Глава четвёртая. Половинки

«(Полутёмная сцена. Свет от фонаря режет пространство на чёткие полосы. Лёгкий ветер колышет ткань занавеса.) Он (спокойно, с мягкой улыбкой): Ты видишь жест. Но видишь ли его вторую половину? Она (короткий, сухой шёпот): Тень? (Тишина. Лёгкий звон металла где-то за сценой.) Он: Даже доброта может держать в руках нож. Она (поднимая взгляд): А улыбка — прятать клыки. (Свет гаснет. Удар барабана. Тьма.)» — сцена из пьесы, которую никто никогда не поставил. *** Дождь закончился пару часов назад, но город ещё не высох. Капли стекали по гофрированным крышам, собирались в лужах, заполняли трещины в асфальте. Где-то внизу гудели грузовики, запах мазута и мокрого железа стоял в воздухе плотно, не рассеиваясь. Арису сидела на краю крыши: колени подтянуты, лицо скрыто в капюшоне. Неподвижная, вписанная в контур парапета. Она приходила сюда не в первый раз — Ута это видел по тому, как привычно устроилось её тело на бетоне, по отсутствию осторожности в позе. Чужую крышу так не занимают. Когда послышались тихие шаги и металлический перезвон пряжек, глухо отдавшийся в лужах, Арису не удивилась. Она предложила встретиться здесь — заброшенное здание на окраине шестнадцатого района, промзона, где город сходил на нет. Её территория. Её условия. — Надо признать, ты выбрала живописную точку, — голос тёплый, ленивый. — Грязь, ржавчина, и немного запустения. Классика. Она не обернулась. Достала телефон и без спешки набрала: “Ты звал.” — И ты пришла, — Ута чуть наклонил голову. — Что уже редкость. Она ничего не написала в ответ. — У меня будет встреча, — продолжил он после небольшой паузы. — Неофициальная. В баре. «Хелтер Скелтер», — небрежный жест рукой. “Не люблю посиделки.” — Это не посиделки. Пара бокалов, пара сплетен. И одно необычное присутствие. Ты услышишь кое-что, чего раньше не слышала. Арису скосила глаза в его сторону. Телефон снова заскользил под пальцами. “Если хочешь, чтобы я пошла — так и скажи.” Он усмехнулся. — Хочу. Там будет кое-кто. Тихий, вежливый. Работает в «Антейку». Носит повязку на глазу. “Канеки?” — Его так зовут, да. “Он гуль.” — В каком-то смысле, — уклончиво ответил он. — История мутная. Зато интересная. Пауза. — Итори будет рада тебе. У неё хорошая память и длинный язык. Ренджи тоже — ты с ним знакома. Арису молчала, глядя на город. Где-то внизу мигали неоновые огни. Она знала, что в их мире информация — единственное оружие, способное защитить. А Ута знал, чем её заинтересовать. “Когда?” — Послезавтра. Вечером. Если хочешь — я зайду за тобой. Он не настаивал. Сказал это спокойно, между делом. Но вопрос нёс в себе второй слой: где она живёт, как близко можно подойти. “Не стоит.” Он кивнул. — Тогда встретимся в квартале от бара. Там, где раньше был старый книжный. “Я подумаю.” Телефон исчез в кармане. Куртка заскрипела. Арису спрыгнула с парапета на лестничную клетку, ведущую внутрь здания, и через секунду её поглотила темнота. Ута не стал останавливать. Слушал, как её шаги стихают внизу — лёгкие, уверенные, знающие каждую ступень. Она двигалась по этому зданию так, как он двигался по своей студии. Деталь, которую стоило запомнить. Он усмехнулся и направился к лестнице. *** Вечер выдался сухой, но воздух держал в себе привкус электричества и гари. Арису стояла под старым фонарём, опершись плечом о стену. Сигарета горела между пальцами ровным вишнёвым огоньком. Пришла чуть раньше — ровно на одну сигарету. Достаточно, чтобы успеть подумать. И, если понадобится, уйти. Жакет в тёмно-бордовую клетку — тартан, укороченный крой, ремни с пряжками на рукавах — сидел на ней с той дерзостью, которую не подделаешь. Под ним — ничего лишнего, только чёрная ткань, обрезанная высоко. Широкие чёрные брюки, тяжёлые мартинсы с коллажем из вырезанных букв и газетных клочьев на бордовой коже. Миниатюрный клатч зажат в руке. Из украшений — серьги-бубенчики, тихо звякнувшие, когда она повернула голову на звук шагов. Ута вышел из-за угла, не торопясь. Остановился в паре шагов и окинул её взглядом — внимательным, профессиональным. — Вишнёвый, — сказал он, кивнув на сигарету. — Всегда узнаю тебя по дыму. “Это граница. Кто подходит слишком близко — остаётся с запахом.” Ута усмехнулся. — Учту. Арису затянулась и выдохнула дым в сторону. Её взгляд прошёлся по нему — задержался на татуировке на шее, на кольцах, на массивных ботинках. — Ты пришла, — заметил он. “Я обещала подумать.” — И подумала. Что ж, уже кое-что. Он шагнул ближе и опустил взгляд на её ноги. — Мартинсы, — произнёс он с тем выражением, с каким другие люди говорят «здравствуйте». — Это Вествуд? “Коллаборация. Лимитка.” — Мои соболезнования всем, кто не успел. Арису затушила сигарету о стену — аккуратно, привычным жестом — и убрала окурок. Потом повернулась к нему. Кивок. Короткий, собранный: готова. — Тогда пойдём, — сказал Ута и двинулся вперёд, чуть сбавив шаг, чтобы она шла рядом, а не позади. Арису пристроилась сбоку. Не вплотную — на расстоянии ладони. Достаточно близко, чтобы это было заявлением, достаточно далеко, чтобы не быть уступкой. Ута принял дистанцию без комментариев. Бубенчики тихо позвякивали в такт шагам, пока они шли в сторону бара — через тёмный квартал, мимо закрытых витрин и фонарей, работающих через один. *** Табличка на двери гласила: "CLOSED." Ута даже не замедлил шаг. Пальцы скользнули по ручке привычно — замок щёлкнул и поддался. Бар был пуст. Но не мёртв. Внутри пахло пылью, алкоголем и древесиной. Музыки не было — только потолочный вентилятор лениво гонял тёплый воздух. Итори сидела на стойке — не за ней, а на ней. Босые ноги свисали, пятки постукивали по дереву в неритмичном темпе. Волосы рассыпаны по плечам, в руке — бокал, в котором она что-то задумчиво покручивала. Увидев Уту, она оживилась. — Смотри-ка, сам мастер масок пожаловал, — она соскочила на пол и тут же протянула руку. — Принёс? — Разумеется, — Ута вытащил из глубокого кармана маску. Мягкую, бледную. Лицо старухи: морщины, впалые щёки, губы ниточкой. Итори прижала её к себе и тихо хихикнула — в глазах вспыхнул тот самый азарт, который у неё появлялся перед хорошей пакостью. — Хочу напугать его. — Я заметил. Арису вошла следом. Взгляд прошёлся по бару — быстро, цепко, отсекая лишнее. Стойка, выходы, зеркала за полками, тёмный угол у дальней стены. Она считала пространство так, как считала любое новое помещение: сначала — безопасность, потом — всё остальное. Итори заметила её не сразу. А когда заметила — замерла на секунду, всё ещё держа маску в руках. Потом медленно опустила её на стойку. — О-оу, — произнесла она, чуть вытянув гласную. — Значит, вот ты какая. Ута не вмешался. Отступил на полшага, давая им пространство. Арису подошла ближе. Кивнула — коротко, без суеты. Достала телефон, набрала и повернула экран: "Мы раньше не встречались. Но я о тебе слышала.” — Правда? — Итори рассмеялась, коротко и звонко. — Льстишь мне, малышка. Приятно. А ты — «Эхо», да? "Я не в восторге от прозвища. Можешь звать просто Арису.” Итори прищурилась. Улыбка осталась, но за ней проступило другое — оценка. Она смотрела на Арису так, как смотрят на человека, работающего на том же поле: с интересом и без снисхождения. — Мне уже нравится, — она обернулась к Уте. — Острая. Ута чуть качнул головой, не комментируя. Ему было интереснее наблюдать, чем участвовать. Две женщины, которые зарабатывают на чужих секретах, — только одна делает это голосом, а другая молчанием. И вторая не уступала ни сантиметра. — Тебе идёт тишина, — сказала Итори, облокотившись на стойку. — У других она звучит неловко. У тебя — нет. "У меня с детства преимущество.” Ответ появился быстро. Итори прочитала, подняла брови — и рассмеялась, на этот раз искренне. — Прелесть, — она толкнула маску в сторону, освобождая место на стойке. — Тебе точно понравится мой бар. Он тоже умеет молчать, когда надо. — Потом повернулась к Уте: — Ждём мальчиков. Будет весело. Она нырнула за стойку и начала расставлять бокалы. Маска старухи осталась лежать рядом — в ожидании своего момента. *** Шаги в коридоре были слышны ещё до того, как щёлкнул замок. Два ритма: один — размеренный, тяжёлый, второй — чуть торопливый, неуверенный. Дверь открылась. Первым вошёл Ренджи — высокий, прямой, с привычной отстранённостью в лице. Чёрная футболка с выцветшим принтом, растрёпанные волосы. В движениях — ни спешки, ни позы, только уверенная тяжесть человека, которому не нужно ничего доказывать. Канеки шёл позади. Чуть сутулясь, стараясь занять поменьше места. Белая сорочка на нём казалась слишком чистой для этого полутёмного бара, а повязка на глазу — слишком заметной. — Они внутри, — коротко сказал Ренджи. — А, понятно, — Канеки кивнул, больше себе, чем кому-то ещё. Сжал ремень сумки, огляделся, пытаясь привыкнуть к теням. Ута прищурился. Арису рядом не изменилась в позе, но её неподвижность стала другой — собранной, внимательной. Канеки успел только моргнуть. Визг — резкий, детский — ударил по ушам. Из полумрака на него вынырнула гротескная морда: перекошенный рот, чёрные дыры глазниц, тонкие пальцы, вцепившиеся в маску. Канеки вскрикнул и отшатнулся, споткнулся о ножку стула и едва удержался на ногах. Ренджи коротко вздохнул — устало, привычно. Ута не двинулся. Арису чуть склонила голову. Бровь приподнялась. Взгляд прошёлся по Итори, по вырезу маски, по пустым глазницам — и остановился на Уте. В нём читалось одно: ты знал, что она это сделает. Ута ответил едва заметным движением век. Знал. Итори стянула маску, тряхнула волосами и рассмеялась — звонко, довольно. — Видели его лицо? Бесценно. — Итори, — сухо бросил Ренджи. Она махнула рукой, уже переключившись на Канеки: — Мальчик с повязкой из «Антейку»! Я слышала о тебе. Канеки пробормотал что-то невнятное, щёки залились краской. Он отвёл взгляд, пытаясь справиться с собой. Арису повернула голову в его сторону и коротко кивнула. Спокойно, мягко — с теплом, которого Ута от неё не ожидал. Не для него. Не для Итори. Для мальчишки, который стоял посреди бара, растерянный и уязвимый. Ута отметил. Не прокомментировал — даже мысленно. Просто сохранил. Итори уже хозяйничала за стойкой: свет ожил, бокалы выстроились в ряд, по дереву скользнуло полотенце. Она кивнула Канеки на свободный стул: — Расслабься, малыш. Здесь всё шумит только для вида, а на деле — тихо. Канеки послушался, сел чуть в стороне от Уты. Ренджи остался у стены — спокойный, немногословный. Арису устроилась у края стойки, подпёрла щёку ладонью — внешне расслабленная, безразличная. Но бубенчик на серьге не звякнул ни разу: она держала голову неподвижно. Слушала. Итори подняла бокал, покрутила его в пальцах. — Значит, «Антейку»? Кофе, уют, приличия. Резкий контраст с этим местом. Как тебе тут? — Я... впервые в таком месте, — признался Канеки, запнувшись. — Никто бы не догадался, — сказал Ута. — Держишься, будто этот стул — твой давний знакомый. Ренджи бросил на него короткий взгляд. Ута ответил лёгкой улыбкой. Итори облокотилась на стойку и посмотрела на Ренджи: — Рассказывай. Как там ваш Двадцатый? Всё ещё воображает, что приличный? — Работы хватает, — ответил он. — Живой квартал. — Живой, — хмыкнула она. — Скажи спасибо, что Ренчик вовремя ушёл из Четвёртого, когда Йошимура забрал его под крыло. А то район из-за вашей «дружбы» буквально дымился. — Мы были моложе, — задумчиво заметил Ута. — И глупее, — добавил Ренджи. — Глупость — это просто честность без надзора, — Ута постучал ногтем по стойке. — Скучаю по временам, когда всё решалось быстрее. Арису слушала не двигаясь. Но когда Итори упомянула Четвёртый район, её взгляд сместился к Уте — не быстро, не резко, а с той медленной точностью, с которой разворачивают карту и находят нужную точку. Задержался на секунду дольше, чем требовал разговор. Потом вернулся к бокалу. Ута поймал этот взгляд. Списал на любопытство к его прошлому. Лестно. — Не слушай их, малыш, — Итори фыркнула, переводя взгляд на Канеки. — Стариковское нытьё. — Господин Йомо... он всегда поддерживал меня, — неловко улыбнулся Канеки, сжав пальцы на коленях. — Без него всё было бы куда сложнее. Ренджи едва заметно кивнул — на его языке это означало «не за что». — Прелесть какая! — Итори расцвела. — Добрый, вежливый, благодарный. Среди гулей — вымирающий вид. Держись за него, Ренчик. — Он и сам держится, — спокойно отозвался Ренджи. Итори щёлкнула выключателем лампы под стойкой и расставила перед каждым чистый бокал. Перед Канеки — тоже, но с паузой. — Здесь можно не притворяться. Никому это не интересно. Она потянулась за бутылкой и наклонила её над бокалом Канеки. Густая тёмно-красная жидкость потекла тонкой струйкой. — Э-э... нет, спасибо. Я ещё несовершеннолетний, — он натянуто улыбнулся и подвинул бокал обратно. — Расслабься, малыш. Это не алкоголь. И прежде чем он успел возразить, Итори опрокинула бокал. Жидкость скользнула по его щеке, упала на воротник белой рубашки. Какуган отозвался мгновенно — радужка вспыхнула алым, склера потемнела. Канеки застыл. На лице — только парализующее осознание: она действительно это сделала. Арису выпрямилась. Взгляд стал острее, сосредоточеннее — она смотрела на глаз Канеки, на красное в тёмном, и в этом внимании не было ни брезгливости, ни страха. Интерес. Живой, мгновенный. — Итори, это было невежливо, — заметил Ута. Голос спокойный, в нём — лёгкая ирония, ни намёка на осуждение. Та усмехнулась и протянула Канеки чистое полотенце: — Здесь не нужно ничего прятать. Канеки выдохнул, сжал пальцами ткань и кивнул, всё ещё растерянный. Никто не посмеялся, не бросил резких слов. Тишина вокруг стала мягче. Итори покрутила бутылку в пальцах и заговорила другим тоном — ниже, глуше: — В этом городе легенды растут быстрее, чем сорняки. Ты слышал про одноглазого гуля? Канеки растерянно качнул головой. — А... кроме меня есть ещё полу-гули? — Хочешь узнать? — Итори наклонилась вперёд, скрестив пальцы на стойке. Он кивнул. Итори рассказывала негромко, без спешки — редкие гибриды, жестокая биология, закон, по которому такой ребёнок — исключение, а не правило. Слухи о том, что где-то по переулкам ходит одноглазый. Что он сильнее чистокровных. Что встречи с ним никогда не заканчивались хорошо. В её голосе ирония мешалась с чем-то вкрадчивым, и от этого городская сказка звучала опаснее, чем если бы она пугала напрямую. Канеки слушал неподвижно. Пальцы мяли край полотенца, взгляд метался между Итори и столешницей. — Слухи легко вспыхивают, — негромко произнёс Ута. — Кто-то может решить, что именно ты — тот самый «одноглазый». Арису не пошевелилась. Но Ута краем зрения уловил, как её пальцы на ножке бокала остановились — на долю секунды, не дольше. Тихий официант из «Антейку» — одноглазый гуль. Информация легла на место, и Арису приняла её без единого жеста. — Легенда старая, — Итори качнула бокал. — Слишком долго была темой номер один. — А... о ком тогда говорят сейчас? — спросил Канеки. Итори рассмеялась и ткнула пальцем ему в грудь: — Сам догадайся! О другом знаменитом одноглазом — Канеки Кене. Сплетники каждый день выдумывают про тебя новые истории. Особенно после загадочной смерти Камиширо Ризе. Арису замерла. Это длилось мгновение — не дольше вдоха. Рука на бокале, поза, наклон головы — всё осталось прежним. Но что-то неуловимо изменилось, и Ута это поймал. Деталь, которая не вписывалась в рисунок. — Загадочной? — Канеки поднял растерянный взгляд. — Но ведь... это был несчастный случай. — Итори, — тихо, но твёрдо бросил Ренджи. Она его проигнорировала. Подалась ближе, улыбка стала тоньше: — Уверен? Ты ведь был там, Канеки. Разве это похоже на случайность? Канеки опустил голову. — Я... стал гулем только потому, что оказался не в то время, не в том месте... — Или потому, что тебя туда привели, — Итори не отступала. — Чтобы поймать её. Ренджи коротко вздохнул: — Господин Йошимура просил молчать о деталях. Не для того, чтобы скрыть правду, а чтобы уберечь тебя, Канеки. Тебе и так досталось. Арису смотрела на Канеки. Лицо оставалось закрытым, но тепло, с которым она кивнула ему в начале вечера, не исчезло — оно ушло глубже, туда, где Ута не мог его прочитать. Канеки поднял глаза. Голос дрогнул, но прозвучал твёрже, чем он сам ожидал: — Кто это сделал? Итори прищурилась. — Допустим, ты узнаешь. Что тогда, малыш? Решишь поиграть в героя? Он замолчал. Потом тихо, без нажима: — Я хочу понять. Просто понять. Итори отступила на полшага, качнула бокалом: — Понимание дорого стоит. Информация — не бесплатна. Пауза. Потом она склонилась ближе, голос стал мягче и опаснее: — К тебе ведь недавно заходил Гурман. Цукияма Шуу. Добудь для меня кое-что — информацию о «ресторане». Сделаешь — расскажу больше. У стены Ренджи тихо вздохнул. Арису не пошевелилась. Поза расслабленная, взгляд скользит по полумраку. Но Ута видел: она не расслаблена. Она работает. Перебирает, связывает, откладывает. За весь вечер она не написала ни одного сообщения, не задала ни одного вопроса — и при этом унесёт отсюда больше, чем кто-либо из присутствующих. Итори выпрямилась и улыбнулась, переключаясь на бокалы и лёгкую болтовню, — будто не она только что втянула мальчишку в опасную сделку. Ута смотрел на Арису. Её замирание при имени Ризе, её взгляд при упоминании Четвёртого района, её тепло к Канеки — всё это были фрагменты, которые пока не складывались в целое. Но Ута умел ждать. Он знал, что за спокойным фасадом что-то есть. Что-то, до чего он ещё не добрался. И это его устраивало. Пока.