай, если он даст волю своему безумию, и какими идиотскими будут заголовки местных газет и интернет-порталов. «Отвергнутый любовник вломился в квартиру к бывшему и взял его в заложники». «Трогательная гей-драма: не переживший расставание». «Как нездоровые отношения превратили студента в извращенца-трихофила». Чуя весело хмыкнул, застёгивая рюкзак, прекрасно понимая, что это ни хуя не весело и не смешно. Его унизили, отвергли, солгали, ясно дали понять, что не хотят быть с ним, а он… думает о блядских волосах, прикосновение к которым сейчас ощущается столь желанным, далёким и фантомным, будто никакого Осаму вовсе и не существовало. Как и его ёбаной гордости, вероятно. Но он собирается с собой бороться, потому что… что ещё ему остаётся? Неужели скучно жить дальше? В своих мыслях он даже не заметил звон входного колокольчика и вздрогнул, сидя на корточках под стойкой с рюкзаком в руках, когда услышал, как кто-то барабанит по стойке пальцами и покашливает. Чуя вернул рюкзак на место и вскочил, даже успел натянуть виноватую улыбку, но увидел, что перед ним стоит Ширасэ. Стоило большого количества усилий не закатить глаза и не сказать, что сейчас вот совершенно точно, блядь, не до него. — Что ты тут делаешь? — спросил Чуя, даже немного удалось скрыть недовольный тон. Но лишь немного. — Мы закрываемся через двадцать минут, — буркнул он, бросив взгляд на часы, и стал показательно убирать с витрин пирожные, которые сегодня нужно будет списать. Парочку он всё же отложил заранее, чтобы перекусить после закрытия и не возвращаться в общежитие голодным. Сахар полезен для мозгов, а с утра зачёт. И для разбитых сердец, а после разрыва у него как раз такое. — Двадцать минут до закрытия. Но вы ведь всё ещё работаете? — терпеливо спросил Буичиро, намеренно не обращая внимания на недовольный тон. Чуя отложил выбранные пирожные, сгрёб остальную списанку в мусорный пакет и со вздохом бросил его на пол. Что ж, видимо, придётся его потерпеть. Не то чтобы он не привык терпеть. Ширасэ в свою очередь внимательно изучал Чую, находящегося крохотном островке, что в последнюю неделю стал слишком большим и давящим без напарника. Блядь, и опять, опять он. — Ты хочешь что-то заказать? — подтолкнул Чуя. — Если да, давай быстрее, мне ещё кассу закрывать и убираться. — Хочу. Капучино давай. — Буичиро кое-как влез на высокий барный стул, намекая, что останется тут, пока ему не сделают ёбаный кофе. — Сироп добавь какой-нибудь вкусный. Ширасэ подпёр кулаком щёку и продолжил пытливо наблюдать, как Накахара готовит кофе. Чуя же чувствовал, как в его затылке буквально образовывается дыра от чужого взгляда — сантиметр за сантиметром, ещё немного, и вообще от головы ничего не останется. Было бы славно. Возможно, тогда он перестанет думать всякое. — Ну что ещё? — не выдержал Чуя, повернувшись к Буичиро с холдером в руке. — Хочешь что-то сказать — говори уже. Не хватало ещё, чтобы Ширасэ и тут устроил какую-нибудь сцену. Он всё ещё отчётливо помнил ту стычку в общежитии, после которой надолго свалил на квартиру к Осаму. Хотя, надо отдать бывшему другу должное, после той пьянки с Юдзу, Юан и Акирой прямо в их комнате подобного больше не повторялось. Словно он затаился для чего-то, выжидал, чтобы вкинуть очередную подлость. К сожалению, Чуя давно понял: ожидать от Ширасэ взрослого поведения не стоит, пока они окончательно не разъедутся из этой проклятой комнаты. — Справляешься один, а где твой напарник? — с совершенно невинным видом спросил Буичиро. — Или мне стоит сказать бойфренд? Кончики ушей и щёки запылали — не от смущения, а от расползающейся по телу досады. Неужели этот говнюк пришёл сюда только ради того, чтобы что-то выведать? И что потом? Обсасывать эту новость со своими придурками? «Прикиньте, а Чую-то бросил этот Дазай! И меня он тоже послал, вот и остался совсем-совсем один, бедолага. Так ему и надо». Не дождётся, блядь. «Я вовсе не один», — мысленно процедил Чуя и отвернулся к столику, продолжая взбивать молоко. — Он уволился, — коротко бросил Накахара, стараясь выдать эту фразу максимально нейтральным тоном. Чтобы ничего, о чём он думал и что испытывал, ненароком не просочилось наружу. — А тебе чего от него надо? Он же тебе не нравился, радуйся. Можешь теперь заходить за кофе без страха, что тебя интеллектуально унизят. Фырк, раздавшийся за спиной, придал уверенности и какого-то глуповатого детского превосходства. Накахара закрыл стаканчик с готовым кофе крышкой и со стуком поставил перед Ширасэ. — Твой капучино, с лавандовым сиропом, как ты любишь. Буичиро покрутил на столике стаканчик, но не стал пить. Он усмехнулся. — Помнишь всё-таки. — Думаешь, у меня совсем память отшибло? — огрызнулся он тоном, больше похожим на «Думаешь, я такой же, как ты?» — Мы дружили с четырнадцати лет, Ширасэ. А теперь, если это всё, пожалуйста, уйди, — как можно более ровно ответил Накахара и стал доставать всё для уборки. — Я говорил, мне ещё закрываться. — А я слышал кое-что другое, — проигнорировал просьбу Ширасэ. Он снял крышку со стаканчика и втянул носом сладкий лавандовый запах. — Та девчонка, с которой твой Дазай вечно таскался, обсуждала со своими чудаками, что его могут отчислить… — И что? — не выдержал Накахара. Он сжал в кулаках тряпку и моющее средство, ещё немного — и пластик треснет, выплеснув на руки вонючую химозную синюю жижу. Чуя уставился на Ширасэ, мечтая, чтобы он свалил отсюда поскорее, чтобы больше не врывался в это место, где с его существованием мириться никогда и не приходилось. Ему хватало общей комнаты, где большую часть времени царило взаимное игнорирование, и редких встреч в университете, которых ни один из них особо не желал. — Не знаю, мне это показалось странным. — Пожал плечами Буичиро. Он вновь надел крышку на стакан, откупорил носик и отпил, сожмурившись от удовлетворения. — Вкусно. Да ты убирайся, я мешать не буду, просто заскочил поболтать, по дороге было. Накахара, прекрасно понимая, что выгнать его просто не может — гость как-никак, а официальное время закрытия ещё не подошло, — сжал зубы и вышел из-за стойки, чтобы протереть столики и поправить стулья. После таких ублюдски долгих раздумий о Дазае и очень странных мыслей о тоске вовсе не было сил терпеть ещё и дерьмо Ширасэ. И не просто его дерьмо, а ещё и разговоры об Осаму с Ширасэ. Что в миллион, блядь, раз хуже. — Я не уверен, что всё правильно расслышал, — начал вкрадчиво-осторожным тоном Буичиро, — но там было что-то и про отчисление и про то, что он вроде как тебя бросил… — Тебе, блядь, больше заняться нечем, кроме как бегать и подслушивать чужие разговоры? — взвился Накахара. Он продолжал яростно обрызгивать столы моющим средством и старался не смотреть в сторону бывшего друга, однако то, каким тоном он обо всём этом говорил, селило в душе неуёмную ярость и тупую боль. Это как вновь разрезать зашитую недавно рану. А потом в неё плюнуть. — Ты ни хуя не знаешь, — рявкнул Чуя, мысленно, однако, приказывая себе успокоиться хоть чуть-чуть. — Может, я пришёл тебя поддержать, — сухо ответил Ширасэ. — А ты опять ведёшь себя, как придурок. Никакого спокойствия сегодня не будет. — Нет. Ты пришёл не поддержать. Ты пришёл узнать подробности. Как блядский падальщик, который летит на мертвечину. Не прикидывайся. — Чуя бросил всякие попытки уборки и подошёл к бледному Буичиро, на чьей коже начали проявляться яркие алые пятна. — Тебе было поебать на мои отношения с Дазаем, он тебя раздражал, а тут ты вдруг явился, ебучий рыцарь на белом коне, для чего? Думаешь, бедный Чуя плачется без бойфренда, и теперь его нужно пожалеть? Приосаниться на фоне Дазая, «я же говорил, а ты, глупый, не слушал» — вот это вот всё, да? — Нет, — отрезал Ширасэ. Он по-прежнему сидел на барном стуле, но теперь от расслабленности позы и контроля ситуации не осталось и следа. Он крепко сжимал горячий стаканчик с кофе, который наверняка прожигал ладонь. — Ты несёшь какую-то херню. Валишь с больной головы на здоровую… — Это у тебя-то здоровая? После всего говна, что ты мне сделал? — прошипел Чуя, приближаясь к Буичиро, что становился всё краснее и краснее. — Что, не получилось пожалеть, теперь я снова стал хуёвым, да? Думаешь, некому жалеть, что ли, кроме тебя? Ты ведь ни хуя не знаешь ни о моей жизни, ни о моих друзьях, ни обо мне, ни о Дазае! — Я всего лишь пришёл тебя подбодрить, идиот! — рявкнул Ширасэ. Он спрыгнул со стула, оставив свой кофе на стойке. — По старой памяти… может, ты бы наконец прекратил бегать за Дазаем, как долбанный щенок. Может, это что-то бы изменило! Чуя усмехнулся, вдруг ощутив кристально ясно, что неверно интерпретировал его приход. Он пришёл сюда не для того, чтобы играть сердобольного друга, жилетку для слёз, ложкой жрать моральное превосходство над несчастным бывшим другом или бог его знает что. А потому что сам, вероятно, нуждался в Чуе и в его обществе. А этот тупой подслушанный где-то разговор стал для него всего лишь предлогом. Ниточкой, за которую тот зацепился. — Что, Юан, Юдзу и Акира тебя наконец-то кинули? — на пробу решил ударить он. И, кажется, попал точно в цель. Ширасэ разом как-то стал меньше, жальче, уязвимее. Как загнанный в угол лающий щенок, коим он и был, но никак не Чуя. Стало как-то даже жаль его. Больше не хотелось продолжать поддевать, копаться в нём и искать новые уязвимости. Достаточно. Ему и от своего порыва как можно больнее ударить Ширасэ вдруг стало противно. — Чё за хуйню ты несёшь? — выплюнул Буичиро. — Башкой ударился? — Это ты башкой ударился, если считаешь, что что-то ещё можно изменить. У нас уже был подобный разговор. — Накахара сделал глубокий вдох и окончательно успокоился. Он вернулся к столикам, подхватил моющие средства и бросил в сторону Ширасэ, даже не глядя на него: — Если хочешь, можешь сидеть там и скулить, мне плевать, но я выгоню тебя через десять минут, потому что мы закрываемся. — Чуя перешёл к следующему столу, замер над ним и только тогда поднял угрожающий взгляд. — И ещё, Ширасэ, повторяю в последний раз: не лезь не в своё дело. Буичиро какое-то время молчал, тупо стоя на месте и наблюдая, как Чуя невозмутимо намывает столы. Но это была лишь оболочка, тщательно выверенная обманка. Внутренне этот разговор всколыхнул кое-что о нём самом, о чём тоже не следовало думать, однако Накахара надеялся, что хорошо закрылся от своего нежеланного собеседника. Надеялся, что словесный удар, который он ему нанёс, достаточно выбил того из колеи, чтобы он не обращал внимание на дёрганые механические движения тряпкой и полный уход в свои мысли. Через пару минут колокольчик на двери звякнул, и Чуя выдохнул свободнее. Ширасэ отнюдь не высасывал своим присутствием весь воздух. Скорее, напоминал комара, что жужжит где-то в комнате, не кусает, но нервирует одним своим существованием. Очень похоже. Накахара подошёл к стойке, вылил в раковину так и не допитый капучино и отправил стаканчик в мусорку вслед за надеждами на спокойный остаток вечера. Он лишь надеялся, что сосед либо не появится в общежитии сегодня ночью, либо будет крепко спать, когда Чуя вернётся туда после долгой поездки на мотоцикле. Сегодня ночью ему это необходимо.***
Зажмурившись, Чуя втянул столь желанный после гонки сигаретный дым и медленно выдохнул. Адреналин всё ещё бушевал, разбиваясь о внутренние стенки тела и не находя выхода. Сегодня он пришёл вторым, проиграв Тачихаре, который после заезда отлучился, чтобы забрать у Ичиро их деньги. Проигрыш нисколько его не расстроил, наоборот — лишь подстегнул взять реванш в следующий раз и ещё сильнее ждать этого следующего раза. К тому же, он всё равно сегодня заработал, хоть и немногие ставили на его второе место. Да, тот самый Кицунэ, оказывается, уже не тот. Грохот музыки и гул голосов лишь отдалённо долетали до Накахары, что отъехал от этого безумия подальше, чтобы спокойно выкурить сигарету и подумать. Тачи позвонил внезапно, пока Чуя делал домашку, и предложил развеяться и погонять, ведь они уже давно этого не делали. Теперь почти всё время занимали учёба и работа — из-за чего Накахара не в первый раз слышал шутки от Мичизу в стиле «ну ладно, хоть кто-то из нас будет с образованием и нормальной работой» или «Чуя, ты обещаешь содержать, если меня уволят?» Тачи постоянно переживал, что у него нестабильная и неофициальная работа, хотя он пахал в этой мастерской уже больше трёх лет, и ни разу хозяин не заговаривал с ним насчёт увольнения. Не сказать, что сам Накахара много получал в «Узумаки», однако он откладывал всё, что зарабатывал там и тут, на гонках, продолжая жить, хоть и без излишеств, на деньги, что присылал Поль. Иногда хотелось позвонить ему и попросить перестать присылать их, сказать, что у него есть более-менее стабильный заработок (какой только мог быть у студента-первокурсника) и накопления, но Чуя не ощущал в себе достаточно моральных сил, чтобы объясняться, где он работает, почему ничего не рассказал и противостоять давлению и авторитету брата. Однажды придётся рассказать, когда Поль приедет в Йокогаму, — уж тогда скрыть не получится. Но сейчас пусть всё будет как будет. Уткнувшись взглядом в горизонт, Накахара слишком увяз в своих мыслях, так что не тронутая сигарета затухла, и он выругался, бросив ту на асфальт. Чуя придавил окурок тяжёлым ботинком и услышал рёв мотоцикла Мичизу. Тот подъехал, снял шлем и, ухмыляясь, протянул Чуе небольшую пачку денег. — Все ставили на твой выигрыш, так что я сорвал куш. Спасибо, малыш, наконец-то ты стал меня обеспечивать! — Пошёл ты, — беззлобно фыркнул Накахара. Он забрал деньги и сунул их во внутренний карман кожанки. — Какие у нас планы? Тачи пригладил топорщащиеся во все стороны после шлема медные волосы. Тёмных корней сегодня не было видно — значит, недавно покрасился. Интересно, он делает это сам или ему кто-то помогает? Может, Хигучи? Чуя невольно представил девчачью ночёвку с окрашиванием волос и ногтей и прыснул, чем заработал вопросительный взгляд, но промолчал. Если он хоть попробует вслух поставить в одно предложение Тачи, дамские ночёвки с розовым лаком для ногтей и шёлковые пижамки в цветочек, заработает какую-нибудь новую тупую кличку, одним «малышом» уже не отделается. — Не знаю, — ответил Мичизу. Он шмыгнул носом, на котором сегодня был пластырь с жёлтым ленивым тельцем Гудетамы. — Как насчёт прокатиться куда-нибудь и… не знаю… потрындеть? — Потрындеть? — усмехнулся Накахара. — Ты что это, соскучился так сильно? — Он слегка ударил Тачи кулаком в плечо. — Плакал в подушку? — Ещё удар. — Смотрел на мою фотку и думал, какой у тебя крутой друг? — И ещё один. — Думал, что назовёшь в честь меня детей? — Отъебись, — фыркнул Мичизу и отбросил руку Чуи. — Просто подумал, что тебе бы захотелось… поболтать. Рассказать о чём-то?.. Ну, ты понял. Они всё ещё как следует не поговорили о том, что у Чуи произошло с Дазаем — разговор отнюдь не телефонный и тем более не смс-очный. Накахара всего лишь загадочно сказал, что они опять «разосрались», а Мичизу не стал допытываться, терпеливо ожидая личной встречи. И вот, этот момент настал, а Чуя вдруг почувствовал себя совершенно измотанным и был бы не прочь растечься, точно как желток на пластыре Тачи. Он так часто пережёвывал в голове всё, что произошло, что понимал: у него нет сил это обсуждать. И, честно, он не знал, где их брать. И надо ли. Или его силы тоже оказались какой-то вещью, что принадлежала им. Но рассказать Мичизу надо. Во-первых, он всегда был рядом и никогда не давил с вопросами, а во-вторых… да блядь, Чуя просто хотел, чтобы его кто-то выслушал. Странно… за месяцы дружбы это будет их первый, по настоящему откровенный разговор. Обычно эти беседы происходили как-то между делом, между шутками, между беззлобными издёвками, а теперь Тачи станет первым, кому Чуя в буквальном смысле изольёт душу. Он вообще не привык к такому. С Ширасэ чаще всего приходилось таскать всё в себе, даже тяжёлый период после смерти мамы он проживал в одиночку, не считая брата, которого нельзя было грузить своими переживаниями — тому свалившейся ответственности за младшего хватало. — Ты прав, — пожал плечами Чуя и схватил свой шлем. — Поехали. До Йокогама Бэй? — Остановимся на пирсе Дайкоку. Только давай заскочим по дороге в комбини, я жрать хочу, — кивнул Мичизу и тоже натянул свой шлем. Они синхронно завели моторы и тронулись с места, оставив за собой облако дорожной пыли. Недалеко от Чайна-тауна нашёлся 7-Eleven, где Тачи накупил ворох корн-догов и ужасно сладкую химозную газировку. Он гордо сказал, что проставляется сегодня, так что захватил Чуе, который уже начал потихоньку чувствовать недовольное урчание в животе, парочку онигири и вишнёвый Доктор Пеппер. Друг за другом они выехали на автостраду и пронеслись по мосту Йокогама Бэй, откуда открывался прекрасный вид на Токийский залив и стремительно разливающийся по небу закат. Это место тоже было связано с воспоминаниями, что уже немного покрылись пылью — казалось, это было так давно… Всё это было так, сука, давно. Что, даже если случится чудо и Дазай засунет свои лживые слова в задницу, и всё снова станет как прежде… на самом деле, «как прежде» останется так же далеко. Тогда Чуя привёз сюда Дазая на его день рождения, и он в своей придурковато-рискованной манере вскарабкался на перила и свалился прямо в руки Накахаре, а тот испытал сильнейшую в своей жизни гей-панику. Как будто до Дазая они были. Даже гей-паники Чуи связаны, блядь, только с Дазаем. Интересно, что надо будет сделать, чтобы избавиться от воспоминаний об Осаму, преследующих повсюду? Переехать из Йокогамы? А до этого что — в течение трёх с половиной лет учёбы пытаться забыть своего… бывшего? Прыгнуть во времени и столкнуть себя с этого блядского моста, потому что это было бы не так больно? Избить этого сопливого мальчика, отражающегося в витрине секс-шопа, потому что его будущий «бывший» плюнет ему в сердце, а он будет изматывать себя, лишь бы не слизать харчок и не попытаться снова? Они с Мичизу виляли по дороге, опасно и дерзко обгоняя гневно сигналящие им вслед легковушки. Запутанная транспортная развязка, петляющая съездами и кольцами, привела к почти пустующему в вечерний четверг пирсу. Чуя знал, что по выходным здесь, на огромной парковке, тоже устраивали гонки, но теперь уже на машинах. И не только гонки: сюда съезжались самые крутые спортивные тачки даже из Токио, чтобы их владельцы покрасовались и посмотрели друг на друга. Он видел чарующие яркие фотки в соцсетях, но всё равно оставался верен мотоциклам — в них как-то больше свободы, меньше шанса оказаться в тесном гробу, в котором он и так себя ощущал в последнее время, хотя Чуя был бы не против в будущем сдать на права в другой категории и когда-нибудь обзавестись машиной. Они с Мичизу остановились у парапета, огораживающего край пирса. Где-то вдалеке тихо урчали спортивные тачки и слышались голоса, но было не так людно, как могло бы быть в выходной. Редкие прохожие не обращали внимания на двух мотоциклистов, направляясь прямо к куче машин — добраться сюда пешком, на общественном транспорте или каком-нибудь велосипеде, невозможно, значит, эти люди приехали специально, чтобы поглазеть на какой-нибудь неоновый Nissan GT-R и вживую лицезреть знаменитый дрифт. — Как же я хочу жрать! Мичизу снял шлем, стянул перчатки, удобно устроился на сидении своего серого Кавасаки и развернул упаковку корн-дога. Он впился в зубами в хрустящую корочку панко и откусил здоровый кусок от сосиски. Чуя не стал медлить и развернул свой онигири с лососем. Они ели в тишине, лишь шурша обёртками и звонко прихлёбывая газировками. Тачи в пару-тройку глотков допил свою банку после четырёх корн-догов и смачно рыгнул. — Свинья, — хмыкнул Накахара, доедая второй онигири, уже с тунцом и майонезом. Он чувствовал, как желудок наполняется вкусной едой, прибавляя сил и разнося по организму приятное тепло. В последнее время он стал игнорировать потребности своего тела и часто ел что попало и кое-как. В основном — списанку из «Узумаки», покупные бенто или какой-нибудь перекус в столовой университета. Ничего полезного. Поль был бы в ужасе. Вот бы поесть приготовленные им домашние мисо и тонкацу с рисом, а потом шлифануть хакусай-дзукэ… Накахара мечтательно вздохнул и покорно вернулся к онигири. — Но ты всё равно меня любишь, — подмигнул Мичизу и рыгнул ещё раз, чем заработал громкий смех от Чуи. — И кто тебе это сказал? — спросил он, возвращаясь от мусорки и доставая из кармана сигареты. — Ты сам, — усмехнулся Тачи и вырвал у Чуи сигарету, почти сунутую в рот, — когда мы напились, помнишь? — Нет! — в притворном ужасе ответил Накахара и достал вторую. Он протянул Мичизу зажигалку и подкурил, на самом деле задумавшись, мог ли сказануть что-то такое по пьяни. Чего только стоила ситуация, когда он чуть позорно не разрыдался в баре от речи Тачи про него самого. Не то чтобы это было так уж нереально, конечно, просто он не привык распускать сопли, пусть и в компании близких друзей. — Да шучу, — хихикнул Мичизу. Он выпустил дым и игриво сказал: — Ты не в моем вкусе, без обид. — Со следующей затяжкой пустяковый тон сменился на серьёзный: — Иногда не обязательно озвучивать очевидные вещи вслух. Это поставило точку в ни к чему не обязывающей лёгкой беседе ни о чём за едой. Тяжесть обмусоленных со всех сторон дум вернулась, и Чуя тяжело вздохнул. — Я задолжал тебе объяснения. Это не было вопросом. — Не сказал бы, что ты обязан, но да, мне бы всё же хотелось знать, какого чёрта у тебя сейчас происходит. Мичизу затоптал окурок и сложил руки на груди, приготовившись слушать. Чуя крутил меж пальцев тлеющую сигарету и понятия не имел, как подступиться к этой глыбе, так что решил начать с начала. С самого начала, когда наткнулся в аудитории университета на доёбистого Дазая и заработал свою многострадальную кличку; как они вместе дрались с громилами, пришедшими за Ширасэ; как Ширасэ раз за разом кидал Чую, а Дазай, несмотря на колючки, всё равно выбирал его и только его. Как целеустремлённо Осаму добивался внимания, таскался хвостом, медленно проникал всё глубже и глубже, как не случился их первый поцелуй у него дома, но случился в подсобке на работе. Он рассказал про все странности в поведении Осаму, про горячо-холодно и, конечно же, про последний разговор, поставивший точку. Чуя поделился и своими соображениями по поводу правдивости сказанного Дазаем. Умолчал он только шрамах, что скрывались под бинтами и были ему продемонстрированы в самый уязвимый момент. Если Осаму их скрывал от чужих глаз, никто не имел права раскрывать этот секрет, даже близкому другу. Тот вечер — это только их история. Тачи задавал уточняющие вопросы, курил сигарету одну за другой, округлял глаза и хмурился, даже плевался в негодовании. И когда рассказ был окончен, Чуя смочил пересохшее горло остатками Доктора Пеппера и наконец закурил. Теперь пришла его очередь выслушивать чужие соображения. Несмотря на усталость от долгого рассказа и копание в собственных воспоминаниях, он ощутил некоторую лёгкость. Теперь он не наедине с этим дерьмом, и это оказалось приятно. Даже захотелось огреть себя по башке, из-за того, что не сделал этого раньше. Мичизу бы никогда над ним не посмеялся и не стал бы тыкать в больное, однако рассказать раньше ощущалось как-то поспешно, а теперь почему-то было в самый раз. Когда приходит верное время, ты просто это знаешь. Например, как со словом люблю, которое так и не было произнесено, и видимо не зря. — Пиздец, — глубокомысленно выдал Тачи, шумно выдыхая. — Не то слово, — усмехнулся Чуя. — А он ещё больший гондон, чем я себе представлял. По нему сразу было видно, что он не так-то прост, но мне казалось: тебя-то он наверняка не обидит. Чуя, ты просто не видел, какими глазами он на тебя смотрел… так не выглядят бесчувственные мудаки, чья цель — трахнуть и бросить. — Спасибо, конечно, но это вовсе не объясняет и не оправдывает его мотивы и скотское поведение. Мимо по воде проплывал мигающий огнями катер, откуда им с Мичизу помахали находящиеся явно навеселе пассажиры. Должно быть, отмечали что-то, судя по громко раздающейся с палубы музыки. Чуя помахал в ответ и улыбнулся, услышав взрыв крика с катера. — Говоришь, он странно себя вёл? Как человек в депрессии, типа? Накахара вернул своё внимание другу и скривился так, будто ему насильно запихали в рот кислый лимон, да ещё и вдолбили в глотку кулаком. Вся эта ситуация горчила, как противный залежавшийся и изрядно заплесневелый лимон. Который ещё и прилип к стенке холодильника и заветрился. — Ну… да., — ответил Чуя. — Я даже гуглил, что с этим делать. Вроде похоже, но он ничего мне об этом не говорил и игнорировал любые попытки прояснить как-то его состояние. Я подумал: ну и хуй с ним, выплывем как-то со временем, а потом… потом этот дебильный разговор… — …которым он тебя от себя оттолкнул, верно? — спросил Тачи, прищурившись. — Я думаю, да, намеренно. Я уверен, что всё, что он тогда сказал, пиздёж. Ну, может, не полностью, но про «нет никаких мы» и вот это вот всё — точно. Видимо, он меня совсем дебилом считает. Я, блядь, наблюдал за ним ровно столько же, сколько и он за мной, чтобы узнать его достаточно хорошо. Чуя не мог себе настолько не доверять. Он вновь ощутил уже привычное закипающее внутри негодование, которое давало о себе знать всякий раз, стоило ему вспомнить об этом разговоре. — И ты ушёл тогда? — Мичизу склонил голову вбок, размышляя. — Больше вы не виделись и не списывались, в универе он не появляется, этой своей подружке не отвечает, преподаватели не знают, где он… — Ага, — эхом отозвался Чуя. Под ложечкой тревожно засосало. Чуе не нравилось, в какую степь двигался этот разговор. Мичизу вытаскивал наружу то тревожащее и страшное, о чём сам Накахара думать вовсе не хотел, от чего на самом деле так упорно убегал. — Знаешь, я расскажу тебе одну историю, — начал Тачи, тяжело выдохнув, будто принял какое-то решение. Он помахал в воздухе рукой, безмолвно стреляя сигарету. Чуя протянул всю пачку и заворожённо следил, как Мичизу подкуривает. Огонёк от зажигалки красиво подсвечивал его оливковую кожу, скрытую в вечерних сумерках. На пирсе медленно, один за другим, зажигались уличные фонари. Это напоминало о другом разговоре на другом пирсе, очень давно, где они с Дазаем впервые вывернули друг другу свои истории. — Я как-то говорил тебе, что у меня остался только отец, в моей родной деревне. Но ты никогда не спрашивал, что случилось с моей мамой, — начал свой рассказ Тачи. — Я ценю, что ты не допытывался, потому что это… больная тема для меня. Но когда ты рассказал о своей маме, я подумал, что честно будет однажды рассказать тоже. И сейчас… эта история придётся как нельзя кстати. — Он стряхнул пепел и вскинул голову к небу. Острый кадык скользнул вверх-вниз от того, как Мичизу сглотнул горькую от табака слюну. — Я единственный ребёнок в семье. Долгожданный, типа. Отец с мамой никогда не были состоятельными людьми, но старались перед моим рождением устроить всё так, чтобы я ни в чём не нуждался. По рассказам отца мама иногда страдала какой-то странной меланхолией, но всё проходило само. Поэтому, после родов, когда меланхолия вернулась, он посчитал, что и это пройдёт со временем. Но всё только ухудшалось. Он мог возвращаться с работы и заставать меня, плачущего, измазанного в дерьме, голодного, а мама просто уходила из дома и бродила с пустым взглядом по деревне. Возвращалась поздно, когда он уже помыл меня, накормил и укладывал спать. Так не могло дальше продолжаться — он это понимал. Но тогда понятия не имели, что такое послеродовая депрессия и депрессия в принципе. Мичизу в очередной раз затянулся, опустил взгляд на свои ботинки и продолжил: — Отец отдал меня на воспитание бабушке, что жила на соседней улице. Ему нужно было продолжать работать, чтобы обеспечивать семью. Он разрывался между двух домов: возвращался к маме, которая была сама не своя, а потом бежал к бабушке, чтобы меня проведать. Со временем он с концами перебрался в дом бабушки — не мог больше выносить пассивность и меланхолию мамы. Он не так уж много рассказывал мне о том периоде, но я примерно представляю, с чем ему приходилось сталкиваться. — Поза Тачи была закрытой, руки сложены перед собой, только правая двигалась вверх-вниз, поднося к губам сигарету. Чуя молча слушал и, кажется, почти не дышал. — Ты должен понимать, в то время понятия не имели, что с таким делать. Отец боялся обращаться к местным врачам, возил её в ближайший город, но всё, что там могли предложить — это упечь её в дурку и напичкать какими-нибудь таблетками. Отец не мог этого допустить. Он не знал, что делать. По деревне пошли слухи, что мама сошла с ума. А слухи в таком маленьком закрытом обществе — страшная сила. — Мичизу достал новую сигарету и чуть не обжёг палец огнём зажигалки. Он выругался, вдохнул и продолжил как ни в чём ни бывало: — Отец практически перестал её навещать, всё время проводил на работе и со мной, в доме бабушки. Родителей у мамы не было, никому до неё не было дела. Даже местные стали обходить дом стороной, что-то там придумывали, всякую ересь, будто там поселился юрэй, воющий по ночам и требующий крови. Даже старейшины деревни поддерживали эти слухи, можешь представить? — В его голосе слышались и боль, и злость — но уже притушенная годами, мыслями и смирением. — Отец собирался найти новую жену, которая могла бы взять на себя заботу обо мне, но не знал, что делать с мамой, как быть. Однажды он очень долго не приходил и не навещал её. Позже он говорил мне, что боялся. Видеть оболочку, оставшуюся от любимой, было правда страшно. — Тачи глубоко затянулся и, встретив наконец взгляд Чуи, проговорил: — Она повесилась в той комнате, где когда-то была моя детская. — Мне очень жаль… — потерянно протянул Накахара, пытаясь осмыслить всё, что ему только что рассказали. И у него, если честно, ни хуя не получалось. — Не стоит, — отрезал Тачи. — Я её даже не помнил. Но прекрасно помню, как злился на отца за бездействие, когда он рассказал мне, как умерла моя мама. Иногда я думаю: а что, если бы ей помогли? В смысле, по-настоящему, нормально помогли. Может быть, она бы была жива. Может быть, она бы присутствовала на моём выпускном из школы, и провожала бы меня на поезд, когда я решил свалить из этой гнилой деревушки. Столько вот этих «может»… Отец так и не женился больше. — Он вновь шумно втянул носом воздух и покачал головой. — Я рассказал это тебе не для того, чтобы переубедить в чём-то. Просто хотел, чтобы ты знал: так тоже бывает. Иногда нам тяжело с теми, кого мы любим. Иногда — невыносимо. И никто не осудит тебя, если ты выберешь себя, развернёшься и уйдёшь. — Ты… — Чуя сглотнул и опустил взгляд, убегая от взора Тачи. — …ты считаешь, он специально меня оттолкнул, чтобы… чтобы что-то с собой сделать? — последние слова он выдавил из себя почти шёпотом. Тревога от звенящих в голове мыслей усиливалась. Он так долго и упорно гнал образы шрамов под бинтами, так часто пытался убедить себя, что это больше не его дело, что ничего не случится, что он должен-должен-должен… — Не знаю, — пожал Мичизу плечами. — Не факт. Но, судя по тому, что ты рассказал, ему правда хуёво. И, может быть, тот разговор — с его колокольни правильный поступок. Оградить близких от самого себя, намеренно причинить им боль… что ж, это тоже выход. Моя мама свой нашла. Теперь пришла очередь Чуи курить сигареты одну за другой, мысленно прокручивая рассказ Мичизу и поведение Осаму. Почему-то он даже не думал о такой опции: что его оттолкнули не потому, что он стал не нужен, с ним что-то не так или по глупой прихоти, а потому, что хотели… защитить от последствий? Может быть, он и знал всё это, просто… правда не хотел ебаться с этим? Он же видел, он же сам говорил, что видел Дазая столько времени, и… Следом, ровно за этой мыслью, пришла злость на Дазая. За то, что сделал выбор за него. Эгоистичный ублюдок он и есть эгоистичный ублюдок, даже если пытается о ком-то позаботиться в своей, извращённой манере. Если всё так, что ж, это кое-что меняет. — Думаешь, стоит его навестить? — тихо спросил Чуя, пялясь на тлеющий огонёк сигареты. Риторический вопрос, но вдруг… что-то путное появится вне его головы. Прямо сейчас, стоя перед Тачи, он словно был каким-то голым и беспомощным. — Что, если он опять меня прогонит? Я ведь не могу… заставить его принять мою помощь. — Ты? Не можешь? — Мичизу залез на мотоцикл и усмехнулся. — В этом мире мало того, что ты не можешь, малыш, — сказал он таким тёплым и мягким тоном, что даже не хотелось привычно пнуть его под зад за тупую кличку. — Я не знаю, тебе придётся решить эту задачку самому. Я всего лишь рассказал историю, взгляд с «другой стороны». — Да уж, ну и подкинул ты мне… прости, но дерьма, — проворчал Накахара. Он тоже сел на свой мотоцикл, чувствуя себя ещё более измотанным, чем прежде. Мичизу прав: он имеет полное право не убиваться о попытки вытащить Осаму из говна, в котором тот оказался. Тем более, оттолкнуть Чую и разорвать отношения — это его осознанное решение, насколько осознанным вообще может быть человек в депрессии. Однако, если что-то всё же случится — Накахара даже в мыслях не рисковал называть вещи своими именами, — он будет корить себя до конца своих дней и не простит. Не уследил, не услышал, не постарался ещё сильнее, не спас. Ровно так же, как он корил себя за смерть мамы. Что может четырнадцатилетний мальчик, напуганный внезапным недомоганием родителя, решивший, что безопаснее не замечать тревожных знаков, которые от него к тому же пытались скрыть? Что может взрослый человек, которого намеренно оттолкнули, испоганили и вымарали при этом любовь, которую он полностью и без остатка подарил? Нельзя заставить кого-то насильно принять помощь. Особенно, если этот кто-то упирается и не хочет. Но никто не мешает Чуе постараться ещё раз. В последний раз. Может быть, хотя бы этот окажется удачным… Может быть, он всё-таки получил шанс на искупление. В последний раз.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!