Глава третья. Дионея

«Dionaea muscipula — насекомоядное растение семейства Росянковые. Захлопывает ловчие створки при прикосновении к чувствительным триггерным волоскам. После активации пасть остаётся закрытой до десяти дней, в течение которых происходит переваривание жертвы.» — "Практическая ботаника. Том II. Хищные растения", изд. Токийский университет, 1991. *** Ута лежал на диване в своей студии, перебирая в руках телефон. Девять вечера — поздно для любопытства, рано для откровений. Он набрал номер. Гудки. Один. Два. Три. Тишина. Затем — лёгкий шорох, едва уловимый вдох. Но никакого голоса. Он мысленно усмехнулся. Разумеется. — Всё ещё не спишь? Пауза. Затем — тук. Один. Чёткий, твёрдый. — Значит, ждёшь. Тук-тук. — Не угадал? — он прикрыл глаза, представляя, как она на другом конце провода сжимает телефон в пальцах. Ещё пауза. — Я хочу тебе кое-что показать. Молчание. — Встретимся завтра. В старом складе у доков — знаешь, где одиннадцатый район граничит с портом? Тук. — Отлично. В одиннадцать. Тишина. Она размышляла, не торопясь с ответом. Сомневалась? Наверняка. Но затем... Тук. Едва уловимый. Он слышал, как в тишине вновь проскользнул её вдох. — Не опаздывай, Арису. Ещё один стук — уже не ответ, а точка в разговоре. Она положила трубку. За окном было тихо. Ни дождя, ни ветра. Лишь далёкий гул города, который никогда не спал. Ута откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Она согласилась. Но не сразу — и эта задержка была интереснее самого согласия. Он выбрал место, назначил время, бросил приманку. Оставалось выяснить, сколько ещё таких вечеров понадобится, чтобы она перестала оглядываться на дверь. *** Одиннадцатый район. Порт. 22:53. Арису пришла раньше. Ута знал это ещё до того, как свернул в переулок, ведущий к заброшенным докам. Он не видел её, не слышал, но чувствовал — лёгкое напряжение в воздухе, тот особый тип тишины, который возникает, когда за тобой наблюдают. Она была где-то рядом, скрытая среди металлических контейнеров, громоздящихся друг на друга. Она не спешила показываться. Ута остановился на широкой площадке, заляпанной мазутом, в окружении искорёженных кранов, ржавого железа и запаха соли. Он повернулся медленно, чуть приподняв подбородок: — Вылезай. Я знаю, что ты здесь. Ни один лишний звук не нарушил тишину. Только через мгновение — лёгкий щелчок: камешек, сорвавшийся с высоты. Ута поднял взгляд. На бетонном выступе старой перегрузочной башни сидела Арису, вписанная в силуэт здания так, что глаз мог её пропустить. Ноги свисали вниз, руки лежали на коленях. Простая чёрная водолазка, потёртые джинсы, массивные ботинки — ничего лишнего. Ни намёка на то, что она воспринимала это иначе, чем деловую встречу. Ута отметил и это. Умная девочка. — Удобно устроилась. Давно сидишь? Она не ответила. Спрыгнула вниз мягко, бесшумно, не теряя равновесия. Ута не шевельнулся. Её взгляд на мгновение задержался на нём, прежде чем скользнуть в сторону — на прибрежные склады, тёмные корабли, скрежет лебёдок. Она не спрашивала, зачем он привёл её сюда. Но вопрос читался в развороте плеч, в том, как она оглядывала территорию — быстро, цепко, запоминая выходы. Ута кивнул вглубь территории: — Пойдём. Они шли молча. Она держалась в пяти шагах позади — достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы успеть уйти. Дистанция, которую Ута не стал сокращать. Не сейчас. На заброшенном складе, где прогнившие ставни дрожали от ветра, а запах металла въедался в кожу, Ута указал на узкую лестницу. Та вела на крышу — скользкую от влажности, с проржавевшими перилами. — Здесь, — коротко сказал он. Арису посмотрела на него, затем наверх. Вопрос стоял в её глазах, но руки уже легли на перила. — Лучшая точка обзора, — пояснил он. — Если хочешь увидеть, а не быть увиденной. Он пропустил её вперёд. Смотрел, как она поднимается: каждый шаг выверен, вес распределён, ни одного лишнего звука. Осторожность, доведённая до рефлекса. Он запоминал. На крыше было прохладно. Морской воздух казался особенно насыщенным железом. Пахло водой, коррозией и чем-то кислым — остатками топлива или ржавчиной, въевшейся в бетон. Внизу, между контейнерами, уже собрались гули. Пятеро. Трое — в центре: один с кагуне, напоминающим скорпионий хвост, другой с массивной мускулатурой, третий — низкий, но с движениями слишком плавными для того, кто не опасен. — Знакомые лица? — спросил Ута тихо. Она покачала головой. — Ну, тогда знакомься, — усмехнулся он. — Это те, кто ищет куинке. Те самые, из-за которых разгромили «Нору». Она напряглась. Глаза чуть сузились. Из темноты появились ещё двое. Один нёс кейс — белый, армированный, с характерной формой, которую не спутать даже в тусклом свете фонаря. Стандартное оборудование CCG. Арису повернулась к нему. Взгляд был прямой: откуда ты это знал? — Клиенты болтливы, — пожал он плечами. — Особенно когда пьяны. И особенно, когда заказывают маски на случай, если что-то пойдёт не так. Она снова посмотрела вниз. Сделка начиналась. Ута собирался добавить что-то ещё, но её ладонь легла ему на губы — холодная, лёгкая. Второй рукой она приложила палец к своим. В глазах — абсолютная сосредоточенность. Ута медленно поднял руки в ироничном жесте капитуляции, но уголки его губ дрогнули. Он догадывался, что будет дальше. Арису сняла серёжки-колокольчики. Движения были точными, экономными — каждое просчитано. Металл блеснул в свете луны и исчез в заднем кармане джинсов. И тогда её зрачки расширились, заполнив радужку до краёв. Это не было адаптацией к темноте. Она слушала. Не просто слышала — впитывала: дыхание, голоса, интонации, скрежет подошв по железу, щелчки защёлки кейса. Всё, что происходило внизу, проходило через неё. Она замерла. Тело, лицо, руки — всё обнулилось, стало функцией одного-единственного процесса. Ута видел это впервые: Итори описывала на словах, но слова не передавали главного. Перед ним сидел инструмент. Живой, точный, нацеленный на единственную задачу — услышать правду, пока та не растворилась в портовом ветре. Минуты текли. Сделка была короткой. Переговоры — шёпотом, но она слышала всё. Когда силуэты окончательно растворились в глубине порта, Арису выдохнула. Её плечи едва заметно опустились — сброс напряжения, не облегчение. Она села на бетон, прислонившись к парапету. Телефон в её руках вспыхнул тусклым голубоватым светом. Пальцы заскользили по экрану — быстро, уверенно. Она набирала сообщение, и по тому, как чуть развернулась, прикрывая экран корпусом, Ута понял: не ему. Плечи чуть подняты, челюсть сжата. Рабочее напряжение, не страх. Он не шевелился. Любопытство зудело под кожей, но он его придержал. Её доверие нарастало тонким слоем — одно неверное движение, и придётся начинать сначала. Арису нажала «отправить» и на мгновение застыла, глядя в темноту поверх заржавевших конструкций. Потом подняла глаза на него. В них не было благодарности. Прямая, трезвая оценка — и ничего больше. Молчание затянулось. Потом Арису встала. Сунула телефон в карман, поправила рукав водолазки и, не оглядываясь, шагнула к лестнице. Ни кивка. Ни жеста. Ни прощания. Ута остался на крыше. Ветер гремел в металле, тянул по бетону запах соли и мазута. Он прислонился к перилам и слушал, как её шаги стихают на лестнице — ровные, лёгкие, ни одного лишнего. Он не был разочарован. Она пришла, потому что он дал ей повод. Осталась, потому что повод оказался настоящим. Ушла — потому что пока ещё могла. Это нормально. Дверь приоткрылась ровно на столько, на сколько он рассчитывал. Ута усмехнулся, поднял воротник и пошёл к выходу. Торопиться некуда. *** Четвёртый район. 17:47. Тени от высоких зданий уже удлинились, окрашивая улицы в холодные сине-серые тона. Воздух был насыщен запахом нагретого за день асфальта и едва уловимой горечью выхлопных газов. Канеки шёл за Тоукой, то и дело замедляясь у мрачных переулков, куда дневной свет заглядывал с неохотой. Возле двери в студию было граффити — чёрное солнце с надписью «HySy ArtMask Studio» и табличка с часами работы. Из окна на них смотрела пара манекенов в жутких масках. Тоука толкнула массивную дверь без стука, и та со скрипом поддалась, впуская их внутрь. Запах ударил в нос сразу — густой, сложный. Кожа, клей, лаки, металл и что-то ещё, чему Канеки не нашёл названия. Что-то, от чего по спине пробежал холодок. Студия оказалась просторнее, чем можно было предположить снаружи. Шахматный пол, стеклянные витрины с масками, головы-манекены на столах и полках. На стене — доска, утыканная фотографиями и вырезками. Рабочий стол завален эскизами, инструментами и обрезками кожи. — Он здесь? — прошептал Канеки, невольно понижая голос. Тоука усмехнулась, закрывая дверь за спиной. — Всегда. Канеки медленно обвёл взглядом помещение. Стены были увешаны масками — десятками. Одни — гротескные, с вытянутыми чертами и неестественно широкими улыбками. Другие — настолько реалистичные, что от них становилось не по себе. Третьи напоминали черепа с застывшими в вечном крике ртами. Манекены, выстроившиеся вдоль дальней стены, несли на себе наполовину законченные маски. — Удивительно, что у него вообще есть клиенты, — пробормотал Канеки, невольно съёживаясь. Тоука фыркнула, скрестив руки на груди. — Не все гули хотят выглядеть дружелюбно. Её взгляд скользнул по маскам, и в нём мелькнуло что-то, что Канеки не смог прочитать. — А он… талантлив. В своём стиле. Канеки подошёл ближе к одному из манекенов, накрытому тканью. Любопытство грызло его изнутри. Он медленно протянул руку, пальцы коснулись грубого материала… И резко дёрнул ткань вниз. — Бууу! Канеки вскрикнул, отпрыгнул назад и, споткнувшись о ножку стула, рухнул на пол. Из-под ткани появилась рука, затем вторая, и наконец из складок материи возник сам Ута, потягиваясь. — Ты с ума сошёл?! — Тоука вздохнула, но в её голосе не было злости, лишь лёгкое раздражение. — Это клиент, а не игрушка. — Прости-прости, не удержался, — сказал он, с лёгкой усмешкой разглядывая Канеки. Тот поспешно поднялся, отряхиваясь. — Так это о тебе говорил господин Йошимура, да? — Ута скользнул по нему взглядом, оценивающим и неторопливым. — Проходи. Снимем мерки. Он сделал паузу и улыбнулся. — Не бойся — я не укушу. Канеки нерешительно подошёл к высокому стулу перед зеркалом в полный рост. Его отражение казалось бледным на фоне затемнённой студии. Ута взял мерную ленту и приблизился. Движения плавные, выверенные — руки мастера, привыкшие к чужим лицам. — Ты, кстати, неплохо держишься, — заметил он, отмеряя расстояние между висками. — Не все на твоём месте вели бы себя так спокойно. — Я стараюсь, — ответил Канеки тихо, чувствуя, как холодные пальцы Уты скользят по его коже. — Он теперь работает в «Антейку», — добавила Тоука, прислонившись к стойке с инструментами. — Господин Йошимура считает, что это пойдёт ему на пользу. — Хм, — Ута задумчиво наматывал ленту. — Ну и как тебе там? Освоился? — Понемногу, — Канеки помедлил. — Там… спокойно. Люди приходят, пьют кофе. Некоторые — странные, но в хорошем смысле. — Странные — это кто? Вопрос прозвучал мимоходом, между замерами. Ута записывал что-то в блокнот и, казалось, спрашивал из вежливости. Канеки чуть замялся. — Ну… Есть одна девушка. Приходит часто, садится у окна. Не разговаривает — вообще. Пишет в телефоне, если нужно что-то сказать. Ута не поднял головы. Только ленту перехватил чуть удобнее. — Сначала я думал, что ей не нравятся люди или что она всех боится, — продолжил Канеки, оглянувшись на Тоуку. — Но через пару встреч мы немного… ну, поговорили. В её формате. Она написала, что я выгляжу «человеком, который умеет слушать». Не уверен, что это похвала. Тоука фыркнула: — Это она тебе комплимент сделала, Канеки. Не привыкай. Канеки чуть смутился, но продолжил: — Как-то раз я спросил, сколько ей лет. Просто для знакомства. Она задумалась, а потом написала: «Я перестала считать зимы с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Сейчас, наверное, двадцать, может, двадцать один. Может, больше». Он пожал плечами: — Не знаю, как к этому относиться. Тоука скрестила руки: — С такими вопросами лучше не лезь. Люди не любят, когда их возраст считают, а гули — тем более. В её голосе прозвучало привычное раздражение, но взгляд, которым она встретилась с Утой, был другим — в нём мелькнула тень сочувствия. Ута вписывал цифры в блокнот. Лицо не изменилось, рука не дрогнула. Четырнадцать. Она не просто перестала считать — она отрезала. Канеки получил этот ответ, потому что не представлял для неё угрозы. Или потому что увидела в нём что-то, чего ей самой не хватало. И то, и другое стоило запомнить. — Не все умеют так честно забывать счёт времени, — хмыкнул он, не отрываясь от записей. — В нашем мире это навык, а не проклятие. Тоука кивнула — не столько ему, сколько своим мыслям. Канеки тихо добавил: — Я не хотел лезть. Просто… она странная. Одинокая. Тоука поджала губы, потом всё же бросила ворчливо: — Ты бы лучше кофе разносил, а не лез к посетителям. — Вы с ней знакомы? — вдруг спросил Канеки, поднимая взгляд на отражение Уты в зеркале. Ута рассмеялся — низко, тихо. — Я знаком со всеми, кто умеет быть интересным, — он отложил блокнот и выпрямился. — Маска будет готова скоро. Когда закончу, принесу в «Антейку». Он взглянул на Канеки, и улыбка на его лице осталась прежней, но глаза стали внимательнее. — Если, конечно, с тобой ничего не случится к тому времени. Канеки почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки. *** Задворки четвёртого района — узкие проходы, граффити на стенах, лестницы между уровнями улиц. Ута шёл привычным маршрутом, не задумываясь о поворотах. Дорогу к собственной студии он мог бы пройти с закрытыми глазами: каждый спуск, каждый угол, каждый запах на своём месте. У дверей студии — тишина. И лёгкий запах дыма. Горький, с примесью вишнёвого табака. Арису стояла, прислонившись к стене. Чёрное платье с мелким красным принтом, объёмный кардиган крупной вязки — тоже красный, яркий на фоне серой стены. Маленькая сумочка с цепочкой в руке, массивные туфли на платформе. Она оделась иначе, чем в доках, и Ута отметил это сразу: в Одиннадцатом она пришла работать, а сюда — по собственному выбору. Сигарета таяла между пальцами. Серёжки тихо звякнули, когда она повернулась к нему. Глаза поймали ржавый отблеск уличного фонаря — оранжевая радужка вспыхнула и погасла. — Привет. Ответа не последовало. Она выдохнула дым, достала телефон из кармана, набрала пару слов и повернула экран к нему: “Информация пригодилась. Контракт закрыт” Ута кивнул. — Рад слышать. Хотя нет, — он чуть улыбнулся, — ты ведь молчишь. Уголок её губ дрогнул. Не улыбка — след от неё. — Хочешь зайти? — спросил он, уже доставая ключ. Арису не двинулась с места. Телефон снова вспыхнул: “Нет. Просто — спасибо.” Ута задержал взгляд на экране. «Спасибо» от неё — это не вежливость. Она не тратила слова, даже напечатанные, на то, что не имело веса. Он повернул ключ в замке и обернулся. — Приятно. Не каждый день меня благодарят за наводку. Арису пожала плечами, затянулась и выдохнула дым в сторону. Лицо оставалось закрытым, но в самом жесте — в том, что она всё ещё стояла здесь, у его двери, хотя дело было сделано — читалось то, что она не стала бы озвучивать. — Если захочешь просто посидеть в тишине — дверь будет не заперта, — сказал он. Она не ответила. Повернулась и пошла, унося с собой запах вишнёвого табака, лаванды и цитруса. Цепочка на сумке тихо звякала в такт шагам. Ута смотрел ей вслед, пока звон серёжек не растворился в вечернем воздухе. Она пришла сама. Не по его приглашению, не по его сценарию — по собственному решению. И ушла так же. Дверь приоткрылась ровно на ещё один градус. Ута толкнул её и вошёл в студию. Торопиться по-прежнему некуда. *** Прошла неделя. Ута возвращался из «Антейку». В руках — ничего. Маску он уже передал. На лице — лёгкая полуулыбка, чуть ироничная, чуть насмешливая. Ему всё ещё вспоминалась сцена, которую он застал в дверях кафе: Тоука, отчитывающая Канеки за слабое тело и задирающая его свитшот, чтобы ткнуть пальцем в отсутствие пресса. Её голос — острый, безжалостный. Канеки — вспыхивающий до корней волос. Ута тогда замер на пороге, глядя прямо на них, с абсолютным отсутствием эмоций на лице. Полная тишина. А потом, с ленивой вежливостью, сказал: — Извините. — Нет... Стой... Не думай ничего такого! — тут же воскликнула Тоука, но в голосе её звучало скорее смущение, чем возмущение. Ута ушёл. Но сцена осталась с ним — маленькая инсталляция, которую хотелось повесить на стену. Теперь он шёл домой через четырнадцатый район — тот, что лежал между Четвёртым и Двадцатым, между студией и кафе. Шёл медленно. Вокруг — вечер. Шумный, но не агрессивный. Свет неона, скользящий по лужам. Запах влаги и горелого масла. Строчки чужих разговоров, обрывки шагов. Всё это было для Уты фоном — привычным ритмом города, который он давно перестал разбирать на части. Именно тогда он её увидел. Сначала — не узнал. Длинная юбка с крупным цветочным принтом, тёмно-зелёный свитер с широким вырезом, ботильоны на невысоком каблуке. Волосы уложены чуть иначе, чем обычно, и даже мальчишеская стрижка выглядела мягче. Макияж — лёгкий, но подчёркивающий скулы и губы. На носу — тёмные очки, несмотря на вечер. Ничего общего с тем, что он привык видеть. Ни массивных платформ, ни чёрного, ни гранжа. Перед ним шла девушка, которая возвращается с прогулки или встречи с подругой — мягкая, неспешная, безопасная. Только когда в свете фонаря промелькнул знакомый профиль — Ута окончательно убедился. Арису. Он остановился. Через пару шагов за ней двигался мужчина. Куртка, капюшон, блеклая походка. На первый взгляд — случайный прохожий на той же траектории. Но ритм выдавал: слишком точный, слишком равномерный. Он держался на одном расстоянии, не обгонял, не замедлялся. Каждый её поворот повторял с лёгким запозданием. На перекрёстке оглянулся не по сторонам — на неё. Когда она замедлилась, он тоже сбавил шаг. Не человек, идущий своей дорогой. Человек, который делал вид, что идёт своей дорогой. Ута знал, как выглядит настоящая случайность. Здесь её не было. И Арису это знала. Она не ускорялась. Напротив — шла чуть медленнее. Иногда оглядывалась, высматривая вывеску или поворот. Иногда поправляла волосы. Двигалась мягко, точно. Всё в её походке говорило одно: она ведёт его. Это была не прогулка. Это была охота. Наряд, макияж, свет, ткань — всё работало. Маска, которая приглашает войти. Свитер, скрывающий тело. Юбка, смягчающая силуэт. Очки, прячущие единственное, что могло бы остановить жертву, — глаза, которые не забудешь, если увидишь. Ута не подошёл. Он стоял и смотрел — с тем тихим удовольствием, с которым смотрят на хорошо поставленную сцену. Мужчина продолжал следовать. Он был уже внутри — внутри ритма, воронки, тени. Даже если бы захотел, не выбрался бы. Арису свернула в пустынный переулок. Мужчина — следом. Ута остался стоять, пока оба силуэта не растворились в темноте. Он улыбнулся. И пошёл дальше.